Городок, где всё было как прежде. Почти

   В одном старинном городке каждое утро начиналось со звона колоколов. Первым подавал голос маленький колокол на ратуше. За ним откликался медный колокол пекарни — с лёгкой хрипотцой, словно он только что проснулся и ещё не успел откашляться. А последним вступал большой колокол на площади, и тогда городок просыпался окончательно.
   Впрочем, господин Брум просыпался гораздо раньше. Он был пекарем и пёк такие замечательные булочки с корицей, что жители соседних деревень иногда нарочно выбирали дорогу через городок, хотя это прибавляло к их пути добрых полчаса.
Каждое утро Брум открывал ставни, доставал из печи румяные караваи и выставлял на подоконник три булочки для тех, кто проходил мимо слишком рано, чтобы успеть позавтракать. Булочки исчезали ещё до первого колокола.
   На соседней улице жил часовщик Теодор.
В его мастерской тикало столько часов, что посетители невольно начинали разговаривать в такт маятникам. Теодор умел чинить всё, что имело стрелки, пружины или хотя бы отдалённое намерение показывать время.
Однажды он починил даже солнечные часы. Правда, для этого пришлось пересадить старую яблоню, которая заслоняла им солнце.
Садовник долго ходил вокруг дерева, почёсывая затылок.
— Ей ведь уже сорок лет, господин Теодор!
— Прекрасный возраст для путешествий, — заметил часовщик.
— Но яблони не путешествуют!
— Эта будет первой.
Яблоню пересадили. К удивлению всех, она прекрасно перенесла переезд, а на следующий год зацвела так пышно, что Теодору пришлось повесить на двери мастерской табличку: «ЧАСЫ ЧИНЮ. ДЕРЕВЬЯ НЕ ПЕРЕСАЖИВАЮ».
   Через площадь от пекарни находилась сапожная мастерская господина Густава. Там пахло кожей, воском и свежими деревянными стружками. На полках стояли башмаки всех размеров, а над рабочим столом висела связка разноцветных шнурков.
Густав был человеком немногословным. Он мог целый день просидеть над парой сапог, почти не поднимая головы, зато под вечер произнести какую-нибудь совершенно неожиданную фразу.
Например:
— Интересно, а дождь знает, куда падает?
И снова принимался за работу. Никто особенно не удивлялся. К странностям сапожника давно привыкли.
   На другой стороне площади, в доме с голубыми ставнями, жила госпожа Лотта.
Она любила цветы, музыку и порядок, но не обязательно в таком порядке. На её подоконниках цвела герань, в шкафу хранились аккуратно сложенные нотные тетради, а на стене висел портрет двоюродной тётушки, которая когда-то играла в оркестре.
Под портретом, в длинном бархатном футляре, лежала серебристая флейта. Лотта иногда открывала футляр, проводила пальцем по прохладному металлу и осторожно закрывала его.
— Когда-нибудь, — говорила она. И отправлялась поливать цветы.
   Так и жил городок. Весной здесь пахло мокрой землёй и цветущими яблонями, летом — нагретой черепицей и свежим хлебом, осенью ветер гонял по мостовой листья, а зимой снег собирался на крышах мягкими белыми шапками.
Жители любили свои дома, своё ремесло и друг друга — хотя, разумеется, не всегда в равной степени.
   И всё же однажды в городке наступила необыкновенно тихая осень.
Началась она с дождей. Они шли несколько дней подряд. Не сильные, не холодные, а какие-то задумчивые. То принимались шелестеть по крышам, то стихали, оставляя на оконных стёклах длинные прозрачные дорожки.
   Господин Брум по-прежнему вставал затемно и пёк хлеб. Тесто послушно поднималось, корочка получалась румяной, а булочки с корицей исчезали с подоконника так же быстро, как всегда.
Но однажды утром пекарь задержался у печи.
Всё было готово: мука просеяна, тесто вымешано, корицу он растёр ещё с вечера. Брум знал каждое движение своих рук наперёд. И вдруг ему совершенно не захотелось ничего делать.
   Он сел на низкую скамейку, послушал дождь, отломил кусочек булочки и задумчиво прожевал. Булочка была превосходной. Как всегда.
Брум вздохнул.
   Он любил свою пекарню, запах свежего хлеба, тёплую муку на ладонях, довольные лица покупателей. И всё же в это утро ему было немного грустно, а хотелось только сидеть возле печи и смотреть на огонь.
Так он и сделал. Когда пришло время открывать лавку, Брум поднялся, распахнул ставни и принялся за обычные дела.
   В мастерской Теодора дождь звучал иначе.
Капли постукивали по жестяному подоконнику, иногда попадали в водосточную трубу, и тогда раздавался низкий, чуть гулкий звук, напоминавший часовщику старинные напольные часы из дома его деда.
   В тот день Теодор закончил работу раньше обычного. Последние починенные часы он завернул в мягкую ткань, убрал инструменты и подошёл к большому шкафу.
В шкафу хранились сотни деталей: медные колёсики, пружины, стрелки, крошечные винтики, шестерёнки, стеклянные трубочки и вещицы, назначение которых Теодор уже не помнил.
   Обычно он любил перебирать их, представлять, к какому механизму они могли бы подойти. Но сегодня, открыв ящик, только посмотрел на содержимое и закрыл его. Потом открыл другой. И тоже закрыл.
Ничего не хотелось.
   Теодор снял очки и подошёл к окну. За стеклом мокла пересаженная яблоня. Её ветви почти обнажились, и только несколько жёлтых листьев ещё держались на тонких черешках.
Ветер качнул ветку. Один лист оторвался, немного покружился и опустился на мокрую дорожку. Теодор долго смотрел ему вслед. Затем зажёг лампу и сел в кресло. Часы тикали, дождь шёл, а вечер постепенно наполнял мастерскую сумерками.
И Теодору было немного одиноко.Он подумал, не сходить ли к Бруму выпить чаю, но представил тёплую пекарню, разговоры, запах корицы — и понял, что сегодня ему не хочется даже этого и остался дома.
   На следующий день дождь прекратился. Над крышами раздвинулись облака, и в узкую щель между ними заглянуло солнце.Первым его заметил садовник. Он вышел осмотреть клумбы возле фонтана и обнаружил, что на одном из кустов после дождя распустился крошечный белый цветок.
Садовник присел рядом.
— Надо же, — пробормотал он. — А я думал, ты уже закончил.
Он осторожно коснулся влажного листа. Потом поднялся, оглядел сад и почувствовал желание заняться чем-нибудь совершенно другим. Не подрезать кусты, не собирать листья и не рыхлить землю.Ему захотелось посадить дерево. Какое именно и куда — он ещё не знал. Но мысль была такой приятной, что садовник отправился домой за старым альбомом с рисунками растений.
   В то же утро сапожник Густав сидел за рабочим столом и подбивал каблук. Тук. Тук-тук. Тук.
   Он работал неторопливо, прислушиваясь к каждому удару молотка. И вдруг в голове у Густава совершенно отчётливо прозвучало:
«По крыше дождь прошёл в зелёных башмаках...»
Сапожник замер.
— В зелёных? — переспросил он сам себя.
Подумал.
— А почему бы и нет?
Он огляделся в поисках бумаги. Бумаги не оказалось. Зато перед ним лежала новая подошва. Густав взял карандаш и записал строчку. Перечитал. Ему понравилось.
Он снова взял молоток. Тук. Тук-тук. Тук.
«И потерял свой зонтик где-то в облаках».
Густав довольно хмыкнул и записал вторую строчку на другой подошве.
Теперь у него было стихотворение. Правда, очень короткое. Но почему-то от этого ему стало так весело, что он даже начал насвистывать.
   Госпожа Лотта в тот день закончила уборку, полила цветы и собиралась заварить чай, когда взгляд её упал на бархатный футляр под портретом тётушки. Она открыла его. Флейта лежала на мягкой подкладке, поблёскивая серебристыми клапанами.
Лотта осторожно взяла инструмент, поднесла к губам, но тут же опустила.
— Нет, пожалуй.
Она уже собиралась убрать флейту, однако задержалась, провела пальцами по клапанам и попробовала ещё раз.
Раздался звук, похожий на чихание очень маленького дракона.
Лотта вздрогнула. Посмотрела на флейту. Потом на портрет тётушки. И рассмеялась.
— Ах, тётушка, если бы вы только слышали!
Она попробовала ещё раз. Дракон чихнул громче. С третьей попытки он, кажется, простудился окончательно.
Из соседнего сада донёсся смех.
— Это вы, господин садовник?
— Простите, госпожа Лотта! Я не над вами. Просто мой кот сейчас чихнул, и я сперва не понял, кто из вас!
На заборе сидел полосатый кот и смотрел на неё с выражением крайнего неодобрения.
— Что ж, — сказала Лотта, — по крайней мере, у нас уже получается дуэт.
Она снова поднесла флейту к губам. Кот спрыгнул с забора и удалился.
— Не ценитель, — заключила госпожа Лотта.
   А Теодор тем временем работал в мастерской.
   Утром он выполнил несколько заказов, починил карманные часы бургомистра и заменил пружину в старинном будильнике. Работа шла легко. Но когда последний посетитель ушёл, в мастерской снова стало тихо.Теодор подошёл к шкафу и открыл нижний ящик, где лежали вещи, до которых руки не доходили уже много лет. Среди них обнаружилась маленькая медная птица. У птицы не хватало одного крыла.Он повертел её в руках и заметил на спинке крошечное отверстие. Теодор взял со стола тонкий штифт. Тот подошёл. Птица слегка качнула головой.Часовщик замер. Потом нашёл маленькую пружинку и осторожно закрепил её внутри.Птица клюнула стол. Раз. Другой. Третий.
Теодор тихонько рассмеялся. Ему захотелось посмотреть, что ещё можно сделать с этой забавной вещицей.
   Он открыл другой ящик, достал крошечное колёсико, потом ещё одно. Вскоре на столе лежала целая россыпь деталей.Теодор уже не думал, для чего они предназначались прежде. Ему было интересно, что получится, если соединить вот эти две. А потом добавить третью. А потом... Он даже не заметил, как наступил вечер.
   Утром следующего дня господин Брум проснулся раньше обычного. Он лежал в постели и прислушивался к тому, как за окном просыпается город: хлопнула ставня, по мостовой простучали копыта, заговорили первые прохожие. И вдруг ему захотелось испечь что-нибудь новое. В голове возникла удивительно ясная мысль: а что, если добавить к корице немного апельсиновой цедры?
Брум даже сел на кровати.
— Апельсиновой! — произнёс он вслух.
И засмеялся.
Через несколько минут он уже растирал в ступке корицу с тонкими золотистыми полосками цедры. Запах получился таким неожиданным, что пекарь на мгновение закрыл глаза. Ему представился далёкий солнечный сад.
Он замесил тесто, раскатал, посыпал душистой смесью. А затем попробовал свернуть булочки не привычными завитками, а маленькими ракушками.
Одна ракушка вышла кривоватой. Другая раскрылась с одного края. Третья оказалась такой красивой, что Брум долго рассматривал её, прежде чем отправить в печь.
Когда булочки испеклись, пекарня наполнилась удивительным ароматом.
Брум отломил кусочек. Попробовал. Вкус оказался совершенно непривычным. Пекарь медленно прожевал, отломил ещё кусочек и рассмеялся. Так весело, что проходивший мимо сапожник Густав остановился у окна.
— Что случилось, господин Брум?
— Кажется, я только что побывал в апельсиновом саду!
— Не выходя из пекарни?
— Именно!
Густав задумался.
— Любопытно. А можно мне тоже?
   К вечеру у пекарни собралась небольшая компания.
Густав зашёл за новой парой шнурков, которую Брум обещал передать ему от знакомого торговца, но задержался за чашкой чая. Госпожа Лотта принесла пекарю нотную тетрадь, случайно оставленную его племянником, а Теодор заглянул по дороге домой — ему захотелось показать кому-нибудь медную птицу.
Бургомистр оказался здесь же: он зашёл за хлебом к ужину.
Брум вынес корзину с новыми булочками.
— Угощайтесь!
Пока гости пробовали выпечку, Теодор поставил на стол свою птицу и повернул ключ.
Птица качнула головой. Потом клюнула. Раз. Другой. Третий.
Госпожа Лотта ахнула.
— Какая прелесть!
Густав наклонился ближе.
— А она умеет танцевать?
— Пока нет, — ответил Теодор.
Он посмотрел на птицу. Потом на сапожника.
— Но, пожалуй, это интересная мысль.
— А под музыку? — предложила Лотта. — Если вы не против, я попробую.
— Конечно! — воскликнул Брум.
Лотта поднесла флейту к губам. Над столом раздалось знакомое драконье чихание.
Все расхохотались. Даже бургомистр.
Но Лотта не смутилась. Она попробовала ещё раз. Звук получился длиннее и мягче. Потом ещё. И вдруг из флейты вырвалась чистая, светлая нота. Лотта замерла. Осторожно повторила её. Получилось! Она заиграла дальше — пока ещё неуверенно, иногда сбиваясь, но с таким удовольствием, что вскоре все притихли.
А Теодор заметил, что медная птица покачивает головой почти в такт. Он повернул маленький винтик. Птица клюнула быстрее. Потом медленнее. И вдруг начала двигаться так, словно действительно танцевала.
— Смотрите! — воскликнул Густав.
Лотта рассмеялась, не успев убрать флейту от губ. Получился совершенно новый звук.
На этот раз дракон, кажется, хихикнул.
   Когда стемнело, гости разошлись.
Брум убрал со стола пустые чашки. Густав отправился записывать новую строчку, пришедшую ему в голову во время музыки. Госпожа Лотта бережно уложила флейту в футляр. А Теодор вернулся в мастерскую и поставил медную птицу на подоконник.
За окном качалась на ветру яблоня. Часы тикали. Городок постепенно засыпал.
Теодор посмотрел на рабочий стол, где ещё оставались разбросанные детали. Ему хотелось продолжить работу. И одновременно совсем не хотелось. Он улыбнулся и погасил лампу.
   А на следующее утро, когда первые солнечные лучи проникли в мастерскую, медная птица вдруг качнула головой.Совсем чуть-чуть.Словно собиралась что-то сказать.
Но передумала.И просто стала смотреть в окно.