В поезде

Внимание! Произведение создавалось как критика вневременного явления, а не советского строя.

За вагонными окнами медленно, но верно сгущались сумерки. В них постепенно таяли бескрайние золотистые поля, редкие деревья, стада коров, которых крестьяне гнали к видневшимся вдали низким крышам изб.
Оторвавшись от окна, я откинулся на спинку сидения и невольно бросил взгляд на попутчика, который пристроился почти напротив меня в самом углу. Вообще-то наше купе было рассчитано на четверых человек, но нас оказалось только двое, чему я в тайне был очень рад. Сборище трёх и более людей почти всегда влекло за собой бесконечные разговоры, споры, рассказы о жизни, всевозможные истории, а мне так хотелось просто побыть в тишине, чтобы хоть немного успокоиться перед приездом в город и последующими хлопотами по пристройству матери в подходящую больницу, расспросами о лучших докторах и тех суммах, за которые они будут готовы относиться к пациентке достаточно внимательно. К счастью, мой попутчик не делал никаких попыток заговорить со мной да и вообще никак не напоминал о своём существовании.
Не зная зачем, я снова украдкой взглянул на него. Это был ещё совсем молодой человек, на вид ему можно было дать лет двадцать семь. Всю дорогу, сколько я на него ни смотрел, он то жевал что-то из взятых с собой припасов, то глядел в окно, то вдруг доставал откуда-то толстый блокнот и принимался быстро что-то строчить, внимательно вглядываясь в бумагу живыми тёмными глазами. Наверное, это был какой-нибудь писатель или, в крайнем случае, журналист. Даже сейчас он держал записную книжку перед собой на коленях, крутя в руках карандаш и неподвижно уставившись на какой-то рукописный текст. Его лицо было по-своему красиво. Тёмно-каштановые волосы, мягкие, но непослушные, были достаточно коротки, однако всё же умудрялись виться самым невообразимым образом. Пухлые щёки покрывал лёгкий пушок, но самым примечательным в этом лице были живые, карие глаза, в которых даже без прямого зрительного контакта ясно различались проницательность и ум.
Оторвавшись наконец от блокнота, молодой человек невидяще уставился куда-то перед собой, будто воссоздавая в воздухе никому непонятный образ. Я уже хотел было отвести взгляд, опасаясь, что сейчас он его заметит, но мой попутчик даже и не думал глядеть в мою сторону. Взор его медленно заволакивала пелена усталости, и в конце концов он закрыл глаза, почти сразу же задышав глубже и свободнее. Заснул.
Разочарованно отвернувшись, я снова посмотрел в окно. В сгущавшемся мраке уже с трудом можно было разглядеть что-либо, однако мне всё же удалось заметить контуры какого-то дерева, росшего прямо возле дороги. На пару секунд вырисовавшись из ночной темноты, оно снова стыдливо укрылось в ней, оставшись одиноко стоять в чистом поле рядом с железной дорогой. Почему-то мне сделалось тоскливо от осознания того, что всё в нашей жизни столь же мимолётно. Только увидишь, рассмотришь как следует, почувствуешь интерес, как оно, чем бы это ни было, махает белым платочком и растворяется где-то в пучине жизни. Сколько лиц, предметов, событий мы видим перед собой ежедневно! У кого хватит духу спросить, где они все сейчас? Что с ними? Да и у кого это всё спрашивать, разве что у неба, которое редко удостаивает кого-то ответом.
Вдруг в купе раздался глухой стук. Я мгновенно повернул голову и взглянул в ту сторону, откуда, как мне показалось, услышал его. Мой попутчик полулежал, развалившись на сидении и запрокинув голову; блокнот валялся под ним на полу. Видимо, во сне ноги молодого человека раздвинулись, и записная книжка, бывшая, мне кажется, достаточно тяжёлой, не удержавшись, свалилась. Тот даже и не пошевелился, продолжая сонно посапывать на своём сидении.
В этот миг во мне разыгрался азарт. В самом деле, почему бы не посмотреть, что мой попутчик там пишет? Я не стану воровать этот блокнот, никак его не испорчу, а просто тихонько посмотрю и положу после обратно ему на колени.
Чувствуя себя не совсем уютно, я всё же медленно поднялся, подошёл к спящему молодому человеку и поднял с пола большой кожаный блокнот. Действительно, довольно тяжёлый. Я секунду помедлил, не решаясь отходить к своему месту. Попутчик мог проснуться в любой момент, и находясь здесь, я мог бы быстро захлопнуть книжку и протянуть её ему, объяснив, что она упала на пол, пока тот спал, если же я отойду к своему месту... Нет, рисковать ещё больше мне совершенно не хотелось, довольно с меня и этого, поэтому, облокотившись на дверь купе, я как можно тише раскрыл блокнот и стал быстро листать его, попутно вчитываясь в написанное. Я не ошибся, назвав этого молодого человека писателем. Если сказать ещё точнее, это был поэт. Все страницы были испещрены стихотворными строчками, рифмами или даже готовыми стихами, некоторые из которых были вполне благозвучны. Да что благозвучны, их вполне можно было бы назвать великолепными, если бы не их заезженное содержание. Родина... Знамя... Партия... Подобные стихотворения были повсюду, начиная от школьных учебников и заканчивая уличными плакатами. Мне никогда раньше не доводилось видеть ни одного автора сих творений, так что я, пользуясь случаем, ещё раз внимательно взглянул на сидящего передо мной человека. Сейчас, с закрытыми глазами, лицо его показалось мне совсем обыкновенно, даже скучно, но всё же это был поэт. Клепать стихи просто так невозможно, на это нужен талант, а ещё - вдохновение. Помню, ещё в школьные годы я тоже немного писал. Мало, конечно, да и уровень далеко не тот, но всякий раз, чтобы написать что-нибудь, стоящее хоть немного выше обычного рифмоплётства, мне нужно было ощутить ту идею, желание творить, которое поэты обычно именуют вдохновением.
Я перелистнул блокнот на последнюю исписанную страницу.
Славься, Родина родная (зачеркнуто)
Процветай, страна родная,
Златоглава и красна,
Ты как утро молодая,
Сладострастна как весна.
Твои пастбища и нивы
И привольны (зачеркнуто)
И широки и вольны,
И поля твои счастливы
Урожаями красны (последнее слово зачёркнуто) видны (зачёркнуто)
(Весь стих ещё раз перечёркнут)
Да, похоже, я стал невольным свидетелем того, как создаются наши стихи. Почему-то раньше я никогда не задумывался о том, что их пишут реальные, живые люди, даже фамилии внизу как-то проходили мимо сознания. Ну неужели кому-то может прийти вдохновение писать о том, что уже давно и так всем известно, в десятый, сотый раз переписывать старые тексты новыми рифмами и оборотами и каждый раз одно и то же, одно и то же? Неужели, гордым именем "поэт" называется человек, который всего лишь...
- Гражданин, блокнотик не вернёте?
От неожиданности я вздрогнул. Задумавшись, я совсем позабыл о том, что держу в руках чужую вещь. И главное о том, что хозяин этой вещи в любой момент может проснуться.
Я виновато взглянул в открытое лицо попутчика, на которое сейчас легла лёгкая тень недовольства.
- Прошу прощения, - я протянул записную книжку молодому человеку, который быстрым движением схватил её и сунул себе за пазуху. Поколебавшись, я решил хоть как-то объяснить своё поведение. - Клянусь, я вовсе не хотел читать ваши произведения, просто ваш блокнот упал на пол, пока вы спали, а я решил его поднять и... - я смутился, - Ещё раз простите.
Отвернувшись от безмолвно взиравшего на меня поэта, я медленно направился к своему месту, коря себя за неуместное любопытство. Вдруг позади меня раздался тихий смешок. Удивлённо обернувшись, я наткнулся на лицо попутчика, которое теперь было столь же безмятежно, как и прежде, только лёгкая улыбка подёрнула пухлые губы.
— Не волнуйтесь, всё в порядке, — молодой человек без тени смущения снова достал блокнот и протянул его мне. — Если хотите, можете ещё почитать, всё равно здесь почти всё уже давно напечатано, ничего нового не найдёте.
— Да нет, спасибо, — я уселся на сидение напротив. — Я уже и так всё прочитал. Действительно, ничего нового.
Поэт усмехнулся. Почему-то в этот момент я почувствовал себя неловко, ощутив, что последняя фраза прозвучала почти как критика.
Не убирая улыбки, которая постепенно приобрела какое-то светлое выражение, молодой человек раскрыл блокнот на самой середине и поверхностно пробежался глазами по тексту.
— Не надоедает? — спросил я вдруг, сам не зная зачем.
Он поднял голову, внимательно взглянул на меня своими умными, мягкими глазами.
— Что не надоедает? — переспросил он с явной готовностью к диалогу, которой я немного не ожидал, учитывая его упорное молчание на протяжении первой половины пути. Впрочем, не то чтобы я сам делал какие-то попытки завязать беседу...
— Не надоедает вам писать каждый раз одно и то же? — пояснил я, лениво доставая сигарету и не слишком-то интересуясь ответом.
Поэт хмыкнул, но нисколько не смутился; пролистал несколько страниц блокнота, затем захлопнул его и наконец ответил:
— Надоедает. Особенно иногда. Но куда деваться? — он тоже достал сигарету, немного нервным движением поджёг кончик и закурил. — Думаете, дворникам не надоедает улицы мести?
— Поэт — не дворник, — моментально заметил я, тоже закуривая.
— Не дворник, — легко согласился попутчик. — Но чем ему лучше? Или, по вашему, рабочим нравится у станка горбатиться? Или колхозникам — коров доить? — истолковав моё молчание как отсутствие аргументов, он закончил уже гораздо спокойнее. — Любому человеку дай волю — он работать не станет.
— Почему же, — возразил я. — Я в сельской школе учителем работаю, и для меня это радость — помогать юным созданиям встать на ноги, рассказывать им о мире, ведь в жизни так легко запутаться, потерять ориентиры.
— Возможно, — протянул молодой человек, задумчиво разглядывая свой ноготь. Казалось, тысячи эмоций сменялись на его лице ежеминутно. — Наверное, это большое счастье — знать, что твоя работа приносит кому-то пользу. Не все могут этим похвастаться.
— Произведения искусства очень многое дают людям, — заметил я. — Труд поэтов высоко ценился во все времена.
Мой попутчик невесело рассмеялся.
— Скажите, — сказал он с каким-то задором, — вот лично вам какую пользу принесли стихи нынешних поэтов? Они открыли вам глаза на мир? Или подарили незабываемые мгновения ощущения силы и красоты искусства? Вы молчите. Конечно, когда-то в прошлом поэты, возможно, и несли в своих стихах великие идеи, но теперь этого нет. Сейчас поэзия всецело принадлежит власти. Все таланты, вдохновения давно проданы и являются лишь частью нашей пропагандистской системы.
— Неужели истинный талант можно купить? — протянул я, выпуская блеклое облачко дыма.
— Купить? — поэт с любопытством взглянул на меня. — Нет, талант — это как самый огромный в мире алмаз, он непродажный. Его можно лишь заполучить. Взять силой, так сказать. Даже не то, что силой, а просто так, по праву.
— Что значит — по праву? — не понял я.
— Ну, вы когда у своих детей домашние работы собираете, вы же не спрашиваете, по какому праву, верно? Просто берёте и всё. Потому что так надо, потому, что они делали эти самые домашние работы затем только, чтобы отдать их вам и получить за них отметку. Хорошую, желательно, а ещё лучше — отличную.
— Но неужели вам не противно писать для кого-то? Для каких-то людей наверху, которых не интересует искусство, которых волнует лишь выполнение планов, мнение начальства, премии, возможность увольнения... если сказать в общем, их собственная шкура?
— А кого не волнует его собственная шкура? — резонно парировал молодой человек. — Собственная шкура волнует каждого, в том числе меня и вас. Если я буду писать для себя — какой в этом будет толк? Даже если это будут великие произведения, что я получу за них? Внутреннее удовлетворение? Увы, они будут годиться только в макулатуру.
— В макулатуру можно смело отправлять все литературные произведения за последние лет десять, — мрачно поправил я. — По крайней мере те, которые были напечатаны.
Поэт улыбнулся.
— Тоже верно, — весело сказал он, вновь затягиваясь сигаретой. — Вот и получается, что стихи-то уже и не нужны. Одни не одобрит государство, другие — общество.
— А вы не ждите одобрения. Вы для себя пишите. Вот и будет вам настоящая поэзия.
Молодой человек рассмеялся.
— Для себя! На этом далеко не уедешь. Писать нужно на бумаге, и карандаш где-то взять. Где это прикажете доставать? У государства. А что дать государству взамен? Стихи, которые будут написаны на этой бумаге и этим самым карандашом. Разве не логично?
— Логично, — согласился я. — Если речь идёт о продаже масла или хлеба. Поэзию в такие рамки не запихнёшь, она стоит выше и денег, и власти. Даже я понимаю, хоть и настоящих стихов ни разу не писал.
— Потому вы так и говорите, что не писали, — сказал мой попутчик, удобнее устраиваясь на сидении, — Для вас поэзия — это мир фантастический, сказочный, а для меня — реальная жизнь. Я знаю, что такое нищета и что такое ссылка — тоже (я сам родился не на свободе, моих родителей за какие-то грехи ещё при царской власти сослали), а законы нашей страны понимаю ещё лучше. И, поверьте, проверять на себе их вовсе не хочу.
Молодой поэт умолк. Неожиданная серьёзность, промелькнувшая в его речи, произвела на меня сильное впечатление. Казалось, он полностью мне открылся, наплевав на все возможные последствия, решив, что мне можно доверить своё истинное мнение. Это очень радовало, затмевая даже саму суть его слов.
За окном стояла непроглядная ночь. Сколько сейчас было времени? Страшно было даже взглянуть на часы. Колёса поезда монотонно и убаюкивающе постукивали по шпалам; состав нёсся вперёд. Мой невольный попутчик, о котором теперь я, казалось, знал практически всё, сидел, закинув ногу на ногу и невидяще уставившись в пространство; лишь время от времени его рука подносила ко рту зажатую между пальцев сигарету, и белые струйки дыма вылетали из его рта, медленно рассеиваясь в пространстве.
Короткий разговор с этим человеком оставил большой след в моей душе, хоть он так и не сумел убедить меня в своей правоте. Да он, по-моему, и не пытался. Этот молодой человек при всей своей живости очень мало походил на заядлого спорщика; скорее, ему просто доставляло удовольствие высказать своё мнение, вовсе не задумываясь о том, примет его собеседник или нет. Пожалуй, человек с таким характером мог бы стать настоящим поэтом, смелым, открытым, с пламенной душой и горячим сердцем. Только, увы, не в нашем мире и не в наше время.
Я рассеянно посмотрел на стекло, в котором отражалось всё наше маленькое купе, и остановил взгляд на собственном лице — печальном, задумчивом. На душе было тоскливо, но вместе с тем где-то в глубине неё заклубилось странное, давно забытое чувство.
— Товарищ, листок с карандашом не одолжите? — внезапно спросил я у попутчика.
Тот бросил на меня удивлённый взгляд, но послушно вырвал из блокнота желтоватую страницу.
— Благодарю, — я быстро взял бумагу и, прислонив её к стеклу, стал торопливо выводить мелкие аккуратные строчки:
"Всё мимолётно в нашем мире,
Как скорый поезд мчится он.
Где тут развиться гордой лире,
Когда вся жизнь, как тяжкий сон?
Как быть художнику, поэту
Или учёным головам,
Когда, воюя за монету,
Они теряют счёт годам.
Что значат мысли, вдохновенья,
Когда не знаешь, как прожить,
И где взять время на творенье,
Когда писать, мечтать, любить?
Увы, на это нет ответа,
И, глядя в тёмное окно,
Я вижу вновь лицо поэта,
Что не творец уже давно.
Я не сужу его, поверьте,
Мне лишь печально оттого,
Что как же много на планете
Людей, похожих на него, —
Всех тех, кто полон вдохновенья,
Кто мог бы думать и творить...
И чье заветное стремленье:
"Достать бы денег, чтоб прожить..."