глава Чудо-декрет

   Кузьмич не лукавил, в родной ЖЭК его действительно тянуло каждую свободную минуту. Уже через четверть часа он гремя заволок в контору балконную дверь с загадочным слогом «НЕ», наискось нарисованным по низу чёрной краской, и оставил до вечера. Заверил, что аварию было уже почти совсем устранил, да забыл взять инструменты, востребовав у Жоржа оставленную на хранение капусту. Перед уходом на пару с Федотычем промочил горло. Пропадал недолго и на сей раз привёл торгового агента во всём мятом, с ручным пломбиратором в болоньевой сумке. Компаньоны попытались убедить домоуправа в необходимости закупки опечатывающего прибора для конторского сейфа, притом новья и всего за бутылку, но Санька отрицательно помотал головой.
   — С ребёнком спорить бесполезно, - тихонько подсказал присоединившийся к ним дворник, и все трое с горя сделали по глотку.
   Потом Наливайко вернулся под новым предлогом, затем ещё, и так до тех пор, пока было чему убывать в пустеющей на столе бутылке. К его появлению откуда-то всегда возникал и дворник, застенчиво самообразуясь из ниоткуда. Предлоги иссякли синхронно с «Василием Ивановичем», и лишь после этого слесарь запропастился надолго.
   Маленькое учреждение успокоилось. Отголосила ярмарка домашней сгущёнки, служебный телефон беспечно молчал, а за окном бежала заманчивая жизнь окружающих. В такие благодатные минуты на трудящихся нисходит уверенность, что рабочий день спокойно протечёт без них, и от присутствия на службе можно отмахнуться как от излишней формальности. Бездельничавший Жорик поделился этим соображением с начальством и, получив короткую увольнительную на пляж, канул в расплаве солнечного дня. А Санька закурил шариковую ручку и, неумело затягиваясь мнимым дымом, стал всякий раз смачно разевать рот, отводя бутафорскую сигарету далеко от лица.
   Покуривая, мальчиш обошёл опустевшие владения. Хотел заглянуть в сундук с новогодним реквизитом, но не хватило сил поднять крышку. Поиграл копировальным прессом с его глянцевыми валками, поворотными рулями и рычагами с большими чёрными набалдашниками. Выглянул во двор. На слесарке висел амбарный замок и выстроились у стены три сестры, две из-под водки «Банкиръ» и одна от «Василия Ивановича», все пустые. Послонявшись, административник вернулся за рабочий стол порисовать.
   Разворот заявочного журнала быстро покрылся военными манёврами, начавшимися стройным парадом боевой техники на правой половине и перекинувшимися на левую полномасштабной войнушкой. Изредка отрываясь, Санька вскидывал обе руки для имитации огромных взрывов или стрекотал, подражая пулемётной очереди. Он переползал от рисунка к рисунку, не имея времени сообразить, что куда проще вращать журнал, нежели циркулировать вокруг него самому, и со стула взбирался на стол, снова стекал на стул, кружил то на коленках, то лёжа на локтях, рискуя сам навернуться вниз или смахнуть на пол телефонный аппарат с графином.
   В разгар битвы, когда полевая кухня «Пельмени» мчалась объявить воюющим перерыв на обед, солнце за конторским окном перевалило двухчасовое деление. У домоуправа начали слипаться глаза, и он, в конце концов, незаметно задремал как был, лёжа на столе. Во время короткого сончаса бойкая смышлёность успела показать мальчику обеденный сон. В нём она языком картинок открыла ясельчонку, что Наливайко с дворником — русские народные дядьки, работающие на жидких кристаллах (как в сновидении определялась спиртосодержащая продукция).
   Тихий час прервали шаги, вернулся Жорик. С его помощью председатель домоуправления прямо спросонок и оформил свой сон приказом — отныне приснившейся категории подчинённых предписывался ежедневный обязательный приём ста граммов утром и в рабочий полдник, в обед само собой, а после обеда сколько хочешь. Зато второй частью постановления впредь возбранялось употребление на работе неповадных слов. Жорик отбил приказ на электромеханической конторской машинке «Ятрань». Один её молоточек с литерой «о» вместо одноимённой буквы печатал в бумаге аккуратные овальные отверстия, вследствие чего лист текста с изнанки напоминал перфокарту фрезерного ЧПУ-станка. Прикнопив издырявленный декрет к информационному стенду, начальник погрузился в тесный плен ожиданий, сгорая от нетерпения поскорее удивить своих народных дядек.
   Первым объявился Федотыч, но не сам. Вместо него из хозяйственного чулана на входе понёсся разведывательный шум носилок, лязг рыцарского лома о подборные лопаты, переросшие в черенковый перестук мётел. Сразу показаться начальству на глаза у Федот Федотыча недоставало духа, он стеснялся.
   Лично втянув скромника в помещение за руку, руководитель подвёл его к приказу:
   — Дядя Федотыць, у нас с Зориком для вас с Дядяпетей сурприс. Танцуй! - и стал с надеждой ждать, глядя на подчинённого снизу вверх, готовый немедленно порадоваться вместе с ним.
   Сзади них с мотком прозрачного скотча забавился Жорик, перекидывая его за спиной из руки в руку или метая оттуда через плечо и ловя перед собой.
   Прицелясь к постановлению сначала одним глазом, потом другим, Федот Федотович приблизил к нему лицо в упор. Затем отклонился, чтобы окинуть текст также издали, и наконец выпрямился, неопределённо пожав плечом. Он пребывал в той степени трудового захмеления, когда китайская грамота даётся без перевода и понятен финский, но родные буквы плавают и расползаются.
   «Трудно три слова процитать?» Потеряв терпение, шеф вскарабкался на откидное сиденье клубного кресла и сам, невпопад проводя пальчиком по строкам, нараспев прочёл:
   — Сто неясно, раз-ре-са-ю вод-ку пииить! – Затем выжидательно посмотрел на счастливца, и, не дождавшись ничего, с чувством четырежды встряхнул его ладонь: - Па! Здра! Вля! Ю!
   Но молчальник всё глядел куда-то сквозь листок, не понимая, чего от него хотят.
   — Свет прозвенел оврагом, - разочарованно махнул рукой Жорик. (тут что-то ещё по тексту).– Надо основного аксакала ждать.
   Время шло. Рабочий день заканчивался, заканчивался и пролетел. Давно пилил на трамвае Жорик, увозя домой зачётку с отхваченными сразу четырьмя сутками производственной практики. Где-то дворами плелась на нетвёрдых ногах фигура молчаливого Федот Федотыча, вскинувшего на плечо чемодан пустых бутылок. А малыш всё сидел в опустевшей конторе, дожидаясь слесаря. Лишь через час после всех стук знакомых каблуков нарушил безлюдье притихшего домоуправления.
   — Дядяпетя, ну где ты ходис, я зе зду-зду! – ещё из кабинета обрадовался Санька, выстрелив навстречу.
   Наливайко ввалился сильно навеселе, с видом беспечного кутилы, на минуту заглянувшего с одного пикничка у коллег по «Водоканалу» и сразу дальше, на какую-нибудь пирушку в лифтёрной у смежников.
   — Санчо-Панчо! – воспылал он при виде начальника беспричинным счастьем. – Ты самый лучший руководитель на свете! Дай я тебя расцелую!
   — Фик тебе. ВадУ у людев поцинил?
   — Почти, - с гордостью отвечал водопроводчик и показал вершок мизинца, отчёркнутый большим пальцем. – Я туда вот на сто грамм всего дошёл.
   — По увазытельной хоть? – с надеждой смотрел Санька на его мизинец.
   — Канеш по уважительной. Пока на второй пузырь насобирали — день кончился.
   Между коллегами установилась весьма внушительная тишина. Уперев кулачки в бока, малыш насупясь молчал, всё строже и строже притопывая носочком сандалика. Смотреть в ясную и бесхитростную пристальность шефских глазёнок, было сродни товарищескому суду в ясельной группе, где сильно всё равно не накажут, а потому угрызения не отравляли «Дядяпете» безмятежной совести.
   — Я бы ни посол с тобой в разведку! - внезапно объявил домоуправ, вложив в слова всю строгость персонального выговора, и развернувшись умаршировал обратно в кабинет.
   — А я бы с тобой пошёл, - беззаботно возразил Пётр Кузьмич, посеменив следом.
   Взойдя по кипам бланков на подоконник, Санька встал на окно, зарешёченное на манер восхода: от полукруглой солнечной дольки, вваренной в нижний угол решётки, через всё окно лучами расходились железные прутки. День за решёткой понемногу затвердевал. К поредевшей массе служащих следовавших с работы домой примешивались гуляющие. Они двигались прогулочным шагом в сторону противоположную основному потоку. На другой стороне улицы виднелась часть трамвайной остановки со скворечником, продающим проездные билеты. Там же, у пряничного теремка «Табак», опираясь локтями о край витрины, едва держался на ногах горожанин в критическом состоянии английского матроса в увольнении — его штормила спиртная буря. Левое колено несчастного раз за разом проваливалось в пустоту, что вынуждало беднягу, чтобы устоять, изо всей силы напрягать правую ногу, также готовую подломиться каждый миг. Подпирая наливную голову под щёку, горожанин с упорством читал по порядку наименования всех без исключения сигарет в витрине. На каждое прочтение у него уходило неограниченное количество времени. Осиля до половины название красно-белой пачки «А & Я», чтец треснул себя по темени растопыренной ладонью, буйно помотал под ней лбом, затем, проведя по лицу сверху вниз, отёр всю тяжесть неосмыслимости написанного и продолжил чтение, обхватив взъерошенную голову обеими руками.
   — Саныч, ты что — обиделся? А зачем? А почему ты обиделся? - продолжал умилостивлять маленького управдома разгильдяй. – Санчо Панче-ес... Панчо Санче-ес… Ну давай, это будет моё домашнее задание? На неделю.
   — Цесное слово? – стремительно оттаял Санька.
   — Клянусь Виннипухом. Если надо, могу в доказательство даже сгущёнки вон из графина поесть.
   — Тогда писы торзественное обесяние.
   Перегнувшись через весь стол, Пётр Кузьмич подтянул журнал заявок, изобразил плечами плясовую цыганочку и печатными буквами, большими и неровными, нацарапал на титульном листе:

                Я, ДЯДЯ ПЕТЯ СЛЕСАРЬ КУЗЬМИЧ НАЛИВАЙКО,
                ТОРЖЕСТВЕННО КЛЯНУСЬ —
                Я БОЛЬШЕ ТАК НЕ БУДУ.

   — Даже каллиграфически написал, чтобы не отпереться, а то ещё скажу потом, что тут неразборчиво. Дату-подпись ставить?
   — Дописы «Цесно-прецесно».
   Договорённость скрепили джентльменским встряхиванием зацепленных мизинцев: «Мирись, мирись, мирись, и больше не дерись». По утряске формальностей дядя Петя был перенаправлен на ознакомление с перфорированным приказом. Заинтригованный сомнениями клиента, поставившего в договоре подпись прежде, чем были прочитаны условия, Кузьмич потянулся в коридор, а малыш в кабинете притих в предвкушении предстоящего эффекта.
   — !!! ту Люсю! – раздалось из коридора, и из-за простенка наклонилась голова оглухонемевшего слесаря.
   Реформа разила удачностью решения. Мыча и давясь словами, бессильный выразить восторг хоть как-то, Пётр Кузьмич показывал за стену, призывая Саньку в свидетели чуда. Потужась, у него в конце концов получилось выдавить:
   — Человечище!
   И Кузьмич многозначительно покачал поднятым вверх пальцем, делая от переизбытка чувств страшные глаза.
   — То-то зе, - окончательно смягчился Санька. – Цитай дальсе.
   На миг исчезнув, физиономия дяди Пети показалась опять потрясённой:
   — А почему?
   — Потому сто потому.
   — А как хорошо начиналось, - голова подчинённого скрылась с кислым выражением лица. – Завинтили песне гайки. Эх, поматериться штоль в последний раз.
   — Подозди минутоцьку, я тока уски закрою…
   «Давай!» скомандовал управдом, и Пётр Кузьмич высокоартистично выбранился ни о чём.