В объятиях вечности - роман

 Самсон  Гелхвидзе - В ОБЪЯТИЯХ ВЕЧНОСТИ – (РОМАН)

Пролог.
Там, где горы разговаривают с человеком

В Пшави человек с детства привыкает смотреть вверх. Здесь горы не просто окружают селения, не только заслоняют горизонт и определяют дорогу, по которой приходится идти из одного аула в другой. Они присутствуют в самой жизни горцев, в их привычках, преданиях, песнях и даже в молчании. Их суровые склоны принимают на себя первые лучи солнца, а к вечеру, когда ущелья наполняются синеватой тенью, кажется, будто вершины медленно погружаются в глубокие думы, недоступные человеку.
Река Арагви несёт свои воды среди камней, шумит на перекатах и вдруг становится тише там, где ущелье расширяется и уступает место небольшим долинам. По склонам разбросаны дома, сложенные из камня и дерева. Над крышами поднимается дым очагов, по узким тропам движутся люди и животные, а ветер приносит запах влажной земли, травы и дыма. Жизнь здесь никогда не была лёгкой. Зима могла надолго отрезать селение от внешнего мира, весенние потоки смывали мостки, а дорога через горы порой требовала от человека не столько силы, сколько терпения и мужества.
Но у этих мест была своя красота, не нуждавшаяся в похвале. Её нельзя было измерить богатством домов или удобством дорог. Она заключалась в строгом достоинстве людей, в их привязанности к родной земле, в памяти о предках, в уважении к слову и в той особой свободе, которую горец ощущал, оставаясь наедине с вершинами.
В одном из таких селений, среди гор Пшави, находился Чаргали. Небольшой мир, где новости переходили из дома в дом быстрее, чем путник успевал подняться по тропе, где знали историю каждой семьи и где старые рассказы не исчезали вместе с теми, кто их впервые произнёс. Здесь прошлое не лежало в книгах, отделённое от настоящего несколькими столетиями. Оно продолжало жить в голосах стариков, в семейных преданиях, в обычаях и в песнях, которые люди помнили с детства.
Именно в этом мире появился человек, которому предстояло однажды услышать в шуме гор не только голос родины, но и вопросы, обращённые ко всему человечеству.
Он не родился знаменитым. В его детстве не было ничего, что заранее обещало бы будущую славу. Он рос среди обычных забот горной семьи, видел тяжёлый труд взрослых, слушал разговоры у очага, наблюдал за сменой времён года и постепенно узнавал ту жизнь, которая позднее станет главным источником его поэзии. Никто не мог тогда предположить, что мальчик из Чаргали сумеет выразить в стихах не только характер своего народа, но и глубокие противоречия человеческой души.
Его звали Лука Разикашвили.
Много лет спустя Грузия узнает его под именем Важа-Пшавела. Его произведения будут читать люди, никогда не бывавшие в Пшави, а герои его поэм станут спорить с совестью, традицией и самим временем. В его строках заговорят горы, леса и реки, но за этим голосом природы всегда будет слышен голос человека — гордого, свободолюбивого, способного на сострадание и готового остаться в одиночестве, если этого потребует правда.
Однако до всего этого была жизнь, ещё не знавшая ни литературных наград, ни признания, ни горьких разочарований. Были родительский дом, горные тропы, первые впечатления и первые вопросы, на которые мальчик не всегда находил ответы. Был мир, в котором добро и жестокость могли соседствовать, а старинный обычай порой оказывался сильнее человеческого милосердия.
Чтобы понять поэта, необходимо вернуться туда, где начиналась его жизнь. Не к памятникам и не к страницам учебников, а в маленькое горное селение, к дому, в котором звучали голоса его родителей, где за вечерней трапезой рассказывали старые истории и где за окном начинались склоны, уходившие к самым облакам.
Там, среди гор, начиналась судьба человека, которому предстояло доказать, что подлинное величие не всегда измеряется властью, богатством или признанием современников. Иногда оно заключается в способности услышать чужую боль, не предать собственную совесть и сохранить любовь к людям даже тогда, когда они не понимают тебя.
И пока над Чаргали поднималось солнце, маленький Лука ещё не знал, что однажды его имя станет частью вечности.
Глава 1. Рождение среди гор
В Чаргали лето приходило не сразу. Даже когда в долинах уже зеленели сады и воздух наполнялся запахом нагретой земли, на дальних вершинах ещё белели снежные пятна, словно зима не желала окончательно уступать свои владения. Утром над ущельями поднимался лёгкий туман, цеплялся за лесистые склоны, а затем рассеивался под лучами солнца, открывая привычную картину: каменные дома, узкие тропы, пастбища и горы, казавшиеся отсюда неподвижными стражами человеческой жизни.
Дом Разикашвили не выделялся среди других жилищ селения ни размерами, ни богатством убранства. Как и в большинстве пшавских семей, здесь умели ценить не внешнее великолепие, а надёжность крова, достаток в хозяйстве и согласие между близкими. В доме жили трудом, и каждый знал свои обязанности. Мужчины занимались хозяйством и делами общины, женщины вели домашний быт, заботились о детях, готовили пищу, пряли и ткали. Вечерами, когда дневные заботы оставались позади, семья собиралась у очага, и тогда начиналось другое время — время разговоров, воспоминаний и рассказов.
Главой семьи был Павле Разикашвили, человек религиозный, сдержанный и требовательный к себе и окружающим. Он служил при церкви, знал церковные книги и был связан с духовной жизнью своего края. Его уважали не за громкие слова, а за обстоятельность, серьёзность и привычку отвечать за сказанное. Павле не принадлежал к людям, которые охотно делятся переживаниями. Он предпочитал сначала обдумать услышанное, а уже потом высказывать своё мнение. В его понимании человек должен был жить честно, трудиться и не забывать, что за каждый поступок рано или поздно приходится отвечать.
Барбара, которую в семье и среди близких называли Гулкан, была совсем иной по характеру. В ней было больше душевной мягкости, живости и той естественной поэтической восприимчивости, которая не нуждается в книжном образовании. Она хорошо знала народные песни, помнила старинные предания и умела рассказывать так, что даже знакомая история приобретала новое звучание. Иногда она начинала напевать во время работы, и её голос, негромкий, но чистый, разносился по дому, смешиваясь с потрескиванием дров в очаге.
Павле мог остановиться и прислушаться, хотя редко показывал, насколько ему нравилось пение жены.
— Опять вспомнила старую песню? — спрашивал он, откладывая книгу.
— А разве у старых песен бывает конец? — отвечала Гулкан. — Пока человек помнит их, они продолжаются.
— Значит, ты собираешься помнить их до самой старости?
— Если Бог даст, то и дольше. Только кто-нибудь должен будет их слушать.
Павле улыбался, но ничего не отвечал. Он знал, что жена говорит не только о песнях. Для неё память была способом удержать то, что нельзя было сохранить ни в сундуке, ни на полке, ни в церковной книге.
Их дом был частью большого мира, который существовал задолго до рождения Луки. Здесь помнили предков, знали родственные связи, рассказывали о людях, чьи поступки становились примером для потомков. Детям с ранних лет объясняли, что честь семьи нельзя отделить от личной чести, что слово имеет цену, а гостя следует принять с уважением, даже если в доме немного еды. Но в этих представлениях, как и во всей жизни горного края, были не только светлые стороны. Старинные обычаи могли требовать от человека суровых решений, а верность традиции иногда вступала в противоречие с милосердием. Впоследствии именно этот болезненный разлад станет одной из важнейших тем творчества Важа-Пшавела, но в родительском доме он пока воспринимался как естественная часть окружающего мира.
В семье росли дети, и каждый новый день приносил свои заботы. Появление ещё одного ребёнка не могло изменить привычного уклада, однако для родителей оно всегда было событием особенным. В семье Павле и Барбары родился мальчик, которому дали имя Лука.
О его первых днях не сохранилось подробного рассказа, и было бы неправильно придумывать обстоятельства родов, точные слова родителей или сцены, которых никто не записал. Но можно представить, как в доме, где привыкли встречать радость без лишней суеты, появление младенца стало поводом для благодарности Богу. Женщины приходили поздравить Барбару, кто-то приносил нехитрый подарок, кто-то желал ребёнку крепкого здоровья и долгой жизни. Мужчины говорили о том, каким он вырастет, хотя никто, разумеется, не мог знать его будущего.
Павле, вероятно, смотрел на сына с той серьёзностью, с какой относился ко всякому новому обязательству. Теперь ему предстояло не только кормить и растить ребёнка, но и передать ему то, что сам считал главным: веру, уважение к труду, достоинство и ответственность перед людьми. Гулкан же, как всякая мать, видела в младенце прежде всего продолжение собственной жизни и надежду на то, что в будущем ему будет легче, чем тем, кто вырос в суровых условиях гор.
Она не могла знать, какие дороги ждут Луку. Ей было достаточно того, что сын лежал рядом, дышал во сне и иногда беспокойно шевелил маленькими руками, словно уже пытался ухватиться за невидимый ему мир.
За пределами дома продолжалась обычная жизнь Чаргали. Мужчины уходили по хозяйственным делам, женщины занимались домашними заботами, дети бегали по тропам, а над селением менялись облака. Горы не делали исключений для новорождённых: они оставались такими же суровыми, такими же прекрасными и равнодушными к человеческим надеждам. Но для маленького Луки всё это постепенно должно было стать родным — не потому, что он сумел бы сразу понять величие окружающего мира, а потому, что именно среди этих склонов ему предстояло научиться видеть, слышать и чувствовать.
Время шло, ребёнок рос, и дом Разикашвили наполнялся его голосом. Сначала это были бессвязные звуки, потом первые слова, вопросы, просьбы и детский смех. Родители замечали его характер, радовались успехам, иногда сердились на непослушание. Никакого особенного пророчества в его детстве не было. Лука был ребёнком своей семьи и своего селения, а не заранее приготовленным памятником будущей славы.
И всё же в нём постепенно обнаруживалась особая внимательность. Он мог надолго задержаться возле окна, наблюдая за дождём, прислушиваться к разговору взрослых или просить мать повторить рассказ, который уже слышал прежде. Когда Гулкан пела, мальчик иногда переставал играть и слушал, словно пытался уловить не только мелодию, но и скрывавшуюся в ней историю.
Однажды, когда за окном шумел ветер, а в очаге потрескивали поленья, Лука попросил мать рассказать ему одну из старых историй.
— Ты ведь вчера её слушал, — заметила Гулкан.
— А сегодня хочу ещё раз.
— Но ты уже знаешь, что там случится.
— Знаю, — ответил мальчик. — Только расскажи, как в первый раз.
Мать посмотрела на него и улыбнулась. Она не стала спрашивать, зачем ему повторение. В её собственном детстве любимые истории тоже никогда не надоедали: каждый раз в них открывалось что-то новое, хотя слова оставались прежними.
Павле, сидевший неподалёку, поднял глаза от книги.
— Если слушаешь историю, слушай внимательно, — сказал он сыну. — В ней бывает не только то, что произносят вслух.
Лука повернулся к отцу, но не ответил. Он ещё не вполне понимал смысл этих слов, однако запомнил их интонацию, спокойную и строгую.
Так в его жизни постепенно соединялись два мира: отцовский, в котором важное следовало обдумывать и проверять, и материнский, где прошлое продолжало жить в песнях, сказаниях и человеческих воспоминаниях. Ни один из них не противоречил другому. Напротив, вместе они создавали ту духовную почву, на которой впоследствии сформировался необыкновенный поэт.
Но пока Лука оставался мальчиком из Чаргали. Его ждали долгие годы детства, первые открытия, встречи с людьми и первые столкновения с теми противоречиями, которые невозможно разрешить одним только послушанием или следованием старым правилам.
А над домом Разикашвили по-прежнему стояли горы. Они видели, как сменяются поколения, как уходят одни люди и приходят другие, как исчезают старые дома и возникают новые. И никто в селении ещё не знал, что однажды голос мальчика, родившегося среди этих вершин, будет звучать далеко за пределами его родины.
Глава 2. Дом, в котором жили легенды
В доме Павле Разикашвили редко бывало совершенно тихо. Даже в те часы, когда никто не разговаривал, жизнь продолжалась в негромких звуках: потрескивали дрова в очаге, поскрипывала дверь, ветер касался ставен, а за стенами доносился шум горной реки. Иногда возвращавшийся с дороги путник приносил с собой новости из соседнего селения, и тогда вечер затягивался далеко за полночь. Мужчины обсуждали хозяйственные дела, вспоминали недавние события, спорили о поступках знакомых людей, а женщины, продолжая работу, слушали и время от времени вмешивались в разговор.
Лука с раннего детства привык к тому, что взрослые не всегда объясняют детям смысл своих бесед. Они могли говорить о давней ссоре, о чьей-то храбрости, о нарушенном обещании или о человеке, которого уже много лет не было в живых, и при этом произносить его имя так, словно он только что вышел за дверь. Для мальчика эти разговоры постепенно превращались в своеобразную карту родного края. За каждым именем стояла история, за каждой историей — человеческий поступок, а за поступком нередко скрывалась загадка, которую взрослые не спешили разъяснять.
Особенно любил Лука вечера, когда мать освобождалась от домашних забот и садилась у очага. Гулкан не всегда рассказывала одну и ту же историю одинаково. Она могла изменить интонацию, задержаться на каком-нибудь подробном описании, вспомнить песню, которую слышала от своей матери, или добавить к знакомому преданию случай из жизни человека, встреченного много лет назад. Благодаря этому даже самые старые сказания не казались мальчику чем-то далёким и неподвижным.
— Мама, а тот человек действительно жил? — спрашивал он, когда рассказ подходил к концу.
— А ты как думаешь?
— Если о нём столько помнят, значит, жил.
— Иногда люди живут в памяти дольше, чем в собственном доме, — отвечала Гулкан. — Только память должна быть честной. Нельзя приписывать человеку то, чего он не совершал.
Лука задумывался над её словами, хотя тогда ещё не мог до конца понять их значение. Ему нравилось, что мать не запрещает сомневаться и не требует принимать каждое услышанное без вопросов. Она словно оставляла ему право самому искать ответ, а затем возвращаться к рассказу, чтобы услышать в нём что-то новое.
Павле относился к преданиям иначе. Он уважал народную память, но не смешивал её с церковным учением и не считал всякий старинный рассказ безусловной истиной. Когда разговор заходил о вере, его голос становился особенно серьёзным. Он мог долго объяснять сыну, почему человеку необходимо следить не только за своими поступками, но и за тем, что происходит в его душе.
Однажды Лука спросил отца, почему люди иногда делают то, что сами считают неправильным.
Павле отложил книгу и посмотрел на сына.
— Потому что не всякий человек умеет противостоять другим людям.
— Даже если знает, что они неправы?
— Особенно тогда, когда знает. Одно дело — увидеть неправду, другое — решиться сказать о ней вслух.
— А если все вокруг говорят, что так надо?
Отец некоторое время молчал, словно хотел подобрать слова, которые не превратят ответ в пустое наставление.
— Тогда человеку тем более следует подумать самому. Но не торопись считать себя умнее всех только потому, что однажды с кем-нибудь не согласился. И своя правда требует проверки.
Лука опустил глаза. Ему хотелось задать ещё один вопрос, но он не знал, как сформулировать его так, чтобы отец понял. В детском сознании уже возникало смутное ощущение: между тем, чему учат взрослые, и тем, что они делают, не всегда существует полное согласие.
Впрочем, дом Разикашвили не был местом непрерывных нравоучений. Здесь смеялись, шутили, спорили из-за пустяков и радовались простым вещам. Гулкан умела разрядить напряжение одним замечанием, а Павле, несмотря на свою строгость, не был лишён добродушия. Иногда, когда сын слишком увлекался вопросами, отец делал вид, что уже устал от его любознательности.
— Лука, если ты будешь спрашивать обо всём на свете, мне придётся прожить ещё одну жизнь, чтобы ответить тебе.
— А ты не знаешь всего на свете? — совершенно серьёзно уточнял мальчик.
— Если бы знал, давно бы перестал читать книги.
Мать смеялась, а Лука, не вполне понимая шутку, тоже начинал смеяться. Такие минуты оставались в доме незаметными сокровищами, хотя никто не думал о них как о чём-то особенном.
Среди людей, приходивших к Разикашвили, встречались разные характеры. Одни были разговорчивы и любили рассказывать о дальних дорогах, другие предпочитали сидеть молча, пока их не спрашивали. Некоторые знали множество старинных песен, другие помнили родословные и могли часами перечислять имена предков. Для Луки каждый такой гость становился новым источником впечатлений. Он замечал, как меняется лицо человека, когда тот вспоминает молодость, как суровый голос смягчается при упоминании матери или как глаза старого горца вдруг оживляются, когда речь заходит о давнем испытании.
Однажды вечером в доме задержался пожилой путник. Он пришёл затемно, уставший после дороги, и Павле пригласил его к очагу. Гостю подали еду, дали возможность согреться, а после ужина разговор незаметно перешёл к событиям прошлого. Лука устроился неподалёку, стараясь не мешать взрослым.
Путник рассказывал о человеке, который когда-то прославился смелостью, но в конце жизни остался почти один. Одни считали его гордым, другие — несговорчивым, третьи говорили, что он просто не умел поступаться собственным достоинством.
— Значит, он был прав? — не выдержал Лука.
Путник посмотрел на мальчика и усмехнулся.
— Ты ещё мал, чтобы раздавать людям окончательные оценки.
— Но ведь вы сами говорите, что он не хотел поступаться достоинством.
— Говорю. А прав ли он был во всём, этого я тебе не скажу. Человек может быть храбрым и всё же ошибаться. Может быть правым в одном и несправедливым в другом.
Павле одобрительно кивнул, а Гулкан, продолжая убирать со стола, добавила:
— Зато о нём до сих пор рассказывают. Значит, не всё в его жизни прошло бесследно.
Путник не стал спорить. Он только подвинул к очагу ноги и некоторое время смотрел на огонь.
Лука запомнил этот вечер не столько из-за самого рассказа, сколько из-за того, что услышал разные суждения об одном человеке. Раньше ему казалось, что всякая история обязательно должна иметь ясное завершение: один герой оказывается хорошим, другой плохим, один поступает правильно, другой ошибается. Теперь он начинал понимать, что человеческая жизнь редко подчиняется такому простому разделению.
В родном доме он получал первые уроки, которых не было в школьных книгах. Их не записывали на доске и не проверяли по окончании недели. Они входили в его сознание постепенно — через материнские песни, отцовские замечания, разговоры гостей и наблюдения за тем, как люди обращаются друг с другом.
Именно здесь складывалось его представление о человеке, который не может быть понят только по одному поступку или одному слову. Возможно, позднее эта способность видеть внутреннюю сложность человеческой природы станет одной из самых сильных сторон его творчества. Но в те годы Лука ещё не думал о литературе. Он просто слушал и запоминал, не подозревая, что однажды многие из этих голосов вернутся к нему уже в образах и строках собственных произведений.
Глава 3. Мальчик, слушавший тишину
Утро в Чаргали начиналось раньше, чем солнце успевало подняться над горными вершинами. Сначала светлела восточная сторона неба, затем на склонах проступали очертания деревьев и камней, а в селении один за другим открывались двери домов. Где-то перекликались женщины, занимавшиеся хозяйством, неподалёку отзывалась собака, и вскоре над крышами начинал подниматься дым.
Лука любил выходить из дома, когда взрослые уже принимались за работу, но селение ещё не успевало наполниться дневным шумом. Он мог долго стоять у тропы, наблюдая, как солнце освещает противоположный склон, как над рекой поднимается пар и как облака медленно меняют очертания. Иногда мальчик отправлялся к воде и садился на большой камень, откуда было видно течение Арагви.
Его привлекал не только шум реки. Он пытался понять, почему вода в одном месте кажется спокойной, а через несколько шагов уже с силой ударяется о камни; почему после дождя поток становится мутным и стремительным, а в ясную погоду снова обретает прозрачность. Взрослые объясняли ему это просто: дождь, горные ручьи, тающий снег. Но самого объяснения было недостаточно. Луку занимало, как всё это соединяется в единую жизнь природы, в которой каждое изменение отзывается где-то ещё.
— Опять сидишь над водой? — однажды спросила его мать, застав, когда он вернулся домой позже обычного.
— Смотрел, как река меняется.
— Она меняется каждый день. Неужели ты ещё не заметил?
— Заметил. Только сегодня она была другой.
Гулкан поставила на стол принесённую посуду и внимательно посмотрела на сына.
— А вчера какой была?
— Вчера она шумела сильнее. Наверное, ночью в горах шёл дождь.
— Может быть. Но если будешь каждый день следить за рекой, тебе придётся стать её сторожем.
— Я бы не отказался, — ответил Лука.
Мать улыбнулась, однако не стала продолжать разговор. Она уже привыкла к тому, что сын замечает вещи, мимо которых другие дети проходят, не задерживаясь.
Впрочем, нельзя было сказать, что Лука жил исключительно наблюдениями. Он играл с другими детьми, бегал по тропам, помогал по дому и, как все мальчишки, порой возвращался с разбитыми коленями и грязной одеждой. Иногда его увлечение окружающим миром становилось причиной вполне обычных домашних неприятностей. Однажды он так долго задержался возле лесной опушки, что не заметил, как прошло время и как мать несколько раз выходила на дорогу посмотреть, не возвращается ли сын.
Когда он наконец появился, Гулкан встретила его не улыбкой, а тревожным вопросом:
— Ты понимаешь, сколько времени прошло?
— Я не заметил.
— А если бы с тобой что-нибудь случилось?
Лука хотел объяснить, что ничего опасного не произошло, но, увидев материнское лицо, замолчал.
— Я смотрел на птицу, — сказал он после небольшой паузы. — Она долго не улетала.
— Птицы не обязаны ждать, пока ты насмотришься на них.
— Я знаю.
— Тогда в следующий раз помни и о тех, кто ждёт тебя дома.
Он обещал быть внимательнее, хотя обещание не всегда помогало ему справиться с любопытством.
Окружающая природа постепенно становилась для него чем-то большим, чем привычная среда обитания. Он различал голоса птиц, знал места, где весной раньше других появлялись цветы, замечал, как меняется запах земли перед дождём. Когда начинался сильный ветер, он прислушивался к тому, как тот проходит по ущелью, ударяется о стены домов и исчезает за дальними склонами. В такие минуты Лука мог надолго замолчать, и окружающим казалось, что он просто задумался.
Но тишина для него никогда не была пустотой. В ней слышались самые разные звуки, каждый из которых словно занимал своё место в большом и сложном мире. Даже человеческая речь воспринималась им иначе, если произносилась в определённой обстановке. Слова, сказанные у очага, отличались от слов, брошенных в гневе на дороге; песня, звучавшая в доме, казалась другой, когда её подхватывали несколько голосов на склоне горы.
Отец не всегда понимал эту склонность сына к долгим наблюдениям. Павле считал, что мальчик должен не только смотреть на мир, но и учиться жить в нём, не уклоняясь от повседневных обязанностей.
— Лука, ты сегодня помогал по хозяйству? — спросил он однажды.
— Я собирался.
— Собирался или помогал?
— Ещё нет.
— Тогда сначала сделай то, что обещал, а потом можешь смотреть на горы сколько угодно.
Мальчик взялся за работу, хотя мысли его ещё долго возвращались к увиденному утром. Он не спорил с отцом и не считал труд чем-то чуждым своим интересам. Напротив, жизнь семьи была для него такой же частью окружающего мира, как река или лес. Просто ему хотелось успеть увидеть всё, что находилось вокруг, прежде чем день закончится.
Особое место в его детстве занимали народные песни. Когда мать пела, Лука не всегда понимал содержание старинных слов, но чувствовал настроение мелодии. В одних песнях слышалась радость, в других — тоска разлуки, в третьих — гордость и вызов. Иногда он просил повторить отдельные строки, а потом пытался сам напевать их, сбиваясь и возвращаясь к началу.
— Ты ведь не просто песню запоминаешь, — заметила однажды Гулкан. — Всё хочешь знать, почему человек именно так поёт.
— А почему?
— Потому что ему есть что сказать.
— А если он не может сказать словами?
Мать на мгновение задумалась.
— Тогда, может быть, и появляется песня.
Лука посмотрел на неё, словно хотел продолжить разговор, но мать уже вернулась к работе. Он остался сидеть рядом, тихо повторяя услышанную мелодию.
В те годы у него ещё не было ни собственного литературного языка, ни осознанного стремления стать поэтом. Он не знал, что такое художественный образ, не размышлял о композиции будущего произведения и не представлял себе читателя, который однажды откроет его книгу. Всё это придёт гораздо позднее. Пока же он учился воспринимать мир не только глазами, но и сердцем, а главное — не торопился давать увиденному готовое название.
Бывали дни, когда горы скрывались за низкими облаками и селение погружалось в серую сырость. Тогда Лука оставался дома, слушал разговоры родителей, перебирал книги и задавал вопросы. В другие дни он уходил на прогулку и возвращался с таким количеством впечатлений, что пытался рассказать о них сразу, перескакивая с одного предмета на другой. Мать терпеливо выслушивала его, а отец иногда останавливал:
— Не спеши. Если хочешь, чтобы тебя поняли, сначала сам разберись, что именно увидел.
Эти слова тоже оставались с ним.
Постепенно Лука начинал понимать, что одного восхищения природой недостаточно. За красотой горной земли существовала трудная человеческая жизнь. Он видел усталость взрослых после работы, слышал разговоры о нехватке средств, замечал, как иногда ссорятся соседи и как долго могут помнить друг другу обиды. Его детский мир не был защищён от страдания, несправедливости или страха. Просто пока он ещё не умел соединить увиденное в единую картину.
Однажды, возвращаясь домой, Лука встретил человека, который сидел у дороги и долго пытался поправить сломавшуюся поклажу. Мальчик остановился и предложил помочь. Работа оказалась труднее, чем он ожидал, и незнакомец сначала отказался, сказав, что справится сам. Но Лука не ушёл. В конце концов они вместе привели поклажу в порядок, после чего путник поблагодарил его и продолжил путь.
Дома мальчик рассказал об этом матери. Она выслушала его и спросила:
— А если бы он не поблагодарил тебя, ты всё равно помог бы?
— Конечно.
— Почему?
Лука пожал плечами, словно вопрос показался ему странным.
— Потому что ему было трудно одному.
Гулкан не стала ничего добавлять. Она только посмотрела на сына с той тихой материнской радостью, которая редко нуждается в словах.
Детство постепенно отступало, уступая место годам, когда любопытство должно было встретиться с необходимостью учиться, читать и самостоятельно искать ответы на вопросы, которые прежде задавались только родителям. Мир за пределами Чаргали уже начинал привлекать Луку, хотя родные горы по-прежнему оставались центром его существования.
Он ещё не знал, что однажды ему придётся покинуть родные места, увидеть другие города, познакомиться с иной культурой и испытать одиночество вдали от дома. Но всё, что он будет открывать в большом мире, неизбежно станет сравнивать с тем, что впервые увидел здесь, среди гор.
И если впоследствии в его произведениях природа будет наделена почти человеческой душой, если ветер, лес и река окажутся не просто фоном событий, а участниками внутренней жизни героев, то истоки этого восприятия следует искать именно в детстве, проведённом в Чаргали.
Глава 4. Первые книги и первые открытия
В тот год Лука всё чаще задерживался возле книг. Прежде они были для него частью домашнего мира: отец читал церковные тексты, мать вспоминала песни и предания, а редкие печатные издания казались чем-то особенным, почти праздничным. Теперь же мальчик начал относиться к чтению иначе. Ему хотелось не просто слушать чужие рассказы, а самому узнавать, что находится за пределами знакомого ущелья, какие люди живут в далёких странах, о чём спорят учёные и почему одни события остаются в памяти поколений, тогда как другие исчезают бесследно.
Павле заметил перемену раньше, чем сын решился заговорить о ней. Однажды вечером он застал Луку над книгой, которую тот держал почти у самого огня, стараясь разобрать мелкие буквы при слабом свете лампы.
— Ты так и собираешься просидеть до полуночи? — спросил отец.
Лука поднял голову.
— Здесь осталось немного.
— Ты уже говорил это полчаса назад.
— Но теперь действительно немного.
Павле подошёл ближе, посмотрел на раскрытые страницы и спросил, понимает ли сын прочитанное. Лука ответил не сразу. Некоторые слова были ему знакомы, другие приходилось перечитывать, а смысл отдельных мест ускользал от него.
— Не всё, — признался он. — Но если перечитывать, становится понятнее.
— Это верно. Только не думай, что прочитанная книга сама по себе делает человека умнее. Надо ещё научиться отличать знание от пустой уверенности.
— А как отличить?
— Время покажет. И люди тоже.
Отец забрал книгу, осторожно закрыл её и положил на стол. Лука посмотрел на него с явным неудовольствием.
— Завтра продолжишь, — сказал Павле. — Глаза у тебя уже устали.
Мальчик хотел возразить, но сдержался. Он понимал, что отец не собирается запрещать ему читать, однако всё равно испытывал досаду, словно у него отняли возможность сделать ещё одно открытие.
Вскоре вопрос об учёбе стал предметом серьёзных разговоров в семье. Для продолжения образования Луку необходимо было покинуть Чаргали. Это означало расходы, дорогу, жизнь вдали от родителей и необходимость привыкать к чужому порядку. В горной семье подобное решение не принимали легкомысленно: каждый отъезд молодого человека менял привычное распределение труда, а надежды на его будущее приходилось сопоставлять с повседневными возможностями семьи.
Первым этапом его образования стало Телавское духовное училище, где Лука учился в детские годы, приблизительно с 1870 по 1877 год. Затем путь привёл его в Тифлис: в 1877–1879 годах он продолжил обучение в двухклассном гражданском училище. Для мальчика из горного селения это были не просто новые учебные заведения, а первые продолжительные разлуки с привычным миром Пшави.
Гулкан тревожилась, хотя старалась не показывать этого сыну. Она понимала, что удерживать его дома только из-за материнского страха было бы несправедливо. Но мысль о том, что Лука окажется среди незнакомых людей, далеко от родных гор, не давала ей покоя.
— Он ещё молод, Павле, — сказала она мужу однажды вечером, когда Лука вышел из комнаты.
— Молод. Но если ждать, пока он станет старым, учиться будет поздно.
— Я не о том. В городе всё иначе. Там никто не станет смотреть, поел ли он, тепло ли одет, есть ли у него деньги на дорогу.
— А здесь мы всегда будем рядом?
Гулкан ничего не ответила. Она знала, что муж прав, и всё же материнская тревога не исчезала от разумных слов.
Когда решение было принято, Лука старался держаться спокойно. Он понимал, что ему предстоит расстаться с привычной жизнью, но ещё не представлял, насколько сильно будет скучать по дому. Перед отъездом он несколько раз обходил знакомые места, задерживался у реки, смотрел на горные склоны и пытался запомнить их такими, какими видел в детстве.
Мать собирала ему необходимые вещи, время от времени откладывая работу, чтобы проверить, всё ли положено в дорожную сумку.
— Не забудь тёплую одежду, — сказала она.
— Я не на край света еду.
— Для матери всякая дорога, по которой уходит сын, длиннее, чем она есть на самом деле.
Лука улыбнулся и обнял её. Он хотел сказать что-нибудь утешительное, но не нашёл подходящих слов.
Павле проводил его до дороги. На прощание отец не стал произносить длинных наставлений. Он лишь напомнил сыну, что учёба требует терпения, а уважение к людям не должно зависеть от их положения.
— Не стыдись того, откуда ты пришёл, — сказал он. — Но и не думай, что одного происхождения достаточно, чтобы заслужить уважение.
Лука кивнул. Затем повернулся и пошёл по дороге, стараясь не оглядываться слишком часто. Однако, когда тропа сделала поворот, он всё-таки посмотрел назад. Отец ещё стоял на прежнем месте, и за его плечом поднимались горы, которые мальчик знал с самого детства.
Впервые Лука почувствовал, что расстояние между человеком и домом измеряется не только дорогой.
Учёба открыла перед ним совершенно иной мир. Здесь требовалось не просто запоминать услышанное, но сопоставлять, рассуждать, отвечать на вопросы и признавать, когда чего-то не знаешь. Встречались преподаватели, которые умели заинтересовать ученика одним замечанием, и такие, чьи уроки превращались в монотонное перечисление сведений. Лука довольно быстро научился различать одно и другое.
Он не всегда был самым удобным учеником. Если объяснение казалось ему неполным, он мог задать вопрос, который сбивал учителя с привычного хода занятия. Иногда это вызывало раздражение, иногда — улыбку. Но постепенно некоторые преподаватели стали замечать, что за его упрямством скрывается не желание спорить ради спора, а искреннее стремление понять предмет.
Особенно его занимали литература и история. В книгах он встречал людей, живших в других странах и столетиях, но их переживания казались удивительно знакомыми. Они любили, страдали, боялись потерять близких, защищали честь и порой совершали поступки, которых сами не могли до конца объяснить. Лука всё чаще задумывался над тем, почему человек, обладающий властью и силой, иногда оказывается слабее того, кто не имеет ничего, кроме собственного убеждения.
Однажды после урока он задержался, чтобы поговорить с преподавателем.
— Вы считаете, что человек должен всегда следовать законам своего времени? — спросил Лука.
Преподаватель посмотрел на него с интересом.
— А ты сам как думаешь?
— Не знаю. Но ведь закон тоже может быть несправедливым.
— Может. Только кто тогда решает, что справедливо?
— Наверное, совесть человека.
— Совесть — вещь необходимая, молодой человек. Но она не освобождает от необходимости думать.
Лука вышел из класса, продолжая мысленно спорить с услышанным. Ему понравилось, что преподаватель не отмахнулся от вопроса, но ещё больше его занимало то, что окончательного ответа он не получил.
Книги постепенно становились для него не собранием готовых истин, а пространством, в котором можно было встретить чужую мысль, согласиться с ней или оспорить её. Он читал, сравнивал, возвращался к уже знакомым произведениям и обнаруживал, что прежнее понимание не всегда выдерживает повторную встречу с текстом.
Иногда, оставшись один, Лука пробовал записывать собственные мысли. Это были ещё не зрелые литературные произведения, а скорее попытки выразить то, что накопилось в душе. Он мог начать с описания горного утра, затем перейти к воспоминанию о матери, а закончить вопросом о человеческой судьбе. Написанное не всегда его удовлетворяло, и некоторые листы он без сожаления откладывал в сторону. Но сама потребность записывать увиденное и пережитое становилась всё настойчивее.
Однажды знакомый по учёбе юноша, заметив его записи, спросил:
— Ты собираешься стать писателем?
Лука пожал плечами.
— Пока не знаю.
— Тогда зачем пишешь?
— А ты всегда знаешь, зачем начинаешь то, что тебе интересно?
Товарищ рассмеялся.
— Нет. Но я хотя бы не делаю вид, что занимаюсь серьёзным делом.
— А кто сказал, что я делаю вид?
Они ещё немного поспорили, а потом вместе отправились по своим делам. Лука не обиделся на насмешку. Он уже понимал, что далеко не каждый человек обязан разделять его интересы, но и отказываться от них только ради чужого одобрения не собирался.
С годами учёба всё сильнее меняла его внутренний мир. Он узнавал новые идеи, знакомился с литературой, расширял круг общения и постепенно начинал смотреть на родные обычаи не только глазами человека, который вырос внутри них, но и глазами того, кто способен сравнивать. Это не означало, что он отвергал свою землю или традиции предков. Напротив, чем больше он узнавал, тем яснее понимал, насколько сложен мир, в котором родился.
Но вместе с расширением кругозора появлялось и другое чувство — желание вернуться домой. Воспоминания о Чаргали уже не были просто привычной частью повседневности. Они становились внутренней опорой, к которой Лука мысленно обращался в минуты сомнения.
Он ещё не знал, что однажды ему предстоит уехать гораздо дальше, чем можно было представить в юности. Но первый шаг уже был сделан: дорога из родного селения открыла перед ним мир, в котором предстояло не только учиться, но и искать собственное место.
Глава 5. Дорога из Пшави в большой мир
Лука уже знал, что дорога из родных мест может увести человека гораздо дальше, чем он способен представить, стоя на пороге родительского дома. Но одно дело — услышать об этом от взрослых, и совсем другое — самому оказаться среди незнакомых людей, в городе, где никто не знает твоей семьи, не помнит твоего детства и не собирается интересоваться тем, откуда ты приехал.
Первым большим испытанием для него стало привыкание к городской жизни. После простора Пшави Тифлис казался огромным и шумным. Здесь улицы были заполнены экипажами, торговцами, ремесленниками и прохожими, говорившими на разных языках. Из открытых дверей мастерских доносились голоса, возле лавок спорили покупатели, а на перекрёстках постоянно кто-нибудь куда-то торопился. Город жил так, словно у каждого человека имелось собственное важное дело, которое нельзя было отложить ни на минуту.
Лука поначалу наблюдал за всем с любопытством приезжего, который старается не показать своего удивления. Он замечал необычные вывески, прислушивался к разговорам, разглядывал одежду прохожих и иногда останавливался возле книжных лавок, где за стеклом лежали издания, каких он прежде не видел.
Однажды он задержался возле витрины так надолго, что продавец, заметив молодого горца, вышел на порог.
— Ищешь что-нибудь определённое?
— Пока нет. Просто смотрю.
— Книги покупают не для того, чтобы смотреть на них через стекло.
Лука усмехнулся.
— А если денег пока хватает только на то, чтобы смотреть?
Продавец рассмеялся и, немного помедлив, пригласил его внутрь. В лавке пахло бумагой, кожей переплётов и пылью. Лука осторожно взял одну из книг, полистал её и прочёл несколько строк.
— Ты учишься? — спросил торговец.
— Да.
— Тогда выбирай не по красивой обложке. Возьми ту, которую действительно будешь читать.
— А если хочется прочитать сразу всё?
— Значит, денег тебе понадобится больше, чем у меня есть книг.
Они улыбнулись друг другу. Лука ушёл, не купив ничего, но этот короткий разговор запомнился ему. В городе даже простая покупка могла превратиться в небольшое испытание, потому что за каждым желанием стояла необходимость считать деньги.
Он постепенно привыкал к новым порядкам, однако тоска по дому временами настигала его совершенно неожиданно. Достаточно было услышать знакомую интонацию в речи прохожего или увидеть на базаре человека в горской одежде, чтобы перед глазами возникали Чаргали, родительский двор и мать, хлопочущая возле очага.
Однажды Лука встретил на улице пожилого грузина, который нёс корзину с продуктами. По его речи юноша сразу понял, что тот приехал из горных мест.
— Из Пшави будете? — спросил Лука.
Старик внимательно посмотрел на него.
— А ты откуда знаешь?
— По говору догадался.
— Значит, сам оттуда?
— Из Чаргали.
Старик оживился и принялся расспрашивать о знакомых селениях, дорогах и людях. Разговор продолжался недолго, но Лука почувствовал необыкновенное облегчение. Впервые за долгое время он встретил человека, которому не требовалось объяснять, что значит жить среди гор, где каждый поворот дороги знаком с детства, а возвращение домой начинается ещё задолго до того, как путник увидит родное селение.
— Береги себя, парень, — сказал старик на прощание. — Город большой, но не всякий большой человек становится от этого лучше.
Лука поблагодарил его и пошёл дальше, думая о том, насколько по-разному люди понимают достоинство и успех.
Однако городские впечатления были лишь частью его взросления. Учёба постепенно становилась всё серьёзнее, а вместе с ней расширялся круг людей, с которыми ему приходилось общаться. Среди товарищей встречались юноши из обеспеченных семей, которые могли позволить себе книги, одежду и развлечения, недоступные другим. Лука не завидовал им, но иногда остро ощущал разницу между собственными возможностями и их положением.
Особенно неприятно ему было, когда кто-нибудь пытался судить о человеке по одежде или происхождению.
Однажды во время разговора один из учеников заметил:
— Ты всё время говоришь о своих горах. Неужели там действительно есть что-то особенное?
— А ты там бывал? — спросил Лука.
— Нет. Зачем?
— Тогда откуда знаешь, что там нет ничего особенного?
— Я же не говорю, что там ничего нет. Просто в городе больше возможностей.
— Возможно. Но возможности ещё не означают, что человек умеет ими воспользоваться.
Собеседник пожал плечами, не желая продолжать спор. Лука тоже отвернулся, однако внутри у него осталось неприятное чувство. Он не хотел защищать родину пустыми словами, но и позволять кому-либо говорить о ней с пренебрежением не собирался.
Впоследствии ему не раз придётся сталкиваться с подобным отношением, и всякий раз он будет вспоминать не только красоту родных мест, но и людей, среди которых вырос. Для него Пшави никогда не станет просто географическим названием. Это будет целый мир, в котором человеческая жизнь подчинена особым законам, а достоинство человека проверяется не богатством и не образованностью, а поступками.
Учебные годы не были для Луки непрерывным восхождением. После Телавского духовного училища он учился в Тифлисском двухклассном гражданском училище в 1877–1879 годах, а затем поступил в Горийскую учительскую семинарию. Там перед ним открылся уже иной круг интеллектуальной жизни. Гори был меньше Тифлиса, но и здесь молодой человек оказался среди людей, которые стремились понять происходившие в обществе перемены.
Семинарская жизнь требовала дисциплины. Занятия, подготовка, чтение и повседневные обязанности оставляли не так много свободного времени, как хотелось бы. Но именно здесь Лука встретил людей, разговоры с которыми выходили далеко за пределы учебной программы. Его интересовали общественные вопросы, положение крестьян, судьба грузинского языка и литературы, отношения между человеком и властью.
В один из вечеров несколько молодых людей собрались после занятий в комнате товарища. На столе стояли чайник и чашки, возле стены лежали книги, а разговор, начавшийся с обсуждения прочитанного, постепенно перешёл к положению простого народа.
— Мы слишком много рассуждаем о народе, — сказал один из юношей. — А сам народ даже не знает, что мы здесь о нём говорим.
— Так, может быть, дело в том, что мы плохо знаем его жизнь? — возразил Лука.
— А разве ты не знаешь?
— Я вырос среди крестьян. Но это ещё не значит, что я понимаю всё, что происходит вокруг.
— Тогда что ты предлагаешь?
Лука некоторое время молчал.
— Сначала надо научиться слушать людей. Не только тех, кто умеет говорить красиво, но и тех, у кого нет времени объяснять свою беду.
Его слова вызвали спор. Одни соглашались, другие считали, что перемены требуют прежде всего политической организации и решительных действий. Лука слушал внимательно, иногда вмешивался, но не спешил принимать чужие убеждения только потому, что они звучали убедительно.
Именно в Гори он сблизился с кругом грузинских народников, в котором обсуждались вопросы общественного устройства, просвещения и положения простого народа. Общение с этими людьми расширяло его представления о жизни, но одновременно заставляло внимательнее относиться к собственным убеждениям. Он не хотел становиться последователем какой-либо идеи лишь потому, что её поддерживали образованные и уважаемые люди. Ему необходимо было проверить её на опыте, сопоставить с тем, что он видел и знал.
Порой эти споры продолжались до позднего вечера. Кто-нибудь горячился, повышал голос, обвинял собеседника в непоследовательности. Лука мог вспылить, если чувствовал, что разговор превращается в соревнование самолюбий, но обычно старался вернуться к существу вопроса.
— Ты слишком упрям, Разикашвили, — заметил однажды один из товарищей.
— А ты слишком уверен, что уже нашёл ответ.
— Разве плохо быть уверенным?
— Плохо, если уверенность появляется раньше, чем понимание.
Товарищ рассмеялся, однако спорить не стал.
Время, проведённое в Гори, оказалось для Луки важным не только благодаря учёбе. Здесь он получил возможность увидеть, как образованные люди обсуждают судьбу страны, как сталкиваются разные взгляды и как трудно бывает превратить хорошие намерения в реальные поступки. Он постепенно убеждался, что справедливость нельзя построить одними красивыми словами, а любовь к народу не должна превращаться в удобное оправдание для тех, кто сам не готов разделить его трудности.
В 1882 году Лука окончил Горийскую учительскую семинарию. Впереди его ждала работа, которая должна была стать первым самостоятельным испытанием взрослой жизни. Он покидал учебное заведение уже не тем юношей, который когда-то с тревогой смотрел на незнакомые улицы Тифлиса. За эти годы он приобрёл знания, познакомился с людьми разных убеждений и научился не принимать на веру всё, что казалось убедительным при первом знакомстве.
После окончания семинарии Лука около года учительствовал в Толадсофели, в местности Эрцо. Эта первая самостоятельная работа стала для него важным продолжением образования: теперь он должен был не только усваивать знания, но и передавать их другим, сталкиваясь с повседневными нуждами сельской жизни.
Но важнее было другое: он всё яснее понимал, что его собственная дорога не может ограничиваться только личным благополучием. Ему хотелось быть полезным людям, среди которых он вырос, и найти способ выразить то, что не давало ему покоя.
В тот вечер, когда Лука собирал вещи перед новым отъездом, один из товарищей спросил его:
— Ты рад, что учёба закончилась?
— Рад, что многое узнал.
— А сама учёба тебе не надоела?
Лука улыбнулся.
— Иногда очень. Но, кажется, теперь я начинаю понимать, сколько ещё не знаю.
— Это опасное открытие. С ним можно всю жизнь провести за книгами.
— А может быть, и не за книгами, — ответил он. — Иногда жизнь сама оказывается такой книгой, которую не прочитаешь до конца.
Он произнёс это без особой торжественности, почти шутливо, но потом ещё долго думал о сказанном.
Вскоре ему предстояло вернуться к людям, чья жизнь не имела ничего общего с семинарскими дискуссиями. Там, в горных селениях, не рассуждали о социальных теориях за чашкой чая. Там работали, растили детей, спорили из-за земли, соблюдали обычаи, мирились и враждовали. Именно среди этих людей ему предстояло проверить всё, чему он научился.
И Лука ещё не знал, что его главные уроки начнутся не в аудитории, а в обычной жизни, где человеческое достоинство иногда оказывается под угрозой, а выбор между привычным и справедливым может стоить человеку спокойствия и расположения окружающих.
Он возвращался к родным вершинам уже не только как сын своего края, но и как человек, который начал задавать вопросы, на которые не всегда находил ответы даже среди самых образованных собеседников.
Глава 6. Молодость, мечты и противоречия
Петербург встретил Луку холодным ветром и низким, почти неподвижным небом. После грузинских гор, где даже в пасмурную погоду оставалось ощущение близости земли и неба, этот город показался ему огромным каменным пространством, в котором человек мог незаметно затеряться среди тысяч других людей. Широкие улицы, величественные здания, мосты через Неву и бесконечное движение экипажей производили впечатление, но за внешним великолепием чувствовалась какая-то особенная отчуждённость. Казалось, каждый спешил по собственным делам, не замечая тех, кто шёл рядом.
Лука приехал сюда не ради любопытства. В 1883 году он отправился в Петербург, чтобы продолжить образование, познакомиться с новой интеллектуальной средой и увидеть ту Россию, о которой прежде знал главным образом из книг. В 1883–1884 годах он посещал занятия юридического факультета Петербургского университета как вольнослушатель, рассчитывая получить знания, которые помогли бы ему лучше понимать устройство общества и положение человека в нём.
Первые недели были наполнены открытиями. Университетская атмосфера, лекции, разговоры студентов, книжные магазины и библиотеки казались ему настоящим сокровищем. Он с интересом слушал профессоров, записывал их рассуждения, спорил с товарищами и старался не пропускать занятий. Особенно его привлекали вопросы права и общественного устройства. Ему хотелось понять, почему одни люди распоряжаются судьбами других, почему закон, призванный защищать справедливость, иногда оказывается бессильным перед богатством и властью.
Однажды после лекции он задержался в аудитории, чтобы задать вопрос преподавателю. Тот уже собирал бумаги, когда Лука приблизился к кафедре.
— Простите, профессор, можно вас спросить?
— Разумеется.
— Вы говорили, что закон должен быть одинаков для всех. Но разве это возможно, если возможности людей настолько различны?
Преподаватель внимательно посмотрел на молодого человека.
— Закон устанавливает общие правила, а не уравнивает человеческие судьбы.
— Тогда получается, что один человек может позволить себе защищаться, а другой даже не имеет средств, чтобы обратиться за защитой.
— Вы поднимаете вопрос не столько юридический, сколько социальный.
— Но ведь они связаны.
Профессор слегка улыбнулся.
— Связаны, молодой человек. И гораздо теснее, чем вам, вероятно, кажется. Однако не следует ожидать, что одна наука даст ответы на все вопросы. Иногда юристу приходится понимать то, что находится за пределами юридических книг.
Лука поблагодарил его и вышел из аудитории. Ответ не удовлетворил его полностью, но именно такие разговоры и привлекали его в университете: здесь можно было задать вопрос, не боясь показаться странным, и услышать в ответ не готовое наставление, а повод для дальнейших размышлений.
Вскоре у него появились знакомые среди студентов. Одни приехали из богатых семей и жили в просторных комнатах, другие, подобно Луке, вынуждены были считать каждую копейку. В их компании часто спорили о литературе, политике, народном образовании и будущем империи. Разговоры нередко затягивались далеко за полночь.
Особенно близким ему стал молодой человек по имени Михаил, учившийся на историко-филологическом направлении. Он был родом из небольшого российского города, отличался живым характером и любил спорить даже тогда, когда соглашался с собеседником.
Однажды они сидели в небольшой комнате Михаила, где из мебели имелись стол, две кровати и несколько стульев, собранных, по-видимому, из разных квартир.
— Ты всё время говоришь о Грузии, Лука, — заметил Михаил, разливая чай. — У вас там, наверное, всё устроено совсем иначе?
— Не всё. Люди везде похожи, когда им больно, когда они любят или боятся потерять близких.
— Но обычаи, язык, нравы?
— Это другое дело. У нас горы многое определяют. Человек там не может забыть, откуда он пришёл. Даже если уедет далеко, дорога домой всё равно останется в нём.
Михаил задумался.
— А тебе не хочется остаться здесь? Получить образование, устроиться, найти хорошую службу?
Лука посмотрел в окно, за которым медленно падал мокрый снег.
— Иногда хочется. Но я не уверен, что смогу считать такую жизнь своей.
— А какой ты хочешь её видеть?
— Пока не знаю. Но мне хотелось бы не просто устроиться самому, а сделать что-нибудь полезное для людей.
— Все молодые люди хотят изменить мир, — рассмеялся Михаил. — Потом выясняется, что мир не особенно стремится меняться.
— Может быть, потому, что слишком многие заранее решили, будто это невозможно.
Михаил поднял чашку.
— За твою молодость, Лука. Пока она ещё верит в невозможное.
Они чокнулись, и разговор перешёл на литературу. Михаил рассказал о недавно прочитанной книге, Лука возразил ему, и вскоре оба настолько увлеклись спором, что забыли о чае.
Однако петербургская жизнь требовала денег, которых у Луки было немного. Первое время он старался обходиться самым необходимым, экономил на еде, отказывался от развлечений и откладывал небольшие суммы на книги. Но расходы постепенно становились неподъёмными. Плата за жильё, питание, одежда и учебные нужды съедали всё, что удавалось получить.
Поначалу он не придавал этому большого значения. Ему казалось, что трудности временные и что при достаточном упорстве можно найти выход. Но однажды хозяин комнаты, пожилой человек с тяжёлым лицом и привычкой говорить короткими фразами, остановил его возле лестницы.
— Молодой человек, вы опять задерживаете плату.
— Я помню. Постараюсь рассчитаться в ближайшее время.
— Вы это говорили и на прошлой неделе.
— У меня возникли затруднения.
— У всех возникают затруднения. Но за комнату всё равно надо платить.
Лука сдержал раздражение.
— Я понимаю.
— Вот и хорошо. Я не хочу ссориться, но бесплатно содержать постояльцев не могу.
Вечером Лука долго сидел над университетскими записями. Рядом лежали несколько писем и лист бумаги, на котором он пытался подсчитать расходы на ближайший месяц. Цифры не сходились. Он перечеркнул один расчёт, начал другой и вскоре отложил карандаш.
Ему вспомнился разговор с матерью перед отъездом. Гулкан тогда долго собирала вещи, стараясь положить сыну всё необходимое. Она незаметно спрятала в дорожную сумку немного денег, хотя Лука знал, что семье самой приходилось нелегко. Теперь мысль о том, чтобы снова попросить помощи, казалась ему почти невыносимой.
Он достал письмо из Чаргали и перечитал его. Мать писала о домашних делах, о знакомых людях, о погоде и о том, что отец всё чаще спрашивает, как идут занятия. Никаких жалоб, никаких упрёков. Только обычные семейные слова, за которыми чувствовалась забота.
Лука сложил письмо и положил его на стол.
На следующий день он встретился с Михаилом. Тот сразу заметил его усталость.
— Что случилось?
— Ничего особенного.
— Лука, я уже научился различать твои обычные раздумья и те, после которых ты не спишь ночами.
— Денег не хватает.
— Сколько тебе нужно?
— Не хочу занимать.
— Я не спрашиваю, хочешь ли ты. Я спрашиваю, сколько нужно.
Лука покачал головой.
— Не могу принять.
Михаил нахмурился.
— Ты странный человек. Когда тебе нужна книга, ты готов последнюю монету отдать, а когда речь идёт о том, чтобы не остаться без крыши над головой, начинаешь рассуждать о гордости.
— Это не гордость.
— А что?
— Не хочу становиться человеком, который живёт за чужой счёт и не знает, когда сможет вернуть долг.
Михаил некоторое время молчал, затем достал из ящика несколько купюр.
— Тогда считай это не долгом, а помощью товарища. Когда сможешь, вернёшь. Если не сможешь, значит, однажды поможешь кому-нибудь другому.
Лука не сразу протянул руку. Ему было трудно принять предложение, но ещё труднее было отказаться от искренней человеческой поддержки.
— Спасибо, Михаил.
— Не благодари. Лучше закончи учёбу и докажи, что я не зря кормил тебя чаем.
Они рассмеялись, хотя оба понимали, что шутка не решает главной проблемы.
Вскоре стало ясно, что продолжать образование в Петербурге без устойчивой материальной поддержки невозможно. Лука пытался найти работу, которая позволила бы ему оставаться в университете, но подходящие возможности не появлялись. Постепенно он всё чаще пропускал занятия, поскольку приходилось заниматься поиском заработка и решением бытовых вопросов.
Однажды, возвращаясь поздно вечером, он увидел у входа в небольшой магазин женщину, которая продавала яблоки. На деревянном ящике лежали несколько оставшихся плодов. Женщина была уже немолода, руки её покраснели от холода, а платок съехал на плечо.
— Неужели никто не покупает? — спросил Лука, остановившись.
— Покупают, сынок. Только сегодня плохо идёт торговля.
— Давно стоите?
— С утра.
Лука посмотрел на яблоки.
— Сколько осталось?
— Вот эти. Возьмёшь?
Он купил несколько штук, хотя сам не был уверен, что сможет позволить себе такую покупку.
— Зачем тебе столько? — спросила женщина.
— Дома пригодятся.
Она улыбнулась.
— Хорошо, когда у человека есть дом, куда можно принести яблоки.
Лука не ответил. Он подумал о Чаргали, о матери, о запахе очага и о том, как давно не сидел рядом с родителями.
В тот вечер он долго не мог уснуть. Ему казалось, что Петербург дал ему многое, но одновременно потребовал слишком высокой цены. Он получил возможность прикоснуться к большой науке, услышал множество интересных мыслей, познакомился с людьми, которых прежде никогда бы не встретил. Но теперь перед ним стоял вопрос, который невозможно было разрешить одной только силой желания: продолжать борьбу за образование или вернуться домой.
Решение далось нелегко. Лука понимал, что отъезд может показаться поражением. Ему не хотелось признавать, что обстоятельства оказались сильнее его намерений. Но постепенно он пришёл к мысли, что возвращение не обязательно означает отказ от мечты.
Он сложил книги и записи, аккуратно перевязал их бечёвкой и написал Михаилу короткую записку. Благодарил за помощь, сообщал о своём отъезде и обещал не забывать разговоров, которые они вели долгими вечерами.
На прощание Михаил проводил его до станции.
— Значит, всё-таки уезжаешь?
— Да.
— Жаль. Я думал, ты ещё останешься.
— Я тоже так думал.
— И что теперь?
Лука посмотрел на поезд, готовившийся к отправлению.
— Теперь вернусь к своим. А дальше будет видно.
Михаил протянул ему руку.
— Не пропадай, грузинский философ.
— И ты не забывай, что мир не обязан оставаться таким, каким ты его увидел сегодня.
Поезд тронулся. Лука смотрел в окно, пока знакомые очертания города не растворились вдали. Он не знал, вернётся ли когда-нибудь сюда, но уже понимал, что Петербург останется частью его внутренней жизни.
Он уезжал не победителем и не побеждённым. Он уезжал человеком, который впервые столкнулся с тем, что одной мечты недостаточно, если у неё нет материальной опоры. И всё же он не собирался отказываться от самого главного — от желания понимать людей и говорить о том, что считал правдой.
Глава 7. Женщина, которой он доверил сердце
Возвращение в Грузию принесло Луке облегчение, но не сразу вернуло ему прежнее спокойствие. Родные места встретили его знакомыми запахами, голосами и пейзажами, однако сам он уже изменился. Петербургские месяцы оставили в нём след: теперь он иначе смотрел на людей, острее чувствовал социальную несправедливость и всё чаще сравнивал привычные порядки с тем, что видел за пределами родины.
Он снова оказался среди своих, но прежним человеком уже не был.
Первые месяцы после возвращения прошли в поисках работы и попытках определить дальнейший путь. Лука понимал, что образование, полученное в Гори и продолженное в Петербурге, не должно остаться бесполезным. Ему хотелось преподавать, заниматься просвещением, быть рядом с людьми, чья жизнь была ему близка. Но найти своё место оказалось не так просто.
В такие периоды особенно важными становятся люди, рядом с которыми можно перестать притворяться сильным. Лука не любил жаловаться и редко рассказывал о своих неудачах. Даже родителям он старался сообщать прежде всего хорошие новости, чтобы не тревожить их. Но постепенно в его жизни появилась женщина, рядом с которой молчание переставало быть необходимостью.
Её звали Екатерина Небиеридзе. В семье и среди близких её называли Кеке.
О том, как именно состоялась их первая встреча, достоверных подробностей сохранилось недостаточно, поэтому в романе мы позволим себе художественную реконструкцию, не выдавая её за установленный биографический факт.
В тот день Лука оказался в доме знакомых, куда его пригласили по одному из семейных дел. Он пришёл ненадолго, рассчитывая обсудить несколько вопросов и вернуться к своим занятиям. В комнате находились женщины, мужчины разговаривали в соседнем помещении, а на столе стоял поднос с чашками и домашней выпечкой.
Кеке появилась не сразу. Лука услышал её голос раньше, чем увидел саму хозяйку дома. Она разговаривала с кем-то за дверью, и в её речи чувствовалась такая естественная уверенность, что он невольно повернул голову.
Когда она вошла, разговор на несколько мгновений прервался.
— Это Лука Разикашвили, — представил его хозяин. — Вернулся недавно из Петербурга.
— Значит, теперь у нас будет человек, который знает жизнь столицы, — сказала Кеке.
— Не уверен, что успел её узнать, — ответил Лука.
— А разве для этого обязательно жить там долго?
— Иногда достаточно нескольких месяцев, чтобы понять, насколько мало ты знаешь.
Кеке улыбнулась.
— Тогда вы, должно быть, очень много поняли.
— Скорее, убедился в том, что преждевременные выводы редко бывают справедливыми.
— Это уже похоже на ответ человека, который учился в университете.
— А вы считаете, что университет делает человека осторожнее?
— Не всегда. Некоторые после учёбы начинают думать, что знают всё.
Лука рассмеялся. Ему понравилось, что собеседница не старается произвести впечатление почтительной любезностью и не боится поддеть его.
Разговор продолжился. Кеке оказалась внимательной слушательницей, но не из тех, кто только кивает в ответ на чужие слова. Она могла возразить, задать неожиданный вопрос или перевести разговор на совершенно другую тему. Лука заметил, что рядом с ней ему не приходится постоянно следить за тем, какое впечатление он производит.
Когда он собрался уходить, Кеке спросила:
— Вы ещё долго пробудете в наших краях?
— Пока не знаю. Надеюсь найти работу.
— Значит, Петербург не стал вашим окончательным пристанищем?
— Похоже, нет.
— А вы жалеете, что уехали?
Лука задумался.
— Иногда. Но, наверное, больше жалел бы, если бы никогда туда не отправился.
Кеке кивнула.
— Тогда, значит, поездка была не напрасной.
Он ушёл, но весь вечер вспоминал их разговор. В нём не было ничего необыкновенного, однако Лука поймал себя на мысли, что ему хотелось бы снова увидеть эту женщину.
Их встречи постепенно становились чаще. Иногда они разговаривали в присутствии знакомых, иногда оставались наедине ненадолго, пока остальные были заняты своими делами. Постепенно между ними возникло доверие, которое не нуждалось в громких признаниях.
Кеке интересовалась его занятиями, спрашивала о книгах, о Петербурге, о родных местах. Но больше всего её занимало то, что происходило в душе самого Луки.
— Ты часто выглядишь так, словно споришь с кем-то, — сказала она однажды.
— Возможно, так и есть.
— С кем?
— Иногда с людьми, иногда с самим собой.
— И кто обычно побеждает?
— Не всегда тот, кто прав.
— Значит, спорить бесполезно?
— Нет. Просто победа не всегда означает, что спор окончен.
Кеке посмотрела на него с улыбкой.
— С тобой, наверное, нелегко жить.
— Почему ты так решила?
— Ты даже на простой вопрос отвечаешь так, будто собираешься написать целую книгу.
Лука рассмеялся.
— Тогда постараюсь иногда отвечать короче.
— Не обещай того, чего не сможешь выполнить.
Именно эта простота общения постепенно сближала их. Лука не стремился изображать из себя человека, у которого уже есть все ответы. Он рассказывал о своих сомнениях, о трудностях учёбы, о невозможности продолжить образование в Петербурге. Кеке слушала внимательно, но не пыталась жалеть его или давать советы, которых он не просил.
Однажды они долго гуляли после встречи у общих знакомых. День был прохладный, по дороге тянуло запахом мокрой листвы, а небо постепенно темнело.
— Ты когда-нибудь думала уехать отсюда? — спросил Лука.
— Куда?
— Куда угодно. В другой город, в другую страну.
— Думала. Но потом поняла, что сама дорога ещё не делает человека счастливым.
— А что делает?
Кеке немного помолчала.
— Наверное, возможность вернуться туда, где тебя ждут.
Лука посмотрел на неё. Ему показалось, что в этих словах заключено нечто большее, чем ответ на обычный вопрос.
— А если человек сам не знает, где его ждут?
— Тогда ему придётся это выяснить.
Он не нашёлся с ответом. Впервые за долгое время ему захотелось не спорить и не объяснять, а просто идти рядом с этой женщиной, слушая её шаги.
Однако сближение не означало, что их отношения складывались без трудностей. Лука был человеком увлекающимся, способным часами отдавать себя работе и литературным замыслам. Он мог забыть о времени, пропустить встречу или настолько погрузиться в размышления, что переставал замечать настроение окружающих.
Кеке не всегда относилась к этому с пониманием.
Однажды она сказала ему:
— Ты иногда ведёшь себя так, будто рядом с тобой никого нет.
— Я не хотел тебя обидеть.
— Я знаю. Но от этого не становится легче.
— У меня действительно много дел.
— Я не прошу тебя отказаться от них. Я только хочу, чтобы ты иногда вспоминал, что у другого человека тоже есть чувства.
Лука опустил глаза. Ему было неприятно слышать упрёк, но он понимал, что Кеке говорит правду.
— Прости меня, — произнёс он после небольшой паузы. — Я не всегда умею быть внимательным.
— А ты хочешь научиться?
— Хочу.
— Тогда начни с простого: если обещал прийти, приходи. Если не можешь — предупреди. И не заставляй другого человека догадываться, что происходит у тебя в голове.
Он улыбнулся.
— Это гораздо труднее, чем кажется.
— Знаю. Но никто не обещал, что близость между людьми будет лёгким делом.
В этих отношениях Лука постепенно открывал для себя то, чего не могли дать ни книги, ни университетские споры. Любовь требовала не только сильного чувства, но и повседневной ответственности. Нельзя было бесконечно жить собственными мыслями, ожидая, что близкий человек всегда поймёт и простит. Нужно было учиться слышать другого, признавать ошибки и иногда отказываться от собственного удобства ради того, кто тебе дорог.
Со временем их связь стала прочнее. Кеке вошла в жизнь Луки не как случайное увлечение, а как человек, с которым он мог разделить повседневные заботы и надежды. Их отношения привели к браку, и впереди у них оказалась семейная жизнь со всеми её радостями, тревогами и испытаниями.
Но даже в любви Лука оставался человеком, для которого существовала внутренняя необходимость писать, размышлять и искать ответы на вопросы, не дававшие ему покоя. Иногда эта потребность отдаляла его от близких, иногда становилась причиной непонимания. Кеке предстояло научиться жить рядом с человеком, который мог быть физически рядом, но мысленно находиться далеко — среди героев будущих произведений, в воспоминаниях о горах или в споре с самим собой.
И всё же она не пыталась превратить его в другого человека. Она понимала, что любовь не должна становиться клеткой, хотя иногда ей хотелось, чтобы Лука чаще возвращался из своих размышлений к обычной семейной жизни.
Однажды вечером он сидел за столом, работая над очередной рукописью. Кеке поставила рядом с ним чашку чая.
— Ты опять забыл поужинать, — сказала она.
— Сейчас закончу.
— Ты говорил это час назад.
Лука поднял голову и улыбнулся.
— Видимо, сегодня время идёт быстрее.
— Нет, Лука. Просто ты опять перестал его замечать.
Она присела напротив. Некоторое время они молчали, и только перо скользило по бумаге.
— О чём ты пишешь? — наконец спросила Кеке.
— Пока сам не знаю.
— Как же можно писать то, о чём не знаешь?
— Иногда сначала появляется чувство. А слова приходят позже.
— А если слова так и не придут?
Лука посмотрел на неё.
— Тогда придётся искать их дольше.
Кеке улыбнулась, но в её взгляде промелькнула лёгкая грусть.
— Только не забывай, что пока ты ищешь слова, рядом с тобой живут люди, которым нужны не только твои будущие произведения.
Он отложил перо и протянул ей руку.
— Я помню.
Она не стала отвечать, только села ближе.
За окном сгущались сумерки. В доме было тепло, спокойно, и на какое-то время Лука перестал думать о будущем. Ему было достаточно того, что рядом находился человек, которому он доверял своё сердце.
Но жизнь не собиралась ограничиваться тихими вечерами и семейным счастьем. Впереди были новые трудности, возвращение к родным вершинам, столкновение с жестокими сторонами привычного уклада и литературная работа, которая постепенно превратит личные сомнения поэта в вопросы огромного нравственного значения.
Лука ещё не знал, сколько испытаний предстоит пережить его семье и ему самому. Но теперь он уже не был одиноким молодым человеком, который пытался найти своё место в мире. Рядом с ним была женщина, с которой предстояло разделить не только радость, но и цену выбранной дороги.
Глава 8. Возвращение к родным вершинам
Возвращение в родные края оказалось совсем не таким простым, каким представлялось Луке в те дни, когда он жил вдали от Пшави. Из Петербурга он привёз с собой книги, новые мысли и множество вопросов, на которые не сумел найти ответа ни в университетских аудиториях, ни в долгих разговорах с товарищами. Но вместе с тем он привёз и другое — ощущение, что прежняя жизнь уже не сможет принять его таким, каким он был прежде.
Дорога домой постепенно уводила его от больших городов, шумных улиц и людской суеты. Менялись пейзажи, становились просторнее поля, чаще встречались леса, а затем на горизонте появились горы. С каждым новым поворотом дороги Лука чувствовал, как в нём пробуждается что-то давно знакомое и в то же время изменившееся. Он узнавал очертания вершин, вспоминал тропы, по которым когда-то бегал мальчишкой, и невольно улыбался, представляя, как мать выйдет навстречу, едва услышит его голос.
Но чем ближе становился родной дом, тем отчётливее он понимал, что возвращается не только к семье и воспоминаниям. Он возвращался к людям, среди которых вырос, к их радостям и бедам, к обычаям, которые прежде принимал почти без размышлений, а теперь уже не мог рассматривать глазами ребёнка.
Однажды вечером, когда дорога проходила по склону горы, кучер остановил лошадей у небольшого ручья. Путники решили немного передохнуть. Лука вышел из повозки, умылся холодной водой и присел на камень. Внизу, в глубокой долине, уже сгущались сумерки. Издалека доносился лай собак, а над лесом поднимался тонкий дымок от чьего-то вечернего очага.
— Далеко ещё до Чаргали? — спросил он у кучера.
— Если лошади не устанут, к завтрашнему вечеру доберёмся. А если устанут, придётся ночевать в дороге.
— Значит, ночевать будем в дороге, — улыбнулся Лука.
Кучер внимательно посмотрел на него.
— Вы, господин, из этих мест?
— Родился неподалёку.
— Тогда вам нечего бояться. Земля своих узнаёт.
Лука не ответил, но эти простые слова почему-то запомнились ему. Он подумал, что человек может прожить долгие годы вдали от родины, прочитать сотни книг, познакомиться с чужими городами и народами, однако существует нечто, что невозможно увезти с собой и невозможно окончательно потерять. Это нечто живёт в памяти, в языке, в запахе земли после дождя, в звуках знакомой песни.
На следующий день он увидел родные места.
Павле встретил сына сдержанно, как встречал всякого человека, которого любил, но не привык баловать излишними словами. Он крепко пожал Луке руку, долго смотрел ему в лицо, словно хотел убедиться, что дорога не изменила его слишком сильно, и наконец произнёс:
— Ну что, вернулся?
— Вернулся, отец.
— А учёба?
— Многое узнал. Но ещё больше понял, чего не знаю.
Павле слегка улыбнулся.
— Это, пожалуй, лучше, чем думать, будто знаешь всё.
Барбара, которую в семье называли Гулкан, не стала задавать сыну вопросов. Она обняла его, провела ладонью по плечу и только после этого отступила на шаг, чтобы рассмотреть. Лука заметил, что мать постарела. В её волосах прибавилось седины, лицо стало тоньше, но глаза оставались такими же живыми и внимательными.
— Ты похудел, Лука, — сказала она с укоризной. — В Петербурге, видно, не умеют кормить людей.
— Там умеют кормить студентов, мама. Только не всегда умеют платить им за учёбу.
— Значит, будешь есть здесь. Я приготовлю тебе столько, сколько ты не съел за всё время.
Вечером за столом долго говорили о дороге, о знакомых, о событиях, произошедших за время отсутствия Луки. Мать расспрашивала его о Петербурге, о людях, о больших зданиях и университетских занятиях. Павле больше интересовался тем, что сын собирался делать дальше.
— Ты ведь не думаешь всю жизнь сидеть над книгами? — спросил он.
— Нет, отец. Я хочу работать.
— Где?
— Пока не знаю. Если получится, буду учить детей.
Павле отложил ложку.
— Учить детей — дело хорошее. Только не думай, что они станут слушать тебя потому, что ты учился в Петербурге.
— Я и не думаю.
— Тогда тебе придётся кое-чему научиться здесь.
Лука посмотрел на отца.
— Чему именно?
— Терпению. В городе можно спорить с человеком до полуночи, а утром разойтись по своим делам. Здесь вы будете встречаться каждый день. И если сегодня ты унизишь человека своим умом, завтра он может не открыть перед тобой дверь.
Мать неодобрительно покачала головой.
— Павле, дай сыну хотя бы поужинать. Он только вчера приехал.
— Я не ругаю его, — спокойно ответил отец. — Просто хочу, чтобы он понимал, куда возвращается.
Лука ничего не сказал. Он знал, что отец не стремится удержать его от перемен, но опасается той горячности, с которой молодой человек способен броситься защищать свои убеждения. В этом они были похожи, хотя каждый по-своему понимал цену человеческой правоты.
Первые дни после возвращения Лука провёл среди родных и знакомых. Он ходил по старым тропам, встречался с соседями, слушал рассказы о местных событиях. Его расспрашивали о Петербурге, о книгах, о том, как живут люди за пределами гор. Некоторых интересовали университеты и большие города, другие хотели знать, правда ли, что там можно встретить человека любой национальности и что улицы освещаются всю ночь.
Но чаще всего разговоры возвращались к привычным заботам: урожаю, скоту, семейным спорам, долгам, свадьбам и похоронам. Лука слушал внимательно и постепенно замечал, что за внешней простотой этих бесед скрывается целый мир, который нельзя понять, если смотреть на него только издалека.
Однажды он отправился в соседнее селение, где ему обещали помочь с поиском места для учительства. Дорога шла через лес, затем поднималась по каменистому склону. К полудню небо затянуло тучами, и вскоре начался дождь. Лука укрылся под выступом скалы, где уже сидел незнакомый мужчина лет пятидесяти, в мокрой бурке и с тяжёлой палкой в руках.
— Не повезло вам с погодой, молодой человек, — заметил незнакомец.
— Горам виднее, когда идти дождю.
— Хорошо сказано. Только горы не спрашивают, успел ли путник найти крышу.
Они разговорились. Мужчина возвращался из соседнего селения, где навещал заболевшего родственника. Он узнал, что Лука собирается учительствовать, и неожиданно нахмурился.
— Значит, будете учить наших детей?
— Если доверят.
— А чему будете учить?
— Читать, писать, считать. А ещё стараться думать самостоятельно.
Незнакомец усмехнулся.
— Самостоятельно? Это опасная наука. Человек, который слишком много думает, начинает спорить со старшими.
— А если старшие ошибаются?
— Тогда молодой должен сначала научиться понимать, почему они поступают именно так.
— А если от этого страдает другой человек?
Мужчина не сразу ответил. Он посмотрел на дождь, стекавший с края скалы, и наконец произнёс:
— Вот тогда, молодой учитель, тебе и придётся узнать, насколько крепко ты стоишь на ногах.
Когда дождь ослабел, они продолжили путь вместе. Незнакомец оказался человеком неглупым и наблюдательным. Он рассказывал о жизни в селении, о тяжёлых зимах, о семейных распрях, которые иногда тянулись годами, и о том, как трудно бывает остановить вражду, однажды начавшуюся между двумя домами.
— Люди здесь не хуже тех, кого ты встретил в Петербурге, — сказал он на прощание. — Только у каждого своя мера гордости. И не всякий позволит чужому человеку учить его жить.
Эти слова не прозвучали для Луки угрозой. Скорее, они стали предупреждением, которое он ещё не умел до конца оценить.
После возвращения из Петербурга Лука сначала работал домашним учителем в семье Амилахвари в Отарашени. Позднее он преподавал в Диди-Тонети. Тамошняя школа располагалась в скромном помещении, где зимой приходилось бороться не только с неграмотностью, но и с холодом. В классе стояли деревянные скамьи, стол учителя покачивался на неровном полу, а на стене висела потемневшая доска. Когда Лука впервые вошёл туда, несколько мальчиков поднялись со своих мест, другие продолжали перешёптываться.
— Садитесь, — сказал он.
Один из учеников, худощавый мальчик с тёмными глазами, не спешил выполнять просьбу.
— Вы новый учитель?
— Как видишь.
— А старый куда делся?
— Уехал.
— Почему?
— Наверное, у него были причины.
Мальчик задумался, затем спросил:
— А вы надолго?
Лука рассмеялся.
— Если вы будете хорошо учиться, возможно, надолго.
— А если плохо?
— Тогда придётся задержаться ещё дольше.
Дети засмеялись, и напряжение первых минут исчезло.
Лука быстро понял, что школьные занятия требуют от него гораздо больше терпения, чем университетские лекции. Некоторые дети с трудом различали буквы, другие приходили нерегулярно, потому что должны были помогать родителям по хозяйству. Были и такие, кто боялся ошибиться и предпочитал молчать, даже когда знал правильный ответ.
Особенно запомнился ему один мальчик по имени Гиорги. Он сидел у окна, почти не поднимал головы и отвечал только тогда, когда его спрашивали. Однажды Лука заметил, что тот не пишет в тетради, а рисует на полях. Учитель подошёл ближе и увидел горную тропу, нарисованную удивительно точно. На склоне стоял маленький человек, рядом были изображены лошадь и дерево.
— Ты сам это придумал? — спросил Лука.
Мальчик испуганно закрыл тетрадь.
— Я не баловался, господин учитель.
— Я не спрашивал, баловался ли ты. Я спросил, сам ли нарисовал.
— Сам.
— А почему не закончил?
— Не умею нарисовать гору с другой стороны.
Лука присел рядом.
— Гору можно нарисовать по-разному. Важно понять, что ты хочешь показать.
— А если я хочу показать, как она выглядит, когда идёшь к ней снизу?
— Тогда тебе придётся посмотреть на неё именно оттуда.
Мальчик впервые поднял глаза и улыбнулся.
После уроков Лука задержался в классе, рассматривая детские тетради. В них были ошибки, неровные буквы, иногда бессмысленные каракули, но он вдруг понял, что перед ним не просто ученики, которым нужно передать знания. Каждый ребёнок нёс в себе целый мир, о существовании которого взрослые часто даже не подозревали.
Вечером он шёл домой по узкой тропе и думал о том, что в Петербурге много рассуждал о просвещении народа, но лишь теперь начинал понимать, насколько трудным и одновременно необходимым делом оно является. Недостаточно открыть человеку книгу. Нужно помочь ему поверить, что он имеет право её прочитать, понять и не согласиться с написанным.
Постепенно вокруг молодого учителя сложился небольшой круг знакомых. Одни приходили поговорить о литературе, другие просили помочь написать письмо, третьи обращались за советом в семейных делах. Лука не всегда знал, как поступить правильно, и порой его уверенность раздражала тех, кто привык к более осторожным словам. Но он не мог оставаться равнодушным, когда видел несправедливость.
Однажды вечером к нему пришёл крестьянин по имени Давид. Он был взволнован и долго не решался начать разговор.
— Говорят, вы умеете писать письма, — наконец произнёс он.
— Умею. Кому нужно написать?
— Моему брату. Он живёт далеко. Я давно не получал от него известий.
— Что написать?
Давид опустил голову.
— Не знаю. Спросить, жив ли он. Сказать, что мать всё ещё ждёт. Что дом без него пустой.
Лука достал бумагу и перо.
— Садитесь. Будем писать вместе.
Они долго подбирали слова. Давид несколько раз просил убрать целые предложения, потому что они казались ему слишком жалобными. В конце концов получилось короткое письмо, в котором было больше любви, чем сведений.
Когда крестьянин ушёл, Лука ещё долго сидел за столом. Он думал о том, сколько человеческих чувств остаётся невысказанными только потому, что человек не умеет выразить их словами. И как часто чужая судьба зависит от того, найдётся ли рядом кто-нибудь, кто сумеет услышать.
Позднее, возвращаясь домой, Лука увидел на дороге женщину с тяжёлой корзиной. Она остановилась, чтобы поправить ремень, и, заметив его, попросила помочь донести ношу до ближайшего поворота. Лука взял корзину. В ней лежали овощи, несколько буханок хлеба и небольшая связка дров.
— Вы, кажется, учитель? — спросила женщина.
— Да.
— Мой младший тоже ходит к вам.
— Как его зовут?
— Гиорги. Тот, который всё время рисует.
Лука улыбнулся.
— Он хорошо рисует. Только иногда забывает писать.
— Пусть лучше рисует, — неожиданно сказала она. — Он с детства такой. Всё смотрит, всё замечает. Отец сердится, говорит, что из него никогда не выйдет толкового хозяина.
— Может быть, выйдет хороший человек.
Женщина остановилась и внимательно посмотрела на него.
— Хороший человек — это, конечно, хорошо. Только жить ему всё равно придётся среди людей, которые требуют другого.
Лука понял, что услышал ещё одно предупреждение. И на этот раз оно исходило не от старого горца, не от человека, привыкшего рассуждать о традициях, а от матери, которая боялась за будущее своего сына.
В ту ночь Лука долго не мог уснуть. За окном шумел ветер, где-то вдалеке перекликались собаки. Он вспоминал Петербург, университетские аудитории, разговоры о свободе и справедливости. Тогда эти понятия казались ему ясными, почти математически точными. Теперь же они приобретали лица конкретных людей: мальчика, которому запрещали рисовать, женщины, не умевшей написать письмо сыну, крестьянина, который не знал, как выразить свою тоску.
Он всё чаще убеждался, что настоящая жизнь не укладывается в готовые определения. В ней добро и жестокость порой соседствуют в одном доме, любовь может заставить человека совершить несправедливость, а обычай, который веками считался священным, способен причинить боль тому, ради кого его будто бы и сохраняют.
Лука ещё не знал, какие произведения родятся из этих наблюдений. Он не мог предвидеть, что однажды его герои заговорят от имени тех, кто не умеет защитить себя. Но в его сознании уже складывалось главное убеждение: человеческая совесть не должна молчать только потому, что так принято.
В 1888 году Лука вернулся в Чаргали и с этого времени жил преимущественно на родной земле. Он занимался хозяйством, заботился о семейном доме и продолжал литературную работу. Сельский труд не был для него случайным отступлением от призвания: именно здесь, среди повседневных забот и разговоров с односельчанами, он вновь и вновь находил материал для размышлений о человеке, его достоинстве и ответственности.
И всё же впереди его ждала встреча с одной из самых трудных сторон горной жизни. Вскоре ему предстояло увидеть, насколько сильным может оказаться давление общины, когда человек осмеливается поступить по совести вопреки древнему обычаю.
Глава 9. Человек против жестокого обычая
В горах существовали правила, которые никто не записывал в книгах, но которые знали даже дети. Их передавали от отца к сыну, обсуждали у очага, вспоминали на семейных советах и соблюдали порой строже, чем церковные предписания. Одни помогали людям выживать в суровом краю, другие удерживали общину от распада, третьи становились частью человеческого достоинства. Но среди них были и такие, чья жестокость сохранялась лишь потому, что никто не решался первым усомниться в их правоте.
Лука с детства знал о кровной мести, о старых распрях между семьями, о тяжёлых последствиях ссор, которые могли передаваться нескольким поколениям. Однако одно дело — слышать об этом в рассказах, и совсем другое — увидеть, как древнее правило вторгается в жизнь людей, которые сами не хотят ему подчиняться.
Однажды в селении произошёл случай, о котором заговорили все окрестные дома. Двое мужчин из соседних общин встретились на горной тропе. Между их семьями давно существовала вражда, причины которой уже никто не мог объяснить с полной уверенностью. Старые люди говорили о давнем оскорблении, другие вспоминали спор из-за пастбища, третьи утверждали, что всё началось с убийства, совершённого много лет назад.
В тот день между мужчинами вспыхнула ссора. Слова быстро перешли в угрозы, а угрозы закончились трагедией. Один из них погиб, другой был тяжело ранен. Когда весть достигла селения, мужчины поспешили к месту происшествия, а женщины заперли двери и стали ждать, чем всё закончится.
Лука не присутствовал при столкновении и не знал всех обстоятельств. Но на следующий день он оказался свидетелем разговора, который надолго остался в его памяти.
У дома погибшего собрались родственники и соседи. Во дворе стояли мужчины с суровыми лицами. Никто не плакал громко, никто не произносил длинных речей. В горной общине горе нередко скрывали за молчанием, считая, что открытое проявление чувств ослабляет человека.
Лука подошёл к одному из знакомых.
— Что произошло?
— Ты разве не слышал? Убили Гиви.
— Кто?
Мужчина назвал имя человека из соседнего селения.
— Он сам был ранен?
— Был. Но остался жив.
— Значит, теперь его будут судить?
Собеседник посмотрел на Луку с удивлением.
— Судить? Здесь всё сложнее, чем ты думаешь.
Вскоре Лука понял, что речь идёт не только о наказании виновного. Родственники погибшего требовали соблюдения старого обычая, который предписывал определённое отношение к телу убитого врага и к его семье. Одни настаивали на суровом возмездии, другие пытались остановить разгорающуюся вражду. Но каждый считал себя защитником справедливости.
Среди собравшихся выделялся старик с седой бородой. Он говорил негромко, однако его слушали все.
— Если мы сегодня отступим, завтра никто не будет уважать наши правила. Что останется от общины, если каждый станет поступать по своему желанию?
Молодой мужчина, стоявший напротив него, резко ответил:
— А что останется от нас, если мы будем делать то, что считаем дурным, только потому, что так поступали наши отцы?
Старик нахмурился.
— Ты ещё молод. Тебе легко говорить о новых порядках.
— А погибшему было легко умирать?
По двору прошёл недовольный шёпот. Кто-то потребовал, чтобы молодой человек замолчал. Другой напомнил, что нельзя оскорблять старших в присутствии всей общины.
Лука стоял в стороне и внимательно наблюдал. Он не вмешивался, потому что понимал: чужому человеку нельзя сразу входить в спор, который для этих людей связан с памятью о погибших, с семейной честью и с представлением о справедливости. Но чем дольше он слушал, тем сильнее ощущал внутреннее сопротивление.
Позднее, когда большинство разошлось, он встретил молодого человека у ручья. Тот сидел на камне, опустив голову.
— Тебя зовут Бека? — спросил Лука.
— Да.
— Ты родственник погибшего?
— Двоюродный брат.
— Почему ты выступил против остальных?
Бека поднял глаза.
— Потому что не хочу, чтобы завтра погиб ещё один человек.
— Но ведь ты понимаешь, что для них это вопрос чести?
— Понимаю. Я вырос среди этих людей. Я знаю, что такое честь. Только мне кажется, что честь не должна требовать от человека становиться убийцей.
Лука сел рядом.
— Ты сказал это им?
— Сказал. Теперь они считают, что я предал семью.
— А ты сам как думаешь?
Бека долго молчал, затем ответил:
— Я думаю, что предательство начинается тогда, когда человек перестаёт отличать правду от привычки.
Эти слова глубоко запали в память Луке. Он не стал продолжать разговор, но, возвращаясь домой, несколько раз повторил их про себя. В них было что-то такое, что он давно искал, хотя ещё не умел выразить словами.
На следующий день он снова увидел Беку. Тот пришёл к дому погибшего, где продолжалось обсуждение. Старейшины требовали, чтобы все родственники подтвердили согласие с принятым решением. Молодой человек отказался.
— Ты понимаешь, что после этого тебе будет трудно жить среди нас? — спросил один из стариков.
— Понимаю.
— Тебя перестанут приглашать на общие советы.
— Значит, буду жить без ваших советов.
— Тебе могут закрыть двери.
— Я не прошу милости.
— Ты думаешь, что один умнее всех?
Бека покачал головой.
— Нет. Я думаю, что иногда один человек должен сказать то, чего остальные боятся сказать.
Старик отвернулся. Спор не закончился примирением, но в тот день решение о возмездии не было принято. Лука не знал, чем завершится эта история. Возможно, общине ещё предстояло пройти через новые споры и тяжёлые испытания. Однако он понял, что столкнулся с явлением, которое нельзя рассматривать как простую борьбу между старым и новым.
В старых обычаях часто сохранялась память о времени, когда человеку приходилось защищать дом и семью без помощи государства. Они возникали не на пустом месте. Но обстоятельства менялись, а правила продолжали жить собственной жизнью, порой становясь опаснее тех угроз, от которых когда-то должны были защищать.
Вечером Лука рассказал об увиденном одному из старших знакомых.
— Ты слишком много думаешь о том, что не можешь изменить, — сказал тот.
— А если именно об этом и нужно думать?
— Обычай не исчезнет оттого, что один учитель с ним не согласен.
— Но если каждый будет молчать, он никогда не изменится.
Собеседник усмехнулся.
— Ты хочешь перевоспитать горы?
— Нет. Я хочу, чтобы люди перестали бояться собственной совести.
— Красивые слова, Лука. Только иногда совесть одного человека приносит беду всей семье.
— А иногда молчание всей семьи приносит беду одному человеку.
Старик не ответил. Он долго смотрел на огонь, затем тихо произнёс:
— Ты говоришь так, будто никогда не терял близких.
Лука почувствовал, что за этими словами скрывается нечто большее, чем желание прекратить спор. Он понял, что старик защищает не только обычай, но и собственную боль, прожитую годами. Возможно, когда-то он сам оказался перед выбором, который теперь считал единственно возможным.
— Я не знаю, что вы пережили, — сказал Лука. — И не собираюсь судить вас за прошлое. Но если мы понимаем, что поступаем жестоко, разве не должны хотя бы попытаться поступить иначе?
Старик поднялся.
— Ты ещё молод. Береги свою голову, сынок. Не всякая правда делает человека счастливым.
После его ухода Лука долго сидел один. Он думал о Беке, о погибшем Гиви, о старике, который, возможно, всю жизнь пытался удержать мир в границах привычного порядка. Перед ним постепенно раскрывалась сложная картина человеческой жизни: ни один участник конфликта не был только воплощением зла или добра. Но именно поэтому нельзя было отказываться от нравственной оценки поступков.
Через несколько дней Лука услышал другую историю. В соседнем селении молодой хевсур отказался принять участие в расправе над человеком, которого считали врагом его семьи. Он не оправдывал прежних обид и не отрицал права близких на защиту, но считал, что убийство не может быть единственным способом восстановить справедливость. Родственники сочли его слабым, некоторые соседи перестали с ним здороваться, а один из старейшин прямо заявил, что такой человек не достоин носить оружие.
Лука слушал рассказ и всё яснее понимал, что перед ним повторяется одна и та же человеческая драма. Человек видит перед собой чужую боль, признаёт в противнике такого же человека, как он сам, и вдруг оказывается один против целого мира, который требует от него поступить иначе.
В ту пору он всё чаще возвращался мыслями к услышанным разговорам и увиденным сценам. Он записывал отдельные выражения, вспоминал жесты, интонации, лица. Иногда ему казалось, что он уже нашёл нужные слова, но стоило сесть за стол, как привычные рассуждения начинали казаться ему недостаточными.
Однажды вечером, когда за окном шёл дождь, Лука достал чистый лист бумаги. Он долго смотрел на него, затем написал несколько строк о человеке, который отказался унизить поверженного врага. Сначала перед ним возникла только ситуация, почти не отличавшаяся от тех, о которых он слышал в горах. Но постепенно герой начал приобретать собственный характер, собственный голос и собственную судьбу.
Лука понял, что не хочет рассказывать о человеке, который просто нарушил обычай. Его интересовал человек, который сумел увидеть в поверженном противнике не только врага, но и равного себе по мужеству. Именно это превращало поступок в нравственный вызов всему привычному устройству жизни.
Так постепенно возникал замысел «Алуда Кетелаури».
Алуду предстояло пройти через испытание, которое невозможно было разрешить одним удачным словом или примирительным жестом. Он должен был столкнуться с общиной, с её страхами и требованиями, с памятью предков и с собственной совестью. Его поступок не мог остаться без последствий, потому что общество редко прощает человеку самостоятельность, если она ставит под сомнение основания его общего порядка.
Лука работал над образом героя, стараясь не сделать его безупречным. Он понимал, что человек, который противостоит жестокому обычаю, не обязательно свободен от гордости, гнева или сомнений. Возможно, Алуду тоже будет ошибаться, сердиться, искать поддержки и временами чувствовать себя бессильным. Но в решающий момент он должен будет остаться верен тому, что считает правдой.
В какой-то вечер к нему заглянул знакомый, увидел исписанные листы и спросил:
— Что ты там сочиняешь?
— Историю об одном горце.
— О хорошем человеке?
Лука задумался.
— Не знаю, хороший ли он. Но он не хочет быть жестоким.
— А разве это не одно и то же?
— Не всегда. Человек может считать себя хорошим и при этом совершать жестокие поступки, если убеждён, что так велит обычай.
Знакомый взял лист, прочитал несколько строк и вернул его.
— Тебе придётся нелегко, если ты станешь писать против наших порядков.
— Я не собираюсь писать против людей.
— Но люди могут решить иначе.
Лука посмотрел на рукопись.
— Пусть сначала прочитают. А потом уже решают.
Он снова склонился над листами. За окном темнели горы, и в их неподвижных очертаниях не было ни одобрения, ни осуждения. Они существовали задолго до человеческих споров и, вероятно, переживут ещё множество поколений. Но человек не мог позволить себе такую роскошь безразличия. Ему приходилось выбирать, даже когда выбор причинял боль.
Важа-Пшавела ещё не знал, насколько важное место займёт «Алуда Кетелаури» в его творческой судьбе. Он только начинал путь к одному из самых глубоких нравственных конфликтов своей литературы. Но уже тогда становилось очевидным, что его интересует не внешняя красота горных преданий сама по себе, а человек, оказавшийся перед лицом несправедливости.
И если горы учили его слушать тишину, то люди учили его слышать то, что часто скрывается за молчанием: страх, достоинство, любовь, вину и надежду.
С этих пор его литература всё настойчивее обращалась к вопросу, который не давал ему покоя: имеет ли человек право отказаться от жестокости, даже если за это ему придётся заплатить одиночеством?
Именно этот вопрос постепенно становился одним из главных вопросов его жизни и творчества.
Глава 10. Голос совести
К тому времени Лука уже привык к тому, что его имя всё чаще произносили не только в связи со школой. Одни говорили о нём с уважением, другие — с некоторым недоверием, а третьи считали его человеком беспокойным, которому непременно нужно вмешиваться в дела, не касающиеся его лично. Сам он не придавал этим разговорам большого значения, хотя иногда чужие слова задевали его сильнее, чем он хотел показать.
Всё началось с небольшого спора, который поначалу казался совершенно обычным. Один из местных зажиточных хозяев, человек властный и привыкший к тому, что его мнение принимают без возражений, потребовал от бедной семьи освободить участок земли, которым та пользовалась много лет. Он утверждал, что земля принадлежит ему по старому соглашению, хотя никто из соседей не мог точно сказать, когда и при каких обстоятельствах это соглашение было заключено.
Глава семьи, пожилой крестьянин по имени Арчил, пытался договориться миром. Он приходил к хозяину дважды, просил дать семье хотя бы время до окончания сезона, но каждый раз возвращался домой с пустыми руками. В третий раз ему предложили забрать вещи и уйти, не поднимая шума.
Лука узнал об этом от одного из учеников, который однажды пришёл в школу особенно мрачным.
— Что случилось, Гиорги? — спросил учитель.
— Отец сказал, что мы, наверное, скоро уедем.
— Почему?
— Из-за земли. Нам сказали, что больше нельзя там жить.
Лука отложил книгу.
— А твой отец что говорит?
— Говорит, что это неправда. Но он не хочет ссориться. У нас маленькие дети, мама боится, что нас выгонят зимой.
Лука некоторое время молчал, затем спросил:
— Ты сам чего хочешь?
— Чтобы мы остались дома.
В этих словах не было ни жалобы, ни попытки вызвать сочувствие. Мальчик произнёс их с такой серьёзностью, что Лука почувствовал неловкость перед собственной беспомощностью.
В тот же день он решил навестить Арчила.
Дом крестьянина стоял на краю селения, неподалёку от небольшого сада. У забора лежали сложенные поленья, возле двери сушились мокрые бурки. Арчил встретил гостя настороженно, но пригласил войти. В комнате было тепло, пахло хлебом и сушёными травами. На лавке сидела женщина, а у печи играли двое маленьких детей.
— Вы учитель? — спросил хозяин.
— Да. Я хотел поговорить о вашем споре с соседом.
Арчил тяжело вздохнул.
— Значит, уже и дети успели рассказать.
— Они не виноваты в том, что взрослые не могут договориться.
— Взрослые тоже не всегда виноваты, господин учитель. Иногда у одного есть сила, а у другого только дом, который он не хочет потерять.
Он рассказал, что семья пользовалась участком давно, что там находился небольшой огород, а рядом стояла старая хозяйственная постройка. Документы были неполными, свидетельства соседей противоречивыми. Арчил не просил отдать ему чужую землю, он хотел лишь сохранить возможность жить там, где жили его родители и где родились его дети.
— Я не хочу войны, — закончил он. — Мне уже поздно начинать новую жизнь в другом месте.
Лука выслушал его, расспросил о подробностях и пообещал поговорить с соседями, которые могли знать историю участка. Он понимал, что не обладает никакой особой властью, но считал неправильным оставаться в стороне, когда человек даже не может защитить своё право на собственный дом.
На следующий день он отправился к хозяину земли.
Тот принял его в просторной комнате, где на стенах висели старые ружья, а на столе лежали бумаги. Лука изложил просьбу Арчила и предложил временно отложить выселение, пока не будут выяснены обстоятельства.
Хозяин слушал с заметным раздражением.
— Молодой человек, вы приехали сюда учить детей, а не разбирать хозяйственные споры.
— Я не собираюсь решать спор вместо вас. Я прошу не торопиться с решением, которое может оставить семью без крова.
— А если земля моя?
— Тогда это можно доказать.
— Вы сомневаетесь в моих словах?
— Я считаю, что в таких делах одного слова недостаточно.
Хозяин отодвинул стул.
— Слишком много вы себе позволяете, учитель. Здесь люди знают, кому принадлежит земля, и без ваших университетских рассуждений.
Лука поднялся.
— Возможно. Но если вы уверены в своей правоте, вам не должно быть трудно объяснить её остальным.
— Вы хотите настроить против меня соседей?
— Нет. Я хочу, чтобы никто не потерял дом из-за спешки и чужого страха.
Разговор закончился холодно. Лука ушёл, понимая, что теперь его вмешательство наверняка станет предметом обсуждения. И действительно, уже через несколько дней он услышал, будто пытается вмешиваться в чужие дела, защищает тех, кто не способен вести хозяйство, и подрывает уважение к старшим.
Ему было неприятно, но больше всего его тревожило другое: он не знал, действительно ли поступил правильно. Возможно, стоило действовать осторожнее, сначала собрать больше свидетельств, поговорить с другими людьми. Он понимал, что одного нравственного возмущения недостаточно, чтобы разрешить сложный спор.
Вечером он рассказал обо всём Кеке. Она внимательно слушала, не перебивая.
— Ты опять поссорился с кем-то? — спросила она, когда он закончил.
— Я не ссорился. Мы просто не договорились.
— А если завтра они начнут говорить, что ты не умеешь заниматься своим делом?
— Пусть говорят.
— А если перестанут помогать тебе? Если дети не будут приходить в школу? Если хозяин дома, в котором мы живём, решит, что ему не нужен такой беспокойный сосед?
Лука посмотрел на жену. Она не пыталась убедить его отказаться от своих убеждений. Её тревога была гораздо практичнее: она видела последствия, о которых он порой забывал.
— Ты думаешь, я должен был промолчать? — спросил он.
— Я думаю, что ты должен понимать, что у твоих поступков есть последствия не только для тебя.
Он хотел возразить, но не нашёл подходящих слов. Кеке продолжила:
— Я знаю, что ты не можешь спокойно смотреть на несправедливость. И не прошу тебя становиться другим человеком. Но иногда мне кажется, что ты сначала бросаешься защищать весь мир, а потом вспоминаешь, что у тебя есть собственный дом.
Лука опустил глаза. В её словах не было упрёка ради упрёка. Она говорила о том, что действительно чувствовала, и он не мог отмахнуться от этого только потому, что привык считать свои поступки справедливыми.
— Ты права, — тихо сказал он. — Я не всегда думаю о том, что будет после.
Кеке смягчилась.
— Вот об этом я и говорю. Мне не нужен муж, который никогда не ошибается. Мне нужен человек, с которым можно вместе пережить последствия его ошибок.
Лука взял её руку и некоторое время молчал. Впервые за последние дни он почувствовал, что его собственные убеждения нуждаются не только в смелости, но и в ответственности.
Тем временем спор вокруг земли не утихал. Несколько соседей согласились подтвердить, что семья Арчила пользовалась участком задолго до появления нынешнего хозяина. Другие предпочли не вмешиваться. Постепенно выяснилось, что прежний владелец действительно разрешил семье жить на этой земле, но условия соглашения были сформулированы неясно.
Лука предложил собрать всех заинтересованных людей и обсудить вопрос без угроз. Встреча состоялась во дворе старого дома. Хозяин пришёл с двумя родственниками, Арчил — с сыном и несколькими соседями. Разговор был тяжёлым. Каждый вспоминал собственные обстоятельства, и не раз голоса повышались настолько, что казалось, ещё немного — и спор перейдёт в драку.
В какой-то момент Лука попросил слова.
— Я не знаю, кому в конечном счёте принадлежит этот участок, — сказал он. — И не собираюсь изображать судью. Но я знаю, что здесь живут люди, у которых есть дети, и что любое решение должно учитывать не только старые бумаги, но и человеческую жизнь. Если один из вас считает себя правым, пусть докажет это. Но не надо делать вид, будто выселение семьи — простое хозяйственное дело.
Хозяин долго смотрел на него, затем обратился к Арчилу:
— Я готов дать вам время до весны. Но после этого вопрос придётся решить окончательно.
Арчил согласился. Это не было полной победой, но семья получила возможность пережить зиму в своём доме. Лука понимал, что конфликт ещё не завершён, однако впервые за долгое время увидел, что спокойный разговор может изменить хотя бы часть того, что казалось неизбежным.
Вечером он вернулся домой уставшим. Кеке встретила его вопросительным взглядом.
— Ну что?
— До весны они остаются.
— Значит, сегодня ты спас не весь мир, а одну семью.
— Пока этого достаточно.
Она улыбнулась.
— Вот теперь ты говоришь разумно.
Лука рассмеялся, но её слова заставили его задуматься. Он действительно не мог изменить всё сразу. Не мог одним разговором искоренить жестокость, устранить бедность или заставить людей отказаться от старых предрассудков. Но если удавалось помочь хотя бы одному человеку, если удавалось предотвратить одну несправедливость, значит, усилия не были напрасными.
В последующие месяцы Лука всё чаще обращался к темам человеческого достоинства и ответственности. Он наблюдал за жизнью горцев, записывал народные выражения, слушал предания и рассказы, интересовался обычаями разных селений. Но его внимание всё сильнее привлекало не внешнее своеобразие народной жизни, а внутренний мир человека, который должен был выбирать между собственной совестью и требованиями окружающих.
Иногда он перечитывал старые записи и удивлялся тому, как изменилось его восприятие. Прежде он видел в народных обычаях прежде всего богатство национальной культуры. Теперь понимал, что культура не может быть неподвижной и что уважение к прошлому не означает слепого подчинения всему, что досталось от предков.
Однажды он встретил человека, которого давно не видел. Это был бывший знакомый его отца, старый горец, много лет проживший в горах и переживший несколько тяжёлых семейных конфликтов. Они сидели у очага, и разговор постепенно перешёл к вопросу о справедливости.
— Ты всё ещё споришь с обычаями? — спросил старик.
— Я спорю не с обычаями, а с тем, что причиняет людям страдания.
— А кто решает, что причиняет страдания? Ты?
— Не я один. Но если человек видит, что другой страдает, он не должен отворачиваться.
Старик подбросил в огонь полено.
— Знаешь, Лука, когда я был молод, мне казалось, что всё можно исправить силой. Потом я понял, что сила только рождает новую силу. Теперь я уже не уверен, что знаю, как правильно.
— Может быть, это и есть начало понимания.
Старик усмехнулся.
— Не спеши радоваться. Иногда сомнение мучительнее ошибки.
— Зато оно не позволяет человеку считать себя безгрешным.
Они ещё долго беседовали, вспоминая людей, которых уже не было в живых, и поступки, о которых каждый из них сожалел. Лука впервые услышал от старого горца рассказ о том, как тот однажды не смог остановить расправу над человеком, которого считал невиновным. Он не оправдывался, не пытался переложить вину на обстоятельства, а просто говорил о том, что до сих пор помнил лицо погибшего.
— Я мог вмешаться, — произнёс он. — Но промолчал. Тогда мне казалось, что иначе пострадают мои дети. Теперь я понимаю, что они выросли с памятью о моём молчании.
Лука не стал утешать его общими словами. Он чувствовал, что иногда человеку нужно не оправдание, а возможность наконец произнести то, что он долгие годы носил в себе.
Возвращаясь домой, он думал об этом разговоре. Перед ним постепенно вырисовывался образ человека, который не только борется с несправедливостью, но и способен признать собственную слабость. Такой человек был ему гораздо ближе, чем безупречный герой, всегда знающий правильный ответ.
В те дни Лука всё чаще работал над рукописями. Он мог долго сидеть над одной сценой, переписывать диалог, менять поступки героя, возвращаться к уже написанному. Кеке иногда сердито напоминала ему, что пора поесть или отдохнуть, но постепенно привыкла к его творческому беспокойству.
Однажды она подошла к столу и увидела перед ним несколько исписанных листов.
— Опять твой горец? — спросила она.
— Да.
— Он хоть иногда бывает счастлив?
— Пока не очень.
— Тогда зачем ты заставляешь его страдать?
Лука улыбнулся.
— Потому что хочу понять, что он сделает, когда ему станет трудно.
Кеке взяла один лист, пробежала глазами несколько строк и положила обратно.
— Ты всё время говоришь о совести. Но помни, что человек живёт не только совестью. Ему нужны любовь, дом, дети, хлеб на столе. Если твои герои забудут об этом, они перестанут быть похожими на людей.
Лука посмотрел на неё с искренним интересом.
— Знаешь, ты иногда говоришь о литературе лучше меня.
— Я говорю о жизни. А ты уж сам решай, что с ней делать на бумаге.
Он рассмеялся и привлёк её к себе. В этот момент ему стало особенно ясно, что его творчество не должно ограничиваться борьбой идей. Человек не может существовать только как носитель убеждений. Он любит, боится, ревнует, ошибается, надеется, устаёт и порой совершает поступки, которых сам от себя не ожидал.
Именно таким он хотел видеть своих героев.
Позднее, когда Лука снова вернулся к работе над «Алудой Кетелаури», он уже не воспринимал своего персонажа как символический образ, предназначенный для выражения определённой мысли. Алуду должен был стать человеком из плоти и крови, со своей семьёй, своей гордостью, своими привязанностями и своими страхами. Его нравственный выбор становился особенно значительным именно потому, что за него предстояло заплатить не отвлечённой ценой, а настоящими человеческими потерями.
Лука понимал, что литература не должна заставлять читателя соглашаться с автором. Она должна поставить человека перед таким выбором, чтобы тот не смог отмахнуться от него, сославшись на чужую эпоху или чужие обычаи.
В тот вечер он долго сидел над рукописью, пока за окном не погас последний свет. Затем отложил перо и подошёл к окну. На склоне горы мерцали редкие огни домов. Где-то внизу слышался шум реки.
Он вспомнил слова старого горца о молчании, которое стало частью его семейной памяти. Вспомнил мальчика, который хотел рисовать горы, женщину, боявшуюся потерять дом, и Арчила, для которого сохранение собственного очага оказалось важнее всяких споров о праве.
Все эти люди были разными, но в каждом из них существовало то, что нельзя было измерить богатством, происхождением или положением в общине. Это была человеческая способность чувствовать чужую боль и отвечать за собственный выбор.
Лука вернулся к столу и снова взял перо.
Ему предстояло ещё многое написать, многое понять и, возможно, многое пересмотреть в собственных убеждениях. Но одно он уже знал: если литература не помогает человеку услышать голос собственной совести, то даже самые красивые слова остаются лишь украшением бумаги.
И он продолжил писать.
Глава 11. Когда любовь становится испытанием
К началу нового столетия семейная жизнь Луки пережила тяжёлую утрату. Его первая жена, Екатерина (Кеке) Небиеридзе, умерла в 1902 году; после неё осталось четверо детей. В 1904 году Лука женился во второй раз — на Тамар Дидебашвили. Отныне именно Тамар была его супругой и спутницей в последние годы жизни. Их семейная история начиналась уже после пережитого горя, и память о первой жене навсегда оставалась частью прошлого поэта.
В доме Луки и Тамар постепенно складывалась своя жизнь, со своими привычками, маленькими радостями и неизбежными разногласиями. Утром хозяйственные заботы требовали внимания, днём Лука занимался уроками или отправлялся по делам, а вечерами, когда в доме становилось тише, он возвращался к рукописям. Иногда работа продолжалась далеко за полночь, и тогда Тамар, просыпаясь от скрипа пера, уже не сердилась, а только вздыхала, понимая, что уговорить мужа отложить листы до утра будет нелегко.
Она давно привыкла к тому, что Лука мог внезапно остановиться посреди разговора, словно услышал чей-то голос, которого не слышал никто другой. В такие минуты он смотрел куда-то поверх её плеча, а затем торопливо искал бумагу. Тамар знала: в его сознании уже возникла сцена, чей-то характер или несколько слов, которые нельзя было потерять. Она не всегда понимала, что именно происходит с ним в эти минуты, но постепенно научилась не мешать.
Однако привыкнуть к этому означало ещё не принять всё безоговорочно.
Однажды Лука вернулся домой значительно позже обычного. Он был утомлён, одежда пропиталась дорожной пылью, а на лице застыло выражение человека, который весь день провёл среди чужих тревог. Тамар накрыла на стол, но, увидев его состояние, сначала подала воду и только потом спросила:
— Что случилось?
— Ничего особенного.
— Ты всегда так говоришь, когда случилось что-нибудь особенное.
Лука улыбнулся, но улыбка получилась усталой.
— В одном селении поссорились две семьи. Старый спор из-за пастбища, а теперь уже и дети не разговаривают друг с другом.
— И ты опять решил их помирить?
— Я пытался.
— Получилось?
— Нет.
Тамар поставила перед ним тарелку.
— Тогда, может быть, хотя бы поужинаешь?
Он взял ложку, но почти сразу отложил её.
— Понимаешь, там один мальчик. Ему лет десять, не больше. Он не знает, почему его отец не позволяет ему играть с соседскими детьми. Он только знает, что нельзя. И когда я спросил, что он думает об этом, мальчик ответил: «Если отец сказал, значит, так надо». Представляешь?
— Представляю.
— Но ведь он ещё ребёнок! Он не виноват в том, что взрослые не сумели договориться. Почему он должен наследовать их вражду?
Тамар села напротив.
— А ты думаешь, твои слова сразу освободят его от этой вражды?
— Нет. Но кто-то должен хотя бы объяснить ему, что ненависть не является обязанностью.
— А кто объяснит это его отцу?
Лука посмотрел на неё и ничего не ответил.
Она говорила без раздражения, но в её вопросе заключалась та самая житейская мудрость, которую он не всегда умел принять. Он видел страдание и стремился немедленно вмешаться, тогда как Тамар прежде всего думала о том, что произойдёт после его вмешательства.
— Ты ведь понимаешь, что люди могут не простить тебе этих разговоров? — продолжила она. — Сегодня ты помогаешь одному мальчику, завтра кто-нибудь решит, что ты оскорбил его отца. И тогда нам придётся отвечать за то, чего мы не совершали.
— Неужели ты хочешь, чтобы я молчал?
— Нет, Лука. Я хочу, чтобы ты помнил: твоя жизнь не принадлежит только тем людям, которым ты помогаешь.
Он долго смотрел на жену, затем тихо произнёс:
— Иногда мне кажется, что я должен быть сразу в нескольких местах. Здесь, в школе, у тех, кто нуждается в помощи, и за этим столом, где лежат мои рукописи.
— А мне иногда кажется, что ты пытаешься жить сразу несколькими жизнями и ни одной не отдаёшь достаточно времени.
Эти слова задели его. Он хотел возразить, что именно в этом и заключается его призвание, что невозможно писать о людях, не зная их жизни, что поэт обязан видеть то, мимо чего проходят остальные. Но, взглянув на Тамар, он заметил, что она вовсе не пытается спорить с его призванием. Она просто ждёт от него того, чего ждёт любая жена: чтобы муж иногда возвращался домой не только телом, но и мыслями.
— Прости, — сказал он.
— За что?
— За то, что заставляю тебя ждать.
— Я не прошу тебя перестать писать. Я прошу иногда замечать, что рядом с тобой тоже живёт человек.
Он протянул руку, и она вложила в неё свою ладонь. Некоторое время они сидели молча, слушая, как ветер касается ставней.
Позднее Лука ещё не раз вспоминал этот разговор. Он понимал, что любовь не может существовать только на восхищении и общих мечтах. Она нуждается в повседневном внимании, в способности уступать, замечать усталость другого человека и не считать собственные тревоги единственно важными.
Но именно здесь его ожидало одно из самых трудных испытаний. Его внутренний мир становился всё шире, а домашняя жизнь требовала от него постоянного присутствия. И чем сильнее он погружался в творчество, тем чаще между ним и Тамар возникало расстояние, которое нельзя было преодолеть одним признанием в любви.
Однажды вечером она попросила его помочь разобрать старые вещи. В небольшом сундуке хранились письма, несколько семейных предметов, ткань, которую берегли для особого случая, и старые бумаги. Лука обещал заняться этим ещё несколько дней назад, но каждый раз находил причину отложить.
— Сегодня, — напомнила Тамар, — ты обещал мне помочь.
— Конечно. Только закончу одну страницу.
— Ты говорил это и вчера.
— Сегодня действительно последняя.
Она посмотрела на него с таким выражением, что Лука невольно рассмеялся.
— Хорошо, хорошо. Иду.
Они раскрыли сундук и стали перебирать вещи. Среди старых бумаг обнаружилось несколько писем, написанных рукой Луки в первые годы их знакомства. Тамар взяла одно из них и прочитала несколько строк.
— Ты тогда писал гораздо больше, — заметила она.
— Тогда я был моложе.
— И, кажется, у тебя было больше свободного времени.
— Или меньше рукописей.
— А может быть, ты просто чаще думал обо мне.
Лука хотел отшутиться, но увидел, что она не улыбается.
— Я и теперь думаю о тебе.
— Знаю. Только иногда мне приходится догадываться об этом по тому, сколько страниц ты написал за день.
Он осторожно взял письмо из её рук.
— Неужели ты действительно думаешь, что я стал любить тебя меньше?
— Нет. Я думаю, что ты стал больше любить всё остальное.
Он положил письмо на стол.
— Тамар, послушай. Когда я пишу, мне кажется, что я должен успеть сказать что-то важное. Не знаю почему, но иногда меня охватывает такое чувство, будто время уходит быстрее, чем я успеваю за ним.
— А я разве не знаю, что время уходит? — спросила она. — Я тоже вижу, как меняются люди, как стареют наши родители, как исчезают знакомые лица. Но я не могу каждый вечер сидеть и ждать, когда ты закончишь спасать человечество на бумаге.
Лука рассмеялся, и на этот раз Тамар тоже не удержалась от улыбки.
— Вот видишь, — сказала она. — Ты всё-таки способен смеяться не только над своими героями.
Он обнял её, и на некоторое время разговор прекратился.
В последующие недели Лука старался уделять семье больше внимания. Иногда они вместе ходили в гости, иногда просто гуляли по окрестностям. Он рассказывал Тамар о книгах, которые читал, о людях, встреченных в дороге, о замыслах будущих произведений. Она слушала, задавала вопросы, иногда спорила, и он всё чаще замечал, что её замечания помогают ему увидеть в своих героях то, чего он прежде не замечал.
Однажды они возвращались домой после долгой прогулки. На тропе им встретилась молодая женщина с ребёнком. Малыш плакал, а мать пыталась его успокоить. Тамар остановилась, заговорила с ней, помогла поправить одежду ребёнка и только после этого продолжила путь.
Лука некоторое время молчал.
— О чём задумался? — спросила жена.
— О том, что ты умеешь делать то, что мне часто не удаётся.
— Что именно?
— Не проходить мимо человека, которому нужна помощь, и при этом не превращать каждую встречу в нравственный спор.
Тамар рассмеялась.
— Возможно, потому, что я не собираюсь писать об этой женщине поэму.
— А зря. В ней могла бы быть хорошая история.
— Тогда напиши её так, чтобы женщина в ней была не только символом материнства, но и человеком, который устал, сердится, боится и иногда хочет побыть один.
Лука остановился.
— Ты права.
— Я знаю, — ответила она с притворной серьёзностью.
Вечером он действительно записал несколько строк о женщине, которая несла ребёнка через горную дорогу. Но постепенно первоначальная сцена изменилась. Женщина обрела собственную историю, свои сомнения, своё отношение к мужу и к миру. Лука понял, что даже короткая встреча может открыть перед писателем целую человеческую судьбу, если не спешить подменять живого человека готовым образом.
Так любовь к Тамар становилась для него не только личным чувством, но и школой внимания. Она заставляла его помнить, что за каждой идеей стоят конкретные люди, а за каждым красивым словом может скрываться чья-то невысказанная боль.
Однако спокойные дни не могли продолжаться бесконечно. Лука всё чаще уезжал по делам, встречался с людьми, собирал материалы, а его творческие замыслы становились всё более сложными. Иногда он возвращался домой раздражённым, потому что не удавалось закончить начатое; иногда, напротив, был необычайно оживлён, и тогда до поздней ночи рассказывал жене о новом образе или найденном сюжетном повороте.
Тамар постепенно научилась различать эти состояния. Она знала, когда лучше оставить его одного, а когда необходимо настоять, чтобы он отложил работу и отдохнул.
Однажды, после особенно тяжёлого дня, Лука пришёл домой и обнаружил, что жена нездорова. Она сидела у окна, укрывшись тёплой шалью. На столе стояла нетронутая чашка чая.
— Почему ты не позвала меня? — спросил он.
— Ты был занят.
— Это не ответ.
— А что я должна была сказать? Что мне нездоровится? Ты бы всё равно ничего не смог изменить.
Он подошёл, приложил ладонь к её лбу и нахмурился.
— Тебе нужно отдохнуть.
— Вот видишь, ты уже отдаёшь распоряжения.
— Потому что кто-то должен о тебе позаботиться.
Тамар улыбнулась.
— Значит, ты всё-таки вспомнил, что у тебя есть семья?
Он сел рядом.
— Я никогда не забывал.
— Иногда забывал, Лука. Только не сердись. Я ведь тоже не всегда права.
Он взял её руку и долго держал в своей. В этот вечер он не открыл рукописей. Они говорили о простых вещах, вспоминали знакомых, обсуждали хозяйственные заботы и строили планы на ближайшие дни. Ничего выдающегося не произошло, но именно такие вечера постепенно возвращали их друг другу.
Лука всё яснее понимал, что настоящая любовь не требует от человека отказаться от собственного предназначения. Она требует лишь не превращать это предназначение в оправдание равнодушия к тем, кто находится рядом.
Позднее, когда ему приходилось переживать одиночество, непонимание и тяжёлые творческие сомнения, он не раз возвращался памятью к этим домашним вечерам. В них не было громких признаний и исключительных событий, но именно они составляли ту тихую основу жизни, без которой даже самый сильный человеческий дух может оказаться беззащитным.
И всё же впереди его ожидали испытания, в которых любовь уже не могла служить убежищем от внешнего мира. Ему предстояло всё глубже входить в судьбы людей, чьи поступки определялись древними законами гор, и искать в этих судьбах не только конфликт, но и трагическую красоту человеческой души.
Глава 12. Хевсурская баллада человеческой души
В горах человек редко оставался наедине с собой. Даже когда он уходил далеко от селения, его сопровождали голоса прошлого: рассказы стариков, песни женщин, воспоминания о погибших, имена тех, чья судьба давно стала частью семейной памяти. Каждая тропа хранила историю, каждый камень мог напомнить о чьём-то поступке, а каждая встреча порой открывала перед путником целую жизнь.
Лука всё чаще отправлялся в дальние селения, где мог подолгу беседовать с местными жителями. Его интересовали не только предания, но и повседневные отношения между людьми, их представления о чести, любви, верности и справедливости. Он старался не вмешиваться в разговоры без необходимости, потому что уже понял: если человек чувствует, что его слушают ради заранее приготовленного вывода, он начинает говорить осторожно и не всегда искренне.
Особенно привлекал его хевсурский мир. Он казался ему суровым и величественным, но за внешней строгостью скрывалась удивительная сложность человеческих чувств. Здесь любовь могла быть одновременно счастьем и бедой, семейная честь — опорой и тяжёлым бременем, а верность старому слову — проявлением достоинства или причиной новой трагедии.
Однажды Лука отправился в Хевсурети вместе с человеком, который хорошо знал горные дороги. Путь был долгим. Они проходили через узкие ущелья, поднимались по каменистым склонам, пересекали небольшие речные потоки. В некоторых местах дорога становилась настолько узкой, что лошади шли почти вплотную к обрыву.
— Вы часто бываете в этих местах? — спросил Лука своего спутника.
— Достаточно часто, чтобы знать, где дорога может обмануть путника.
— А где она обманывает?
— Там, где человек начинает думать, что уже привык к горам.
Лука улыбнулся.
— Значит, горы не любят самоуверенных?
— Они никого не любят и никого не ненавидят. Просто не прощают ошибок.
Ближе к вечеру они остановились в небольшом селении. Их приняли в доме местного жителя, человека по имени Хвича. Он был уже немолод, но держался прямо, говорил спокойно и, казалось, знал обо всём, что происходило в округе.
За ужином разговор коснулся старых песен. Хвича рассказал, что в молодости часто слышал от матери баллады о воинах, которые погибали не только в бою, но и из-за любви, семейных распрей и обещаний, данных в минуту гнева.
— А какая из них запомнилась вам больше всего? — спросил Лука.
Хвича задумался.
— Не знаю, как её теперь называют. У нас её пели по-разному. В ней был молодой человек, который полюбил девушку из семьи, с которой его родные давно враждовали.
— И что с ними произошло?
— Разве в таких историях бывает счастливый конец?
— Бывает, — ответил Лука. — Только не всегда его понимают те, кто рассказывает.
Хвича посмотрел на него с любопытством.
— Вы, значит, хотите услышать счастливую историю?
— Я хочу услышать правдивую.
Старик рассмеялся.
— Тогда слушайте.
Он рассказал о двух семьях, между которыми много лет существовала вражда. Когда-то спор возник из-за земли, затем последовали взаимные обвинения, а позднее случилась гибель одного из родственников. С тех пор никто уже не помнил, кто первым поднял руку и кто действительно был виноват. Зато все помнили, что нельзя уступать, нельзя прощать и нельзя позволять детям забывать старые обиды.
Молодые люди из этих семей встречались тайком. Сначала они просто разговаривали, потом стали ждать друг друга у источника, а позднее поняли, что не могут представить жизнь порознь. Девушка боялась рассказать родным, молодой человек надеялся, что сумеет убедить отца отказаться от прежней вражды.
Но когда правда открылась, семьи пришли в ярость.
— И чем всё закончилось? — спросил Лука.
Хвича помолчал.
— В нашей версии парень ушёл из селения, а девушка вышла замуж за другого. В соседнем селении рассказывают, что они встретились через много лет. А одна женщина уверяла, будто девушка умерла от тоски. Видите, сколько концов у одной истории?
— А вы сами какой считаете правдивым?
— Я стар. Мне уже не так важно, какой конец был на самом деле. Мне важнее, что люди до сих пор помнят эту любовь.
Лука долго не мог уснуть. Он лежал на широкой деревянной лавке, слушал шум ветра и думал о рассказанной истории. Его поразило, что в памяти народа порой сохраняется не столько последовательность событий, сколько чувство, которое эти события вызвали. История меняется, детали забываются, имена теряются, но человеческая боль продолжает жить в песне.
Утром он попросил Хвичу рассказать ещё несколько старых преданий. Старик охотно согласился, но предупредил, что не все истории предназначены для чужих ушей.
— Есть такие, которые рассказывают только своим, — объяснил он. — Не потому, что они тайные. Просто чужой человек может не понять, что в них главное.
— А если он захочет понять?
— Тогда ему придётся сначала научиться слушать.
В следующие дни Лука побывал в нескольких селениях. Он встречал людей, которые помнили старинные песни, беседовал с женщинами, знавшими семейные предания, слушал рассказы о давних походах и кровных распрях. Иногда он записывал услышанное, иногда полагался на память, но всегда старался сохранить не только содержание, но и живую интонацию рассказчика.
Однажды в одном из домов он увидел старую женщину, которая сидела у окна и перебирала шерсть. Хозяйка представила её как свою тётку, давно овдовевшую и почти не выходившую из дома. Женщина оказалась удивительно разговорчивой. Она рассказывала о молодости, о свадьбах, о семейных ссорах, о мужчинах, которые уходили в горы и не возвращались.
— Вы всё помните? — спросил Лука.
— Нет, сынок. Я помню то, что не смогла забыть.
— А что забыли?
Она усмехнулась.
— Всё остальное. Иначе человек не смог бы прожить столько лет.
Затем она рассказала историю о девушке, которая однажды отказалась от богатого жениха ради человека, которого любила. Её семья не одобрила выбор, и девушка ушла из родительского дома. Позднее выяснилось, что муж оказался человеком тяжёлым, и счастье, ради которого она пожертвовала прежней жизнью, обернулось для неё новым испытанием.
— Значит, она ошиблась? — спросил Лука.
Старуха покачала головой.
— Не знаю. Она ведь не могла заранее знать, каким окажется её муж. Но я думаю, что она хотя бы однажды прожила по собственному желанию. Не каждому это удаётся.
Эта фраза показалась Луке особенно важной. Он понял, что за привычным делением на счастливые и несчастливые судьбы скрывается нечто более сложное. Человек может принять решение, которое принесёт ему страдание, и всё же не считать его ошибкой. Иногда достоинство заключается не в том, чтобы избежать боли, а в том, чтобы не отдать другому право распоряжаться твоей душой.
Вечером он записал слова старухи в свою тетрадь. Затем долго размышлял о том, как много в народных историях сказано о судьбе женщины, которой редко позволяли самостоятельно выбирать свою дорогу. Он видел, что за внешней суровостью горного уклада скрываются не только героизм и преданность, но и невысказанные страдания тех, чьи голоса редко попадали в мужские предания.
Вернувшись домой, Лука рассказал Тамар о поездке.
— Ты опять привёз целую гору историй? — спросила она.
— Скорее, целую долину.
— И все они грустные?
— Не все. Но даже в счастливых историях люди иногда платят слишком высокую цену.
— А ты не боишься, что читатель устанет от чужих страданий?
— Боюсь. Поэтому я не хочу просто перечислять несчастья. Мне важно показать, почему человек поступает именно так, а не иначе.
Тамар некоторое время смотрела на него, затем спросила:
— А ты сам когда-нибудь пытался понять человека, которого осуждал?
Лука задумался.
— Надеюсь, что пытался.
— Надеяться мало. Иногда нужно спросить его самого.
— Ты опять меня учишь?
— Нет. Я напоминаю тебе, что у каждого твоего героя есть право ответить.
Он улыбнулся.
— Кажется, мне придётся записать и этот разговор.
— Только не делай из меня очередную несчастную женщину, которая всю жизнь ждёт, пока муж закончит писать.
— Не обещаю.
Они рассмеялись.
Вскоре Лука снова вернулся к своим литературным замыслам. Его всё больше занимала не отдельная история, а сама природа человеческой трагедии. Он размышлял о том, почему человек способен одновременно любить и причинять боль, почему иногда защищает справедливость средствами, которые уничтожают её, и почему даже самые добрые намерения могут привести к непоправимым последствиям.
В его сознании постепенно складывался художественный мир, в котором человек не был отделён от природы. Горы, леса, реки и звери не просто окружали героев, а словно участвовали в их внутренней жизни. Природа не выносила приговоров, не оправдывала и не обвиняла, но её величие заставляло человека острее чувствовать собственную ответственность.
Однажды Лука долго наблюдал за орлом, кружившим над ущельем. Птица несколько раз исчезала за вершиной, затем снова появлялась, описывая широкие круги. Внизу, на склоне, двигалось небольшое стадо. Пастух кричал собаке, а та пыталась удержать отставшую овцу.
Лука подумал, что в этом простом зрелище есть удивительное сочетание свободы и зависимости. Орёл мог лететь куда угодно, но даже его полёт подчинялся законам природы. Овца была частью стада и зависела от пастуха, однако и у неё существовала собственная жизнь, собственный страх, собственная воля.
Он вспомнил слова Хвичи о том, что горы не любят и не ненавидят. И подумал: возможно, именно поэтому человеку так трудно понять их. В мире природы нет человеческих оправданий, но есть порядок, который нельзя изменить одним желанием.
Вечером он снова открыл тетрадь и стал записывать мысли о горном человеке, его свободе и зависимости от общины. Но постепенно перед ним возникали уже не рассуждения, а образы. Он видел сурового воина, который должен был сделать выбор между привычным долгом и внутренним убеждением; женщину, чья любовь оказывалась сильнее страха; старика, который слишком поздно осознавал последствия собственного молчания.
Лука не хотел превращать горцев в идеальных героев. Он знал, что среди них, как и среди всех людей, есть благородство и низость, великодушие и зависть, мужество и трусость. Но его особенно волновало то, что даже в суровом обществе человек способен на поступок, который выходит за пределы привычного порядка.
Именно поэтому его всё больше привлекала хевсурская тема. Она давала возможность говорить о вечных вопросах не отвлечённым языком философа, а через судьбы конкретных людей, через их любовь, вражду, верность и ошибки.
В один из вечеров к нему пришёл знакомый молодой человек, с которым они прежде обсуждали литературу. Он увидел на столе несколько тетрадей и спросил:
— Ты собираешься написать большую поэму?
— Возможно.
— О чём?
— О людях.
— Это слишком широко.
— Тогда о том, что делает людей людьми.
Гость рассмеялся.
— Ты опять говоришь загадками.
— Нет. Просто пока не знаю, какие слова окажутся точными.
— А если не окажется ни одного?
Лука посмотрел на него.
— Тогда придётся искать дальше.
После ухода гостя он ещё долго сидел за столом. Ему казалось, что он приблизился к чему-то важному, но окончательная форма произведения всё ещё ускользала. Он понимал, что нельзя писать о горной жизни только по воспоминаниям и случайным рассказам. Нужно было снова идти к людям, слушать их, наблюдать, задавать вопросы и, главное, не торопиться с выводами.
На следующий день он собрал бумаги и отправился в дорогу.
Впереди его ждали новые встречи, новые человеческие истории и новые противоречия. Но теперь он уже знал, что не станет искать в них только подтверждение собственным убеждениям. Ему хотелось понять и тех, кто ошибался, и тех, кто страдал, и тех, кто пытался сохранить старый порядок из страха потерять всё, что считал своим.
Так постепенно в его литературе формировался особый взгляд на мир: человек не должен быть пленником обычая, но и не может существовать вне своей истории; любовь не всегда спасает, однако без неё человеческая жизнь теряет значительную часть своего смысла; свобода требует мужества, а мужество не освобождает от ответственности.
И чем глубже Лука всматривался в судьбы горцев, тем яснее понимал, что настоящая баллада рождается не из рассказа о подвигах, а из столкновения человеческой души с тем, что она не в силах принять.
Он ещё не знал, какие именно произведения станут итогом этих поисков. Но уже чувствовал, что его дорога как писателя выходит далеко за пределы родных ущелий. Через судьбы горных людей он собирался говорить о вопросах, которые волнуют человека независимо от языка, страны и времени.
И в этом, пожалуй, заключалась самая важная особенность его будущего творчества: он писал о своих горах, но обращался ко всему человечеству.
Глава 13. Одинокий среди своих
Лука всё чаще замечал, что возвращение к родным горам не принесло ему того спокойствия, на которое он когда-то надеялся. Казалось бы, он находился среди близких людей, говорил на родном языке, встречал знакомые лица, видел те же вершины, которые сопровождали его с детства. Однако с каждым годом между ним и окружающими возникало всё больше различий, которые нельзя было объяснить одним лишь образованием или привычкой к городской жизни.
Он не считал себя лучше других. Напротив, ему нравилось слушать рассказы стариков, сидеть за одним столом с крестьянами, расспрашивать пастухов о дальних дорогах и спорить с молодыми людьми о будущем Грузии. Но он всё чаще сталкивался с тем, что его вопросы вызывали раздражение, а попытки разобраться в причинах несправедливости воспринимались как желание поставить себя выше остальных.
Однажды в селении устроили большой праздник. Поводом стала свадьба сына зажиточного хозяина, и приглашены были многие жители окрестных мест. Лука пришёл вместе с Тамар. Во дворе уже стояли длинные столы, мужчины собирались небольшими группами, женщины хлопотали возле очага, а музыканты настраивали инструменты.
Праздник обещал быть весёлым. Молодые люди танцевали, старики вспоминали прежние свадьбы, а хозяин дома принимал гостей с нескрываемой гордостью. Лука сначала держался в стороне, наблюдая за происходящим. Ему нравилось, как менялось настроение людей, когда начиналась музыка: даже те, кто весь день был угрюмым и молчаливым, постепенно оживлялись.
К нему подошёл молодой человек по имени Зураб, которого он знал по прежним встречам.
— Лука, говорят, ты опять пишешь какую-то новую поэму.
— Говорят много чего.
— А ты не отвечаешь?
— Не всегда есть что ответить.
Зураб усмехнулся.
— Я бы на твоём месте больше думал о том, как сделать себе имя. Сейчас появляются новые журналы, новые литературные объединения. Кто не сумеет заявить о себе, того быстро забудут.
— А если человек думает не о собственном имени, а о том, что хочет сказать?
— Тогда его могут не услышать.
— Значит, придётся говорить яснее.
Зураб рассмеялся.
— Ты всё ещё веришь, что достаточно написать правду, чтобы её приняли?
— Нет. Но я не знаю другого способа писать.
Их разговор прервал один из гостей, предложивший поднять тост за молодых. Лука поднялся вместе со всеми, но, когда очередь дошла до него, произнёс нечто неожиданное:
— Я хочу пожелать молодым не только счастья, но и терпения. Любовь начинается с радости, однако проверяется тогда, когда человеку приходится отказаться от собственного удобства ради другого. И пусть никто из вас никогда не считает, что семейное счастье даётся само собой.
Гости одобрительно зашумели. Хозяин дома поднял бокал, поблагодарил Луку и предложил продолжить застолье.
Однако вскоре произошло нечто, испортившее настроение праздника.
Один из молодых родственников жениха, заметно выпивший, стал насмешливо рассказывать о бедном крестьянине, который недавно просил у него отсрочку по долгу. Он изображал просителя трусливым и смешным, а присутствующие смеялись, хотя некоторым было явно неловко.
Лука слушал молча, пока рассказчик не произнёс, что бедняки сами виноваты в своей бедности, потому что не умеют распоряжаться жизнью.
— Ты знаешь этого человека? — спросил Лука.
— Конечно. Он мне должен.
— А ты знаешь, почему он оказался должен?
— Потому что не умеет работать.
— У него больная жена и четверо детей.
— Значит, ему следовало думать об этом раньше.
Лука почувствовал, как внутри поднимается раздражение.
— Ты говоришь так, будто бедность всегда является результатом лени.
Молодой родственник повернулся к нему.
— А ты опять защищаешь тех, кто ничего не умеет?
— Я защищаю человека, которого ты выставляешь на посмешище.
— Ты его родственник?
— Нет.
— Тогда какое тебе дело?
— Именно потому, что он мне не родственник, я и могу сказать, что ты поступаешь несправедливо.
Разговор мгновенно привлёк внимание окружающих. Хозяин попытался перевести его в шутку, но молодой человек уже разозлился.
— Ты слишком много говоришь о справедливости, Лука. Лучше бы занялся собственным хозяйством. Говорят, твоя жена сама должна напоминать тебе, что пора поесть.
Несколько человек засмеялись. Тамар, стоявшая неподалёку, заметно побледнела, но Лука лишь посмотрел на собеседника.
— Если ты хочешь задеть меня, придумай что-нибудь получше. А если собираешься говорить о бедном человеке, сначала попробуй прожить хотя бы один день его жизнью.
Молодой родственник шагнул к нему, однако хозяин вовремя вмешался и отвёл его в сторону.
Праздник продолжился, но прежней лёгкости уже не было. Лука чувствовал, что своим вмешательством испортил вечер не только обидчику бедного крестьянина, но и многим другим гостям, которые не хотели становиться свидетелями спора.
Когда они с Тамар возвращались домой, она долго молчала.
— Ты сердишься? — спросил он.
— Нет.
— Тогда почему молчишь?
— Думаю.
— О чём?
— О том, что ты опять не смог пройти мимо чужой несправедливости.
— И что в этом плохого?
— Ничего. Только я заметила, что ты иногда начинаешь защищать человека ещё до того, как понимаешь, что именно произошло.
Лука остановился.
— Ты считаешь, что я был неправ?
— Я считаю, что тот человек говорил жестокие вещи. Но мне кажется, что ты мог бы сначала спросить, что случилось с его должником, а потом уже спорить.
— Если бы я промолчал, он продолжал бы смеяться над бедняком.
— Возможно. Но ты ведь хочешь не просто заставить его замолчать. Ты хочешь, чтобы он задумался.
Лука задумался и признал, что жена, вероятно, права. Он слишком часто воспринимал каждое столкновение как нравственное испытание, в котором обязан немедленно занять определённую сторону. Но жизнь редко давала ему возможность заранее узнать все обстоятельства.
— Ты знаешь, Тамар, — произнёс он после долгого молчания, — иногда мне кажется, что я не умею разговаривать с людьми иначе, чем споря с ними.
— Тогда учись разговаривать.
— Это сложнее, чем писать.
— Вот и займись чем-нибудь действительно трудным.
Она улыбнулась, и он рассмеялся.
Но в последующие дни этот случай не выходил у него из головы. Он вспоминал лица гостей, раздражение молодого человека, неловкость хозяина и собственную горячность. Ему было неприятно сознавать, что даже стремление защищать правду может превратиться в привычку спорить, если человек перестаёт слушать.
Вскоре Лука получил письмо от одного из знакомых литераторов. Тот сообщал о возможности напечатать несколько произведений в издании, которое собиралось привлечь новых авторов. Лука обрадовался, поскольку давно хотел познакомить читателей со своими работами за пределами родных мест.
Он тщательно перебрал рукописи, выбрал несколько текстов и отправил их вместе с письмом. Несколько недель ждал ответа, а затем получил короткое сообщение: произведения не подошли редакции.
Причины отказа не объяснялись.
Лука перечитал письмо несколько раз, положил его на стол и попытался заняться другими делами. Но работа не шла. Ему казалось, что вместе с рукописями редактор отверг не только отдельные произведения, но и весь тот мир, который он пытался показать.
Тамар заметила его настроение.
— Что случилось?
— Ничего.
— Опять письмо?
Он кивнул.
— Не приняли?
— Нет.
— Значит, отправишь в другое место.
— Ты так говоришь, будто всё очень просто.
— А разве не так?
— Нет, Тамар. Человек вкладывает в произведение месяцы жизни, а потом получает несколько холодных строк. И даже не знает, что именно оказалось плохим.
Она подошла к столу, взяла письмо и прочитала.
— Здесь не написано, что произведение плохое. Здесь написано, что оно не подошло редакции.
— Это одно и то же.
— Нет. Если бы ты прочитал мне рассказ, а я сказала, что мне не нравится, это ещё не означало бы, что рассказ плохой. Просто он не мой.
Лука посмотрел на неё.
— Ты умеешь находить утешение даже там, где его нет.
— Я не утешаю тебя. Я просто не хочу, чтобы ты позволял одному человеку решать, имеешь ли ты право писать.
Он задумался. Возможно, именно этого ему сейчас и не хватало: не похвалы и не обещания будущего признания, а простого напоминания о том, что литературная судьба не определяется одним отказом.
На следующий день он снова открыл рукопись. Перечитал начало, затем несколько страниц, сделал пометки на полях. Постепенно раздражение сменилось любопытством. Он стал замечать слабые места, которые раньше не хотел признавать: повторяющиеся мысли, слишком прямые объяснения, недостаточно живые диалоги.
Впервые за долгое время он понял, что отказ редакции может оказаться полезным, даже если редактор не объяснил его причин.
В те месяцы Лука всё чаще размышлял о том, что значит быть писателем. Он видел вокруг себя людей, которые обладали большим талантом, но не имели возможности печататься; встречал тех, кто умел находить расположение влиятельных лиц, но не всегда обладал глубиной мысли; слышал разговоры о литературных направлениях, в которых нередко было больше самолюбия, чем любви к искусству.
Однажды в разговоре с молодым автором он сказал:
— Не думай, что публикация сама по себе делает человека писателем. Но и не думай, что писатель может всю жизнь прятать свои произведения в ящике стола.
— Значит, нужно искать читателя?
— Нужно искать правду, которую ты хочешь ему сказать. А читателя нельзя заставить прийти.
— А если он не придёт?
— Тогда ты должен хотя бы знать, что написал то, что считал необходимым.
Эти слова Лука произнёс уверенно, но сам ещё не был свободен от желания признания. Ему хотелось, чтобы его читали, обсуждали, спорили с ним. Он не собирался изображать равнодушие к чужому мнению, потому что прекрасно понимал: произведение, которое никто не прочитал, не может вступить в настоящий разговор с обществом.
Постепенно он стал внимательнее относиться к своим текстам, всё чаще возвращался к уже написанному и не боялся уничтожать страницы, над которыми прежде долго трудился. Иногда это вызывало у него почти физическую боль. Но он знал, что писатель должен быть беспощаден к собственной слабости, иначе его произведения будут состоять из намерений, а не из настоящего искусства.
В один из вечеров Лука сидел у окна и читал старые записи. В них было много мыслей о народе, о свободе, о справедливости, о человеческом достоинстве. Но теперь ему казалось, что некоторые из этих страниц написаны человеком, который слишком торопился объяснить жизнь, не успев показать её во всей сложности.
Он взял перо и на полях одной из рукописей написал: «Не заставляй героя говорить то, что хочешь сказать ты. Дай ему право быть самим собой».
Затем перечитал эту фразу и улыбнулся. Она показалась ему важнее многих прежних рассуждений.
Тамар вошла в комнату и увидела, что муж опять работает.
— Ты сегодня хотя бы ужинал?
— Да.
— Сам?
— Нет, с соседями.
— И о чём вы говорили?
— О жизни.
— Надеюсь, не пытались её исправить?
— Нет. Сегодня мы просто вспоминали.
Она удовлетворённо кивнула.
— Значит, есть надежда.
Лука рассмеялся и отложил перо.
В тот вечер они долго разговаривали. Тамар рассказывала о знакомых, о семейных делах, о маленьких неприятностях, которые накопились за последние дни. Лука слушал, задавал вопросы и вдруг понял, что давно не уделял этим рассказам такого внимания.
Он почувствовал, что одиночество не всегда начинается тогда, когда рядом нет людей. Иногда человек сам отдаляется от них, потому что слишком занят внутренним миром, в котором уже заранее знает все ответы.
Но жизнь не позволяла ему надолго оставаться в таком состоянии. Вскоре пришло известие, которое вновь заставило его задуматься о судьбе родной земли и о том, какое место в ней занимает литература.
В Тифлисе обсуждали новые общественные и культурные начинания, появлялись люди, стремившиеся изменить положение грузинского языка и литературы. Лука следил за происходящим с большим интересом. Он понимал, что его творчество не может существовать отдельно от исторической судьбы народа, но и не хотел превращать литературу в простое средство политической борьбы.
Ему предстояло найти собственную дорогу между этими двумя крайностями.
В один из дней он получил приглашение приехать в город и встретиться с несколькими людьми, занимавшимися литературной и общественной деятельностью. Лука долго не решался принять предложение. Он знал, что поездка потребует времени и денег, а дома и без того было много забот.
Тамар, узнав о приглашении, сказала:
— Поезжай.
— Ты не против?
— А почему я должна быть против?
— Я думал, ты скажешь, что мне нужно больше времени проводить дома.
— Нужно. Но это не значит, что ты должен отказаться от всего остального.
Он улыбнулся.
— Значит, ты отпускаешь меня?
— Я не могу удерживать тебя всю жизнь. Только постарайся вернуться не с новой ссорой, а с хорошими новостями.
Лука собрал рукописи и отправился в дорогу.
Он ещё не знал, что эта поездка станет началом нового этапа его творческой жизни. Впереди его ждали литературные споры, новые знакомства и столкновение с людьми, которые по-разному представляли будущее грузинской культуры.
И чем шире становился его мир, тем отчётливее он понимал: одиночество писателя не обязательно означает отсутствие близких. Иногда оно возникает тогда, когда человек вынужден отстаивать собственное понимание правды среди тех, кого любит и уважает.
Но именно в таком одиночестве постепенно закалялся его голос.
Глава 14. Поэт и его беспощадное время
Тифлис встретил Луку шумом улиц, непрерывным движением экипажей и оживлёнными разговорами в кофейнях. После горной тишины город казался ему особенно многоголосым. Здесь спорили о политике, литературе, образовании, новых книгах и будущем Грузии. Встречи назначались в редакциях, частных домах и небольших залах, где молодые авторы читали свои произведения и обсуждали работы старших товарищей.
Лука поселился у знакомого, который согласился предоставить ему небольшую комнату. В первый же вечер они отправились в одно из заведений, где собирались литераторы. За столами сидели люди разных возрастов. Одни говорили громко и уверенно, другие предпочитали слушать, но каждый, казалось, считал себя участником важного исторического процесса.
Хозяин комнаты представил Луку нескольким знакомым.
— Это Лука Разикашвили. Вы, возможно, знаете его произведения.
Один из присутствующих поднялся и протянул руку.
— Слышал о вас. Говорят, вы много пишете о жизни горцев.
— Стараюсь писать о людях, — ответил Лука.
— А разве горцы не люди?
— Конечно. Только я не хочу, чтобы их воспринимали исключительно как носителей старых обычаев и красивых преданий.
Собеседник улыбнулся.
— Значит, вы намерены разрушить романтический образ гор?
— Нет. Я хочу показать, что за этим образом скрывается настоящая жизнь.
В разговор вмешался другой литератор, молодой и горячий.
— Но разве сегодня это главное? Наш народ нуждается в пробуждении. Писатель должен служить национальному делу, а не заниматься частными судьбами.
Лука внимательно посмотрел на него.
— А из чего состоит народ, если не из отдельных человеческих судеб?
— Из истории, языка, культуры, общей борьбы.
— И из людей, которые любят, страдают, ошибаются, рожают детей, теряют близких и каждый день пытаются сохранить достоинство. Если забыть об этом, останется только громкое слово.
Молодой человек нахмурился.
— Вы хотите сказать, что литература не должна заниматься общественными вопросами?
— Я хочу сказать, что она не должна становиться плакатом. Даже самая важная идея ничего не стоит, если ради неё писатель перестаёт видеть человека.
За столом воцарилось молчание. Затем кто-то предложил сменить тему, и разговор перешёл к новым публикациям.
Лука заметил, что подобные споры здесь происходят постоянно. Люди искренне стремились изменить положение родной культуры, но далеко не всегда соглашались друг с другом относительно способов достижения цели. Одни считали главным сохранение традиции, другие требовали решительного обновления, третьи настаивали на необходимости следовать европейским литературным направлениям.
Лука не хотел выбирать лагерь только ради того, чтобы обрести союзников. Он уважал людей, которые искренне трудились ради грузинского языка и литературы, но не мог принять мысль, что писатель обязан подчинить своё творчество заранее установленной программе.
На следующий день он посетил редакцию, где ему обещали познакомить с человеком, принимавшим решение о публикациях. Редактор оказался сухим и занятным человеком, который говорил короткими фразами и редко поднимал глаза от бумаг.
Он просмотрел несколько рукописей Луки, отложил одну, затем вернулся к другой.
— У вас необычный взгляд на горную жизнь, — произнёс он наконец.
— Не знаю, необычный ли. Я просто стараюсь не приукрашивать её.
— Это хорошо. Но ваши произведения иногда слишком тяжёлые.
— Жизнь тоже бывает тяжёлой.
— Литература не обязана повторять жизнь во всех её подробностях.
— Согласен. Но она не должна и притворяться, будто человек всегда счастлив.
Редактор снял очки.
— Вы спорите даже тогда, когда с вами соглашаются?
Лука рассмеялся.
— Возможно, это моя плохая привычка.
— А может быть, особенность характера. Посмотрим, что можно сделать с вашими текстами.
Они договорились, что редакция рассмотрит несколько произведений. Лука вышел на улицу в приподнятом настроении. Ему было приятно, что разговор оказался содержательным, хотя окончательного решения он так и не получил.
В тот же день он встретился с человеком, который много лет занимался изучением грузинской литературы. Тот внимательно расспрашивал его о Пшави, о народных песнях и о том, как Лука собирает материалы для своих произведений.
— Вы записываете всё, что слышите? — спросил учёный.
— Нет. Иногда достаточно запомнить выражение или интонацию.
— Но память может обмануть.
— Конечно. Поэтому я стараюсь проверять услышанное у других людей.
— А если разные рассказчики передают одну историю по-разному?
— Тогда я пытаюсь понять, что именно осталось неизменным.
Собеседник одобрительно кивнул.
— Хороший подход. Народная память не всегда сохраняет точность событий, но часто удивительно точно удерживает нравственный смысл.
Эти слова заинтересовали Луку. Он понял, что его собственные наблюдения совпадают с тем, к чему приходили люди, посвятившие жизнь изучению фольклора. Но его занимало не только сохранение преданий. Он хотел показать, как народная история продолжает жить в современном человеке, влияет на его решения и иногда становится источником трагедии.
В последующие дни он посетил несколько литературных встреч. Где-то его принимали тепло, где-то относились настороженно. Одни интересовались его произведениями, другие пытались выяснить, к какому направлению он себя относит. Лука отвечал, что не любит заранее определять собственное место в литературе.
— Но читатель должен понимать, чего от вас ожидать, — заметил однажды один из молодых авторов.
— Пусть ожидает хорошего произведения, — ответил Лука.
— А если вы завтра напишете совсем не то, что писали вчера?
— Тогда, возможно, я чему-нибудь научился.
Этот ответ вызвал смех, но Лука не отступил от своей позиции. Он считал, что писатель не должен превращать собственный стиль в клетку. Если новая тема требует иных средств выражения, значит, нужно искать их, даже рискуя разочаровать прежних читателей.
Однажды вечером после литературной встречи к нему подошёл человек, который до этого почти не участвовал в разговоре.
— Я читал вашу поэму, — сказал он.
— И что вы думаете?
— Мне кажется, вы слишком строго относитесь к своим героям.
— Почему?
— Вы показываете их ошибки, слабость, жестокость. Но разве народ не нуждается в героях, которыми можно гордиться?
Лука задумался.
— Нуждается. Но гордиться можно не только безупречными людьми.
— А чем ещё?
— Тем, что человек способен признать свою ошибку, защитить слабого, отказаться от несправедливости, даже если это причиняет ему вред.
Собеседник помолчал.
— Вы хотите, чтобы читатель видел в герое самого себя?
— Да. Иначе он будет восхищаться им издалека, но ничему не научится.
После этой беседы Лука долго шёл по вечернему городу. Он думал о том, что литературная среда требует от писателя не только таланта, но и определённой стойкости. Человек должен выдерживать критику, не теряя способности сомневаться в себе; принимать похвалу, не превращая её в основание для самодовольства; искать единомышленников, не соглашаясь на отказ от собственной правды.
Вскоре ему сообщили, что одна из рукописей может быть напечатана, но редакция предлагает сократить несколько эпизодов и изменить отдельные формулировки. Лука внимательно изучил замечания. Некоторые из них показались ему разумными, другие он счёл неоправданным вмешательством.
Он встретился с редактором.
— Вы хотите, чтобы я убрал разговор между двумя героями?
— Он слишком длинный.
— Но именно в нём раскрывается их отношение друг к другу.
— Читателю это не обязательно.
— А мне кажется, обязательно.
Редактор вздохнул.
— Лука, я не пытаюсь испортить ваше произведение. Я хочу, чтобы его прочитали.
— Я тоже этого хочу. Но если ради публикации я уничтожу то, ради чего писал, читателю будет нечего читать.
— Вы готовы отказаться от публикации?
Лука не сразу ответил.
— Если потребуется, да.
Редактор посмотрел на него внимательнее.
— Вы понимаете, что таких возможностей может больше не быть?
— Понимаю.
— Тогда подумайте ещё раз.
Лука ушёл с тяжёлым чувством. Он не был уверен, что поступил правильно. Возможно, редактор действительно пытался помочь, а его собственное упрямство мешало увидеть полезные замечания. Но одно он знал точно: произведение должно оставаться живым, а не превращаться в набор фраз, приспособленных к чужим ожиданиям.
В тот вечер он перечитал рукопись целиком. Некоторые замечания принял, несколько страниц переписал, отдельные повторы убрал. Но спорный диалог оставил. Ему казалось, что именно в нём герой впервые открывается читателю не через поступок, а через сомнение.
На следующий день Лука вернулся в редакцию и предложил компромисс: сократить диалог, но сохранить его внутреннюю логику. Редактор согласился не сразу, однако в конце концов принял предложение.
Так Лука впервые почувствовал, что отстаивать собственную правду не обязательно означает отвергать всякий совет. Иногда мужество заключается не в отказе уступить, а в способности понять, чем можно пожертвовать, не потеряв главного.
К концу поездки он получил несколько обнадёживающих известий. Его произведения заинтересовали людей, с которыми он прежде не был знаком, появились новые возможности для публикаций, а несколько литераторов предложили поддерживать переписку и обмениваться рукописями.
Но вместе с радостью пришло и новое беспокойство. Лука понимал, что теперь его творчество будет оцениваться не только знакомыми и земляками. Его читателями станут люди, которые не знают Пшави, никогда не бывали в Чаргали и не обязаны разделять его отношение к родным обычаям.
Он хотел, чтобы они поняли его героев, но не собирался объяснять им каждую деталь. Настоящее произведение должно было жить самостоятельно, без постоянных подсказок автора.
Перед отъездом из Тифлиса Лука зашёл в книжную лавку. Он долго рассматривал новые издания, листал книги грузинских и русских авторов, задерживался у полок с европейской литературой. В конце концов выбрал несколько книг и попросил завернуть их вместе.
Продавец посмотрел на покупки и спросил:
— Вы собираетесь открыть библиотеку?
— Нет. Хочу не отстать от тех, кто пишет лучше меня.
— А разве вы не боитесь, что после чтения этих книг ваши собственные произведения покажутся вам слабее?
Лука улыбнулся.
— Боюсь. Но ещё больше боюсь перестать замечать, насколько мало я знаю.
Продавец рассмеялся и протянул ему свёрток.
Когда Лука вернулся домой, Тамар встретила его у двери.
— Ну что, привёз хорошие новости?
— Есть несколько.
— А плохие?
— Тоже.
— Значит, поездка удалась.
Он обнял её и поставил книги на стол.
— Я познакомился с интересными людьми. Некоторые хотят печатать мои произведения. Но пришлось спорить с редактором.
Тамар покачала головой.
— Я даже не буду спрашивать, из-за чего.
— На этот раз мы договорились.
— Вот это действительно хорошая новость.
Лука улыбнулся. Затем достал из свёртка одну из книг и положил рядом с рукописями.
— Знаешь, Тамар, мне кажется, я начинаю понимать, что должен делать дальше.
— И что же?
— Не пытаться нравиться всем. Не доказывать каждому, что я прав. Просто писать так, чтобы человек, прочитавший мою книгу, хотя бы на минуту задумался о собственной жизни.
Тамар посмотрела на него с улыбкой.
— А ещё?
— А ещё иногда вовремя приходить домой.
— Вот это, пожалуй, самое трудное из всего перечисленного.
Они рассмеялись.
Но за окнами уже наступала осень, и вместе с ней приближались новые испытания. Время не становилось мягче к человеку только потому, что тот научился лучше понимать окружающих. Исторические перемены, общественные противоречия и личные утраты продолжали вторгаться в жизнь, требуя от каждого ответа.
Лука чувствовал, что его собственный голос становится увереннее, но вместе с тем понимал: настоящая проверка ещё впереди. Ему предстояло столкнуться не только с непониманием современников, но и с беспощадностью времени, которое не спрашивает, готов ли человек к новым испытаниям.
И всё же он уже не хотел искать для себя спокойного места, где можно было бы писать, не тревожась о происходящем вокруг. Он слишком хорошо знал цену молчания.
Впереди была жизнь, в которой поэту ещё не раз придётся выбирать между удобством и правдой, между признанием и независимостью, между личным покоем и тем, что он считал своим долгом. И именно в этих выборах постепенно раскрывалась его настоящая судьба.
Глава 15. Цена правды и человеческого достоинства
К тому времени имя Важа-Пшавела уже перестало быть известным только в узком кругу людей, которые интересовались грузинской литературой. Его произведения читали, обсуждали, хвалили и оспаривали. Одни видели в нём поэта, сумевшего услышать голос родной земли, другие упрекали его в том, что он слишком часто заставляет читателя задумываться о вещах, о которых тот предпочёл бы не думать. Но Лука Павлович Разикашвили давно понял, что настоящее слово редко приносит своему автору всеобщее согласие.
Впрочем, литературная известность имела одну особенность, которую он прежде недооценивал: чем больше людей начинало говорить о писателе, тем меньше ему самому принадлежало его имя. Кто-то пересказывал его мысли, кто-то приписывал ему чужие суждения, а иной раз в его устах оказывались слова, которых он никогда не произносил. С этим можно было бы смириться, если бы речь шла о пустых разговорах, но иногда подобные искажения становились причиной вполне серьёзных неприятностей.
Однажды в Чаргали приехал молодой человек из Тифлиса. Он представился сотрудником газеты, хотя по одежде и манере держаться больше напоминал приказчика из торгового дома. В руках у него была небольшая дорожная сумка, а под мышкой он держал свёрнутую газету.
Лука встретил гостя настороженно, но без неприязни. Попросил сесть, велел подать чай и поинтересовался, что привело его в горы.
— Я приехал поговорить с вами о литературе, господин Разикашвили, — ответил молодой человек. — Вернее, о том, какое влияние она оказывает на народ.
— Влияние литературы на народ — предмет большой, — заметил Лука. — Боюсь, за один вечер мы его не исчерпаем.
— Мне кажется, вы как раз тот человек, который способен сказать об этом нечто определённое. Ваши произведения вызывают споры. Особенно те, в которых вы заставляете людей сомневаться в обычаях, существовавших испокон веков.
— А вы полагаете, что продолжительность обычая сама по себе доказывает его справедливость?
Молодой человек улыбнулся, словно именно такого ответа и ожидал.
— Я полагаю, что народ не может жить без традиций.
— Разумеется. Но народ не может жить и без совести. И если однажды между ними возникает противоречие, человеку приходится решать, чему он последует.
— Вы ставите себя выше народа?
Лука отложил ложку.
— Нет. Я ставлю человека перед вопросом, который он должен задать самому себе. Это разные вещи.
Гость раскрыл газету и показал небольшую заметку. В ней говорилось о том, что некоторые современные писатели, увлечённые чужими идеями, стремятся разрушить вековые устои грузинского общества. Прямого имени Важи-Пшавела автор не назвал, но намёк был настолько прозрачным, что Лука невольно усмехнулся.
— И вы приехали узнать, признаю ли я себя виновным в разрушении устоев?
— Я приехал услышать вашу позицию.
— Тогда запишите следующее. Я не считаю народ совершенным только потому, что он мой народ. И не считаю его дурным из-за того, что в нём существуют жестокость, зависть или несправедливость. Я люблю свою землю достаточно сильно, чтобы не закрывать глаза на её недостатки.
Молодой человек быстро записывал.
— Но ведь ваши читатели могут понять вас неправильно.
— Это возможно. И мои противники тоже могут понять меня неправильно. Однако если писатель будет говорить только то, что никто не способен истолковать превратно, ему лучше заняться составлением объявлений.
Гость рассмеялся, но Лука не поддержал его веселья. Он смотрел на молодого человека внимательно, словно хотел понять, действительно ли тот приехал за ответом или уже заранее приготовил обвинение.
— Вы не боитесь, что подобные взгляды повредят вашей репутации? — спросил посетитель.
— Репутация — вещь любопытная. Иногда она напоминает одежду, которую на тебя надевают другие. Можно носить её годами, даже не замечая, что она давно стала тесной. Но я не собираюсь менять свои убеждения ради того, чтобы кому-то было удобнее произносить моё имя.
Разговор продолжался ещё около часа. Когда молодой журналист собрался уходить, Лука проводил его до двери. Гость поблагодарил за беседу и пообещал прислать номер газеты.
— Только прошу вас, — сказал Лука, — не заставляйте меня говорить то, чего я не говорил. У меня достаточно собственных недостатков, чтобы не нуждаться в чужих.
— Постараюсь передать всё точно.
Однако обещание оказалось выполнено лишь наполовину. Через несколько недель в газете появилась заметка, в которой отдельные слова Луки были вырваны из контекста и соединены таким образом, что он представал человеком, презирающим народные традиции. Несколько знакомых прислали ему вырезки с подчёркнутыми строками. Один из них даже написал, что теперь ему придётся публично оправдываться.
Лука прочитал заметку дважды, затем положил её на стол.
— Что ты собираешься делать? — спросила Тамар, заметив его раздражение.
— Ничего.
— Совсем ничего?
— Если я начну отвечать на каждую ложь, у меня не останется времени писать.
Тамар взяла газету и внимательно прочитала статью.
— Но ведь тебя выставили человеком, который не уважает собственный народ.
— Люди, которые знают меня, не поверят. А те, кто хочет поверить этой статье, найдут повод не слушать меня и без неё.
— Ты говоришь так, будто тебе всё равно.
— Нет, Тамар. Мне не всё равно. Просто я не хочу, чтобы чужая недобросовестность заставила меня отказаться от того, что я считаю правильным.
Она положила газету рядом с его рукописями.
— Иногда мне кажется, что ты легче переносишь обиду от незнакомого человека, чем от тех, кто живёт рядом с тобой.
Лука посмотрел на жену. В её голосе не было упрёка, но за этими словами скрывалась давняя усталость.
— Может быть, потому, что от близких я жду большего, — ответил он.
— А они, наверное, тоже чего-то ждут от тебя.
Он хотел возразить, однако промолчал. В последние годы он всё чаще замечал, что разговоры о человеческом достоинстве даются ему легче, чем простое умение быть внимательным к тем, кто делит с ним повседневную жизнь.
Через несколько дней Лука всё-таки написал ответ. Он не стал обвинять журналиста и не потребовал от редакции извинений. Его письмо было коротким, но каждое слово в нём имело определённый смысл. Он объяснил, что никогда не призывал отказываться от национальных традиций, однако считал необходимым различать живую народную память и те обычаи, которые превращают человека в пленника чужой жестокости.
В конце письма он добавил, что писатель не обязан быть удобным для всех, но обязан отвечать за собственные слова.
Редакция напечатала ответ не сразу. Сначала редактор прислал записку с предложением смягчить несколько выражений. По его мнению, читатель мог воспринять их как нападение на людей, придерживавшихся старых взглядов.
Лука долго рассматривал предложенный вариант. Некоторые замечания действительно были разумными. Он понимал, что резкость сама по себе ещё не делает мысль убедительной. Но несколько фраз, которые редактор предлагал убрать, составляли самую суть его позиции.
Он отправился в редакцию.
Редактор, пожилой человек с усталым лицом, встретил его приветливо, но сразу заговорил о письме.
— Вы должны понять, Лука Павлович, что газета существует не только для того, чтобы выражать личные убеждения автора. Мы отвечаем и перед читателями, и перед теми, кто разрешает нам печатать.
— Я это понимаю.
— Тогда почему вы не хотите немного изменить текст?
— Я согласен исправить неудачную фразу, если она мешает пониманию. Но я не стану менять смысл ради спокойствия тех, кому этот смысл неприятен.
Редактор вздохнул.
— Вы трудный человек.
— Наверное.
— И совершенно не умеете уступать.
— Уступать можно в споре о словах. Но если уступка превращает правду в её противоположность, это уже не уступка.
Редактор снял очки и положил их на стол.
— Вы думаете, я не понимаю, о чём говорю? Мне тоже приходилось отказываться от публикации хороших материалов. И не потому, что я считал их плохими. Иногда обстоятельства сильнее наших намерений.
— Я не осуждаю вас за обстоятельства, — ответил Лука. — Но прошу не заставлять меня называть их своим убеждением.
Некоторое время оба молчали. За дверью кто-то громко спорил с наборщиком, в коридоре пахло типографской краской, а из соседней комнаты доносился стук печатной машинки.
Наконец редактор вернул ему листы.
— Оставим ваш вариант. Только не думайте, что это означает моё полное согласие.
— Я и не рассчитывал на полное согласие.
Когда Лука вышел на улицу, он почувствовал не торжество, а усталость. Ему было неприятно, что даже простое право говорить собственными словами превращалось в предмет торга. Но ещё неприятнее было другое: он всё чаще замечал, как легко люди готовы спорить о достоинстве человека, пока речь не заходит об их собственном достоинстве.
В тот вечер он долго сидел за столом. Перед ним лежали черновики, исписанные листы, несколько книг. Он перечитывал написанное, иногда зачёркивал целые абзацы, иногда возвращался к фразе, которую ещё утром считал удачной. Тамар несколько раз заглядывала в комнату, но не решалась прерывать его.
Ближе к полуночи Лука отложил перо.
— Тамар, ты не спишь?
— Уже нет.
— Принеси, пожалуйста, воды.
Она вошла с кувшином и поставила стакан на стол.
— Ты сегодня опять ничего не ел вовремя.
— Знаю.
— И завтра будет то же самое?
Он улыбнулся.
— Если завтра найдётся что-нибудь, что потребует моего внимания, вероятно.
— А если я потребую?
Лука поднял голову. Тамар стояла возле стола, держа руки перед собой. Она не сердилась, но в её взгляде было то выражение, которое он научился узнавать и которого иногда боялся больше открытого гнева.
— Тогда я постараюсь не забыть, — сказал он.
— Ты всегда стараешься. Только у тебя это почему-то получается лучше на бумаге, чем в жизни.
Он не нашёл ответа. Тамар поправила лежавший на столе лист и вышла, оставив дверь открытой.
Лука ещё долго смотрел на пустой дверной проём. Потом придвинул к себе рукопись, но писать уже не смог. Он вдруг понял, что достоинство человека проверяется не только в публичном споре, где есть противник и зрители. Иногда оно проверяется в гораздо более трудном месте — в собственном доме, перед человеком, который не просит от тебя великих слов, а ждёт самого обыкновенного внимания.
На следующий день он встал раньше обычного. Вместе с Тамар занялся домашними делами, а затем предложил ей пройтись до соседнего селения. Она сначала удивилась, потом улыбнулась.
Они шли по знакомой дороге, и разговор постепенно перешёл к вещам, которые не имели отношения ни к газетам, ни к литературным спорам. Тамар рассказывала о соседях, о хозяйственных хлопотах, о женщине, которой требовалась помощь. Лука слушал и задавал вопросы. Он не перебивал её рассуждениями о справедливости, не искал в каждом слове скрытый философский смысл, а просто старался понять, что именно её беспокоит.
К вечеру, вернувшись домой, он снова сел за рукопись. Но теперь ему казалось, что в его работе есть одна область, которой он до сих пор уделял недостаточно внимания. Он много писал о людях, о правде, о любви и о человеческой жестокости, однако не всегда замечал, что живые люди рядом с ним тоже нуждаются в понимании.
Он не стал записывать эту мысль в тетрадь. Возможно, потому, что впервые почувствовал: некоторые истины лучше не превращать в литературные формулы, а просто стараться исполнять.
Глава 16. Последняя осень
Осень в горах наступала не сразу. Сначала ночи становились прохладнее, потом на вершинах появлялись первые снежные пятна, и лишь после этого долины постепенно меняли свой цвет. Лес редел, трава теряла летнюю яркость, а по утрам над рекой поднимался туман, который держался до тех пор, пока солнце не начинало прогревать склоны.
Лука любил это время года, хотя с каждым годом всё труднее переносил холодные ночи и долгие дороги. Он замечал, что прежняя лёгкость движений куда-то исчезла. Иногда, поднимаясь по знакомой тропе, он останавливался и делал вид, будто хочет рассмотреть дальние вершины, хотя на самом деле ему требовалось немного передохнуть.
Тамар видела это, но не задавала лишних вопросов. Она знала, что Лука не любил жаловаться и особенно не любил, когда его начинали жалеть.
Однажды в конце сентября к ним приехал старый знакомый из Тифлиса. Его звали Давидом. В молодости он работал в книжной лавке, где Лука иногда проводил долгие часы, просматривая новые издания. Теперь Давид занимался торговыми делами и редко выбирался из города, но дружбу с писателем сохранил.
Он привёз несколько книг и письмо от общего знакомого. За ужином гости говорили о Тифлисе, о литературных новостях, о молодых авторах, которые только начинали печататься.
— Город сильно изменился, — рассказывал Давид. — Новые дома, новые магазины, новые разговоры. Иногда мне кажется, что люди уже не успевают привыкнуть к одному времени, как наступает другое.
— Это не всегда плохо, — ответил Лука. — Плохо, когда человек меняется быстрее, чем успевает понять, кем он был прежде.
— А вы, Лука Павлович, всё ещё считаете, что деревня лучше города?
— Я никогда так не считал. В городе больше возможностей, в деревне больше поводов помнить, откуда ты пришёл. Но и там и здесь человек остаётся человеком.
Давид рассмеялся.
— Вы умеете отвечать так, что после вашего ответа приходится начинать разговор заново.
— Значит, я ещё не разучился разговаривать.
После ужина они вышли на крыльцо. Воздух был холодным, над горами висела бледная луна. Давид достал из кармана трубку, но не стал её раскуривать.
— Я хотел спросить вас об одном деле, — сказал он. — В Тифлисе собираются подготовить новое издание ваших произведений. Есть люди, которые готовы этим заняться. Но им хотелось бы получить от вас несколько пояснений.
— Каких именно?
— Они хотят знать, какие вещи вы считаете наиболее важными, что следует включить в книгу, а что можно оставить за её пределами.
Лука усмехнулся.
— Странный вопрос. Разве писатель должен сам выбирать, какие его произведения останутся в памяти?
— Но кто, если не вы, лучше знает, что хотел сказать?
— Я знаю, что хотел сказать, когда писал. Но не всегда знаю, что услышит читатель через двадцать или пятьдесят лет.
Давид помолчал.
— Вы когда-нибудь думали о том, что останется после вас?
Лука не ответил сразу. Он смотрел на тёмный склон, где среди деревьев едва различалась тропа.
— Разумеется, думал. Каждый человек хотя бы раз задаёт себе этот вопрос, особенно когда начинает замечать, что годы идут быстрее, чем прежде. Но я не уверен, что могу ответить на него.
— Вас это тревожит?
— Иногда. Не потому, что я боюсь забвения. Я боюсь другого: чтобы мои слова не превратили в красивые цитаты, забыв, ради чего они были написаны.
Давид повернулся к нему.
— Но ведь это уже не будет зависеть от вас.
— Вот именно. Поэтому и тревожит.
Они вернулись в дом поздно. Давид устроился в приготовленной для него комнате, а Лука ещё некоторое время оставался за столом. На листе бумаги он написал несколько строк о будущей книге, но затем перечеркнул их. Ему казалось, что он пытается объяснить собственное творчество людям, которые должны были бы прочитать его произведения и самостоятельно найти в них ответы.
Утром гость уехал, оставив книги и письмо. Лука проводил его до дороги, после чего вернулся домой и обнаружил на столе новую стопку рукописей. Тамар разложила их по порядку, чтобы он мог найти нужные страницы.
— Ты опять собираешься работать весь день? — спросила она.
— Не весь. Сначала посмотрю, что привёз Давид.
— А потом?
— Потом, возможно, немного отдохну.
— Это уже похоже на обещание.
Он улыбнулся, но, открыв рукопись, вскоре забыл о времени.
В те недели его всё чаще посещали воспоминания. Иногда они приходили без всякой причины: запах мокрых дров напоминал о детстве, скрип двери возвращал к родительскому дому, а голоса за окном заставляли вспоминать давние разговоры с товарищами. Он вспоминал отца, который не любил пустых слов, мать, чьи песни сопровождали его детство, первые книги, дорогу в Гори, петербургскую комнату, где он когда-то считал каждую монету, и людей, которых встречал на протяжении жизни.
Некоторые воспоминания вызывали улыбку, другие оставляли неприятный осадок. Он вспоминал собственную горячность, несправедливые слова, сказанные в сердцах, случаи, когда гордость мешала ему признать чужую правоту. С годами он всё яснее понимал, что человеческая жизнь не складывается из одних правильных решений. Порой именно ошибки заставляют человека внимательнее относиться к другим.
Однажды к нему пришёл мальчик из соседнего дома. Он принёс небольшую тетрадь, исписанную неровным почерком.
— Мне сказали, что вы можете прочитать стихи, — произнёс он, протягивая тетрадь.
— Кто сказал?
— Мой отец. Он говорит, что вы пишете книги.
— Иногда пишу. А ты?
Мальчик смутился.
— Я попробовал. Только не знаю, хорошо ли получилось.
Лука усадил его рядом и начал читать. Стихи были простыми, местами неуклюжими, с неточными рифмами и слишком прямыми сравнениями. Но в них чувствовалась искренняя попытка рассказать о том, что мальчик видел вокруг себя. Лука не стал сразу указывать на ошибки. Он прочитал несколько строк вслух, потом спросил:
— Почему ты написал именно об этой горе?
— Потому что она похожа на старика, который смотрит на нашу деревню.
— А почему похожа?
— У неё вершина как голова, а ниже есть выступ, словно плечо. Я каждый день её вижу, когда иду за водой.
Лука улыбнулся.
— Вот это уже интересно. Ты увидел то, мимо чего другие проходят. Но теперь попробуй объяснить не только то, на что похожа гора, а ещё и то, что ты чувствуешь, когда смотришь на неё.
— А если я не сумею?
— Тогда попробуй ещё раз. Стихи не всегда получаются с первого раза. Иногда приходится долго искать слово, которое не обманет твою мысль.
Мальчик забрал тетрадь и пообещал принести её снова. Когда он ушёл, Тамар заметила, что Лука выглядит довольным.
— Ты нашёл себе ученика?
— Нет. Он сам пришёл.
— Значит, теперь будешь учить его писать?
— Я могу только посоветовать ему не бояться собственного взгляда. Всё остальное он должен найти сам.
— А если из него выйдет настоящий поэт?
Лука посмотрел в окно, где за огородами поднимались горы.
— Тогда, надеюсь, он окажется умнее меня и не будет тратить столько сил на споры с людьми, которые не хотят слушать.
Тамар рассмеялась.
— Это было бы трудно. Ты ведь сам не всегда умеешь молчать.
— Знаю, — ответил он. — Но человеку полезно хотя бы иногда замечать собственные недостатки.
Вечером погода испортилась. Ветер гнал по долине холодные тучи, дождь стучал по крыше, а в печи потрескивали дрова. Лука сидел возле окна и читал одну из привезённых книг. Тамар занималась рукоделием. В доме было тихо, и эта тишина не казалась ему пустой.
— Лука, — сказала она, не поднимая головы, — помнишь, как ты впервые уехал из дома?
— Помню.
— Ты тогда думал, что весь мир ждёт тебя.
Он закрыл книгу.
— Возможно, так и думал.
— А теперь?
— Теперь я знаю, что мир никого не ждёт. Он продолжает жить, пока мы пытаемся понять, зачем появились на свет.
Тамар отложила работу.
— Ты жалеешь, что выбрал такую жизнь?
Лука задумался. За окном ветер раскачивал ветви старой яблони, и время от времени дождь с силой ударял в стекло.
— Иногда я жалею, что не сумел быть лучше. Что слишком часто уходил в свои мысли, не замечая, как проходят дни у других. Что не всегда находил нужные слова для тех, кого любил. Но о самой дороге не жалею.
— Даже о бедности?
— И о ней тоже. Хотя не могу сказать, что она меня радовала.
— А о Петербурге?
— Нет. Там я впервые понял, насколько велик мир и насколько мало знает человек, который считает себя образованным.
Тамар улыбнулась.
— А обо мне?
Он посмотрел на неё и впервые за весь вечер рассмеялся по-настоящему.
— О тебе я иногда жалею только в одном.
— В чём же?
— Что ты слишком хорошо меня знаешь. От тебя невозможно скрыть даже то, что я сам предпочёл бы забыть.
Она засмеялась и снова взялась за рукоделие. Лука открыл книгу, но читать уже не стал. Он слушал дождь и думал о том, как странно устроена жизнь: человек стремится к далёким вершинам, ищет признания, спорит с эпохой, пытается изменить чужие взгляды, а в конце дня ему бывает достаточно услышать рядом спокойное дыхание близкого человека.
Позднее, когда дождь прекратился, Лука вышел на крыльцо. Небо очистилось, и над горами показались звёзды. Он долго стоял, опираясь рукой о деревянные перила. В прохладном воздухе чувствовался запах мокрой земли и опавших листьев.
К нему вышла Тамар и накинула ему на плечи тёплую одежду.
— Долго не стой. Ночью холодно.
— Я скоро.
— Ты всегда говоришь «скоро», когда собираешься задержаться.
Он повернулся к ней.
— Посмотри, как чисто стало небо.
Она подняла голову.
— Завтра будет хорошая погода.
— Наверное.
Они ещё немного постояли рядом, не пытаясь заполнить молчание словами. Потом Тамар взяла его под руку, и они вошли в дом.
На столе оставались раскрытая книга и рукопись. Лука посмотрел на них, но в тот вечер не стал продолжать работу. Он понимал, что многое ещё не написано и что впереди остаются вопросы, на которые он пока не нашёл ответа. Однако впервые за долгое время его не мучило желание непременно закончить начатое до рассвета.
Осень продолжалась, и горы постепенно готовились к зиме. Важа-Пшавела ещё возвращался к своим рукописям, ещё встречался с людьми, ещё спорил и смеялся, хотя силы уже не были прежними. Впереди оставался последний отрезок его земного пути.
Глава 17. Человек, оставшийся в горах
Зима пришла в Пшави раньше, чем её ожидали. Сначала снег лёг на верхушки гор, затем спустился в леса и наконец укрыл дороги, дворы и крыши домов. Река продолжала пробиваться между камнями, но её голос стал глуше, словно и она теперь говорила с человеком вполголоса.
Лука всё чаще оставался дома. Долгие прогулки, которые прежде помогали ему собраться с мыслями, теперь утомляли его. Он мог часами сидеть возле окна, наблюдая за знакомыми склонами, и иногда просил Тамар открыть ставни, чтобы лучше видеть дальнюю вершину.
— Сегодня опять снег, — сказала она однажды утром, заглянув в комнату.
— Вижу.
— Дорогу совсем занесло. Давид, наверное, не приедет.
— Ничего страшного. У него и без нас дел хватает.
Тамар поставила на стол чашку горячего чая и посмотрела на рукописи, лежавшие возле кровати.
— Может быть, сегодня не будешь работать?
— Я и не работаю.
— Ты уже полчаса читаешь один и тот же лист.
Лука улыбнулся.
— Значит, лист попался особенно интересный.
— Или ты слишком устал, чтобы заметить, что прочитал его несколько раз.
Он хотел пошутить, но внезапно почувствовал слабость и откинулся на спинку кресла. Тамар подошла ближе.
— Тебе нехорошо?
— Ничего особенного. Просто ночь была беспокойная.
— Я позову человека из соседнего дома.
— Не нужно поднимать весь двор из-за одного плохого утра.
— Лука, пожалуйста, не начинай.
Он посмотрел на жену и понял, что спорить не стоит. Тамар давно научилась различать его обычную усталость и то состояние, когда он пытался скрыть от окружающих настоящее недомогание. В её движениях появилась тревожная решительность, которую он не хотел усиливать лишними словами.
В тот день он почти не вставал. К нему заходили соседи, приносили новости, спрашивали о самочувствии. Один старик, с которым Лука когда-то долго спорил о кровной мести и старых обычаях, задержался у постели дольше остальных.
— Помнишь, Лука, как ты говорил мне, что человек не должен становиться рабом обычая? — спросил он, присаживаясь рядом.
— Помню. А ты тогда сердился.
— Сердился. Мне казалось, что ты слишком молод, чтобы учить нас жизни.
— Я и теперь не уверен, что имею на это право.
Старик покачал головой.
— Но ты заставил меня кое о чём задуматься. После того разговора я не позволил своим сыновьям идти мстить за двоюродного брата. Они считали меня трусом, а я впервые за много лет не стал оправдываться перед ними.
Лука внимательно посмотрел на него.
— И что теперь?
— Теперь один из сыновей благодарит меня. Другой до сих пор сердится. Но хотя бы никто не погиб.
Старик помолчал, затем добавил:
— Я хотел сказать тебе это раньше, да всё не решался.
Лука протянул ему руку.
— Ты сделал это не ради меня. И не ради моих слов. Ты сам принял решение, которое считал правильным. Вот это и важно.
Когда посетитель ушёл, Тамар поправила одеяло.
— Ты видишь, сколько людей помнят тебя?
— Люди помнят не писателя, Тамар. Они помнят то, что когда-то случилось с ними самими. Иногда мои слова просто оказываются рядом с их воспоминаниями.
— Но ведь это тоже немало.
Он не ответил. За окном ветер гнал снег вдоль стены дома, и в комнате постепенно становилось темнее.
В последующие дни Лука то чувствовал себя лучше, то снова слабел. Врач, которого удалось пригласить из соседнего селения, осмотрел его и посоветовал покой. Однако покой был для Луки понятием непростым. Он не умел долго лежать без дела, а мысли продолжали работать даже тогда, когда тело отказывалось повиноваться.
Однажды Тамар обнаружила его за столом. Перед ним лежала рукопись, а рядом стояла почти остывшая чашка.
— Ты обещал сегодня отдыхать.
— Я и отдыхаю. Сижу.
— Лука, ты опять хитришь.
— Неужели нельзя человеку немного побыть наедине с бумагой?
— Можно. Только бумага не принесёт тебе ни чая, ни лекарства, когда ты совсем перестанешь чувствовать себя хорошо.
Он посмотрел на неё с виноватой улыбкой.
— Ты права. Я сейчас всё отложу.
Тамар не стала спорить. Она взяла листы и аккуратно положила их в папку. Лука проследил за её движением, словно боялся, что вместе с бумагами она унесёт какую-то важную мысль, которую он ещё не успел завершить.
— Только не перепутай порядок, — попросил он.
— Я уже давно знаю, как обращаться с твоими рукописями.
— Это правда. Пожалуй, ты знаешь их лучше меня.
Она села рядом.
— А ты помнишь, сколько раз обещал, что напишешь что-нибудь совсем простое? Без горцев, без споров, без трагедий?
— Помню.
— И что получилось?
— Я каждый раз начинал писать о простом человеке, а потом обнаруживал, что у него тоже есть своя трагедия.
Тамар рассмеялась, но смех её быстро сменился задумчивостью.
— Ты всю жизнь искал в людях что-то такое, чего они сами порой не замечали.
— А ты всю жизнь пыталась заставить меня вовремя обедать.
— И, как видишь, не всегда успешно.
Они оба улыбнулись. Такие разговоры становились всё дороже им обоим. В них не было прежней беспечности, но появилось особое спокойствие людей, которые прожили вместе немало лет и научились понимать друг друга без долгих объяснений.
В один из ясных дней к дому подошёл тот самый мальчик, который прежде приносил Луке свою тетрадь со стихами. Теперь он был чуть старше, а в руках держал несколько новых листов.
Тамар встретила его у двери.
— Он сегодня отдыхает, — предупредила она.
— Я ненадолго. Только хотел передать ему стихи.
— Оставь мне. Я передам.
Мальчик замялся.
— А можно я хотя бы спрошу, прочитает ли он их?
Тамар посмотрела на него с улыбкой.
— Прочитает. Только не требуй, чтобы он сразу ответил. Сейчас ему нужно беречь силы.
Она взяла листы и вошла в комнату. Лука заметил их у неё в руках.
— Опять наш поэт?
— Да. Принёс новые стихи.
Лука осторожно развернул бумагу. Почерк стал увереннее, строки — ровнее. Он читал медленно, иногда возвращаясь к отдельным словам. В стихотворении говорилось о зимней дороге, старой матери, которая ждёт сына, и о горе, видимой из окна.
— Он стал лучше писать, — произнёс Лука.
— Значит, ты был прав, когда посоветовал ему продолжать.
— Не я был прав. Он сам не бросил начатое.
Лука положил листы на стол.
— Передай ему, что я прочитал. И пусть не торопится становиться взрослым поэтом. Ему ещё нужно успеть пожить.
— Ты сам скажешь ему, когда он придёт в следующий раз?
— Если смогу.
Тамар отвела взгляд. Она не хотела показывать, как больно ей было слышать подобные слова.
Время шло, и вести из внешнего мира доходили до Чаргали с опозданием. Важа-Пшавела всё реже появлялся в Тифлисе. Его произведения продолжали жить, обсуждаться, переходить из рук в руки, но сам писатель всё больше принадлежал родным местам.
Весной 1915 года состояние Луки ухудшилось, и он приехал в Тифлис на лечение. Последние месяцы его жизни прошли вдали от привычного дома в Чаргали. По архивным материалам, среди обстоятельств его последней болезни упоминается плеврит; поэт находился в госпитале Святой Нины. Летом 1915 года его земная жизнь завершилась в Тифлисе. Ему было пятьдесят три года. Даже вдали от родных вершин он оставался человеком Пшави, человеком гор, чья внутренняя родина никогда не отделялась от него.
Первоначально Важа-Пшавела был похоронен на Дидубийском кладбище. В 1935 году его останки перенесли в пантеон на горе Мтацминда, где покоятся выдающиеся деятели грузинской культуры и истории.
Когда эта весть разошлась по Грузии, люди восприняли её по-разному. Для одних умер известный поэт, для других — человек, чьи произведения помогали понять самих себя. В литературных кругах говорили о его наследии, вспоминали отдельные произведения, спорили о значении его творчества. Но в родных местах память о нём была связана не только с книгами.
Старики вспоминали его походку, голос, привычку задерживаться возле дороги, чтобы поговорить с простым путником. Кто-то рассказывал о его резких ответах, кто-то — о неожиданной доброте. В этих рассказах он не всегда выглядел удобным человеком. Он мог быть упрямым, вспыльчивым, требовательным к другим и к самому себе. Но именно таким его и помнили — живым, не похожим на торжественный портрет.
Однажды мальчик, которому Лука читал стихи, пришёл к дому и долго стоял возле калитки. В руках он держал свою старую тетрадь. Он уже знал, что писатель умер, но всё ещё не мог привыкнуть к этой мысли.
К нему подошёл пожилой сосед.
— Ты зачем здесь стоишь?
— Я хотел показать ему новые стихи.
Старик посмотрел на тетрадь.
— Теперь уже не покажешь.
Мальчик опустил голову.
— Он говорил, что нужно продолжать писать.
— Значит, продолжай.
— Но он больше не прочитает.
Старик не нашёлся с ответом. Он только положил руку мальчику на плечо и вместе с ним немного постоял у калитки.
Прошло время. Дети, которые когда-то видели Луку на деревенской дороге, выросли. Одни уехали в город, другие остались в горах. Но имя Важа-Пшавела всё чаще произносили не только в семейных разговорах. Его произведения вошли в школьное чтение, стали предметом литературных исследований, а герои его поэм и стихотворений продолжили жить в воображении новых поколений.
И всё же, когда человек приезжает в Чаргали, ему недостаточно узнать, какие книги написал Важа-Пшавела и в каком году появились его знаменитые произведения. Здесь хочется увидеть тот мир, который питал его воображение: горные дороги, каменные дома, реку, старые деревья и простор, в котором человеческий голос не теряется, а словно соединяется с голосом земли.
В этих местах особенно ясно понимаешь, почему поэт так часто обращался к судьбе простого человека. Он видел в горце не только представителя древнего уклада, но прежде всего личность, способную любить и ненавидеть, ошибаться и раскаиваться, защищать честь и совершать жестокость. Его герои не были безупречными носителями народной мудрости. Они жили, страдали, принимали решения и несли за них ответственность.
Важа-Пшавела не оставил потомкам готового ответа на все вопросы. Он оставил нечто более ценное — способность задавать вопросы, от которых человек не может отмахнуться, если хочет сохранить в себе совесть.
И, наверное, поэтому его имя не растворилось в прошлом. Поэт умер вдали от родных гор, но его произведения продолжили возвращать читателей туда, где когда-то начиналась его жизнь.
Горы остались на месте. Реки продолжили свой путь. В деревнях сменились поколения, изменились дороги и дома, но над Пшави по-прежнему поднимается то же небо, которое видел Лука в детстве.
И пока человек способен услышать в шуме реки не только движение воды, но и собственные мысли, пока его волнует чужая боль и тревожит несправедливость, Важа-Пшавела остаётся рядом с нами.
Не как неподвижный памятник, а как человек, который однажды научился слушать горы и сумел рассказать услышанное другим.
Эпилог. Пока стоят горы, живёт поэт
Работая над этим романом, автор стремился соединить биографическую основу жизни Важа-Пшавела с художественным изображением его внутреннего мира, эпохи и человеческого окружения.
Основные биографические вехи, сведения о семье, образовании, литературной деятельности и произведениях поэта относятся к исторической основе повествования. Вместе с тем многие бытовые сцены, частные разговоры, встречи, обстоятельства отдельных эпизодов и второстепенные персонажи созданы воображением автора. Они не претендуют на документальную достоверность и служат художественной задаче — показать не только известные факты биографии, но и живого человека, который мог стоять за ними.
Точная календарная дата смерти поэта в опубликованных справочных и архивных материалах приводится неодинаково. В ряде биографических источников указано 27 июня 1915 года по старому стилю (10 июля по новому стилю), тогда как онлайн-экспозиция Национального архива Грузии приводит 27 июля 1915 года. Поскольку это расхождение требует сверки с первичным документом, в основном повествовании романа названы год и место смерти без самовольного выбора одной из спорящих дат.
Автор не стремился превратить Важа-Пшавела в безупречного героя. Напротив, ему хотелось представить человека со своими сомнениями, слабостями, противоречиями, привязанностями и непростыми решениями. Ведь именно в этом и заключается, на мой взгляд, подлинная ценность большой личности: не в отсутствии человеческих недостатков, а в способности подниматься над ними, искать правду и оставаться верным тому, что считает справедливым.
Важа-Пшавела принадлежит Грузии, но его творчество давно вышло за пределы национальных границ. Его произведения обращены к каждому, кому небезразличны человеческое достоинство, свобода совести, любовь и ответственность перед другими людьми.
Мне хотелось, чтобы читатель, закрывая последнюю страницу романа, почувствовал желание вновь открыть его книги, познакомиться с его поэмами и стихотворениями, услышать собственный голос поэта, не заслонённый пересказами и чужими оценками.
Потому что жизнь человека заканчивается, но его слово может продолжать путь.
И пока стоят горы Пшави, пока шумит Арагви и пока находятся люди, которым небезразлична судьба другого человека, Важа-Пшавела будет жить в своей настоящей родине — в памяти и сердцах читателей.

               
                17.03.2019