Хищные птицы

Одним промозглым ноябрьским вечером в придорожное кафе «Лесная сказка», окружённое елями, зашла уже далеко немолодая, но всё-таки красотка. Это была сухонькая женщина в тёмном пальто и с песцовой горжеткой на плечах. Оглянув зал, она уселась за стойкой бара, повесила пальто на стул справа, а ридикюль (под цвет платья — сапфировый) оставила на плече.
Посёрпывая американо, она разглядывала немногочисленных посетителей: волочащуюся от стола к столу молодую официантку с пирсингом нижней губы; полусонного, полуседого, полудохлого охранника, болтавшего с мойщицей посуды в окне приёмки; мужика с золотыми — а золотыми ли? — часами, что-то оживлённо обсуждавшего по телефону. Интерьер… От вида силиконовых ковриков на бурых столах с резными ножками уже становилось липко, от бледно-синих обоев с цветочками рябило в глазах. Всё это — под глянцем белого натяжного потолка с малиновой подсветкой. Евроремонтная цыганщина.
Когда бариста — рослый кавказец с бейджем «Милан» — отвернулся, женщина как бы невзначай навалилась на стойку и оглядела пространство за ней. Ничего примечательного.
— Ба, какие волосы! — На стойку облокотился мужчина с залысинами и толстыми жирными усами. Он был поддат и улыбался. — А нос какой! Леди, вы прекрасны… как гарпия! Как же вы залетели в нашу глухомань?
— Да вот, решила остановиться на кофе, — голос её, что скрип древней ивы на ветру.
— Куда держите путь?
— Я возвращаюсь из командировки, меня ждёт муж.
— Ох… Как обидно. Можно хотя бы узнать ваше имя?
— Можно. Алевтина. Алевтина Петровна.
— Какое красивое имя. Приятно познакомиться. Павел, — он ткнул себя в грудь. — И всё же, если позволите, Алевтина, могу я заказать вам десерт? Хотите тортик? Здесь очень вкусные на… на… «Наполеоны», Алевтина.
— Я бы с радостью, Павел, но путь неблизкий. Молодой человек, — она обратилась к баристе, — где тут у вас уборная?
Туалет оказался справа от бара, рядом с дверью «Только для персонала». Женщина глянула в интересную дверь, чтобы почти сразу извиниться перед администратором, мол, перепутала. Однако старая не промах — разглядела сейф у дальней стены. Заперевшись в туалете, она набрала сыночку:
— Охранник один, да и тот — глист. Только бармен здоровый. Эта х***овина в комнате у туалета. Ты скоро?
— Можешь одеваться.
— Ко мне пристал какой-то придурок…
— …Хотел показать свой окурок?
— Фу.
— Прости, мам.
— Американо опять кислый мне навели, собаки. Лучше из автомата. И ещё: там сидит чёрт в синем костюме. У него часы золотые. Кажется.
— Так золотые или нет?
— Сними — посмотрим.
— Хорошо, ма.
Маманя прихорошилась у зеркала. Горбатый нос и вздыбленные волосы — точно, гарпия. Оплатив кофе, она засобиралась.
— Обидно. Обидно, что вы нас покидаете, А-Алевтина.
— Удачи, Павел.
На прощание она выдавила из себя улыбку и поспешила к выходу. В предбаннике её встретил мордоворот в красной балаклаве, которую мамуленька сама связала. Плотный, как гигантская сарделька. Он подмигнул и вошёл внутрь. Разведя руки — две массивные гири, — закричал:
— Дамы и господа, это ограбление!
Подскочившему охраннику детина метким пинком снёс коленку — КРАК — и тот свалился, крича от боли. Бариста Милан перепрыгнул стойку, прихватив бейсбольную биту. Он замахнулся на громилу, но тот перехватил орудие. Повертев биту в руках, сыночка переломал её пополам, словно прутик-вичку, и рассмеялся. Всё-таки не зря он ел много каши. Обескураженный Милан получил по сопатке — БДЫЩ — и приземлился на ж**у. Официантка посмотрела на это всё, выронила поднос и с визгом спряталась в туалете. Бандос установил таймер на часах — ближайшая ментовка примерно в получасе езды от них. Отсчёт пошёл.
— Не бздите, мне от вас ничё не нужно, — выдал он, оглядев перепуганных посетителей.
Админ вжался в угол, когда распахнулась дверь. Мордоворот схватил его за шкирку и бросил в центр комнаты. «Ой, какой сейф?», «Ой, какой код?», «Ой, а я не знаю», «Ой, я забыл» — за всё это он получал по ногам, по рёбрам и по лицу, но тайну не выдал. Предпочёл вырубиться.
— Падла.
Грубо выдрав провода, дуболом попыхтел и выдернул сейф прямо с анкерами. Прихватив под мышку писят кило, он направился к парадному, но запнулся о корчащегося Милана и чуть не выронил груз. «Прости, приятель». У входа уже поджидал серый фургон, а за баранкой — мамуленька. Сыночка открыл заднюю дверь и скинул сейф, а сам запрыгнул на пассажирское.
— А часы где?
— Прости, ма. Забыл.
— Ну ты… — сказала она, выжав газ.
Таймер сработал, когда подлецы уже драпали по мосту, который находился прямо за «Лесной сказкой». Товарищи менты опоздали где-то минут на десять.
Разбойники встали у затопленного карьера, на полянке, которую приглядели ранее, и вытащили добычу.
— И как нам теперь его вскрывать, оболтус?
— Ну, так… — сыночка снял маску, выпустив на волю толстую французскую косу до лопаток, — бахнем и всё.
— «Бахнем». Ишь, подрывник нашёлся. Взрывчатка денег стоит. А реанимировать как мы эту штуку будем потом? Мозги-то встряхнёшь.
— Так я ж чуть-чуть, на самый замок. Есть вариант получше? Голыми руками я его только помну. Болгарка, как мы уже выяснили, такие штуки не берёт.
— Ещё бы она брала.
— На кой ты взрывчатку купила тогда? Чё она у нас лежит?
— Мало ли чё у нас лежит.
— Чтобы смотреть на неё? «Ой, какой у меня прекрасный ящик тротила, как я его люблю, какой он замечательный», — да?
— Так, всё, не умничай. И не тротил это, а си-четыре. И не ящик, а кулёк. Пятнадцать тыщ — это не кот наплакал, извини меня.
— Си-четыре, си-четыре… лежит-гниёт у нас в машине.
— Пф-ф… Молись, чтобы там было что-то стоящее, иначе это будет твой последний счастливый день.
— Ой, напугала.
— Молись.
Маманя вернулась через пару минут с катушкой под мышкой и белой массой в пакетике, оторвала от неё часть и передала сыночке:
— На, разминай.
Сыночка сделал из этого пластилина тонкую колбаску и законопатил зазор вокруг замка. Он оттараканил коробку подальше и спрятался вместе с матерью за фургоном. Старая нажала на кнопку, и-и-и…
бум
Замок отлетел куда-то в сторону воды. Сыночка резво подбежал к месту взрыва, а мамка неспешно следом.
— Ну чё там?
— Всё на месте. Смотри, — он демонстративно распахнул остатки дверцы. — Это тебе на вечер. А я пойду пока перекурю. Поем. На палеве постою.
— А я — ковыряй х***овину, ага, в гордом одиночестве, — ну вот так всегда… — Смотри, чтобы не как в тот раз. Иначе… — она погрозила кулаком.
— «В тот раз». Один-единственный раз-то и было, господи. Кровиночку удавить готова. И не х***овина, а фискальный узел.
— Фекальный.
Сидела, значит, мамуленька под закатным солнцем на ступеньке фургона. На коленях её ноутбук. От ноутбука спускался жёлтый патч-корд прямо к устройству для псевдоинкассации, подключённому, в свою очередь, к этому раскуроченному чёрному ящику под ногами. От ящика пара крокодилов прицепилась к фургоньему аккумулятору — такое вот колхозное питание, такая вот коммутация.
Дальнейший процесс кое-как выучен по заметкам папаньки. «Кладезь мудрости нам оставил», — приговаривала мамуленька. Так-так-так… Прошивка чуть ли не со времён Падения, заводской ключ не поменян, примитивное шифрование — в общем, халтура. «Лесочек-лесочек, дай нам грибочек», — комментировал изредка подглядывавший за махинациями сыночка.
Информация ложилась импасто на жёсткий диск, и импасто это, в основном, мусор, конечно, но нашлись и дампы карточек, и биометрия т.н. важных шишек, и даже получилось надыбать некоторые поведенческие профили, что вообще редкость. Забарыжат инфы тыщ на сто. В полночь рассортированные базы появились на просторах местной воровской сети. Доступ тут же раскупили спамеры, дроповоды, вымогатели, корпоративные шпионы, таргетологи, чёрные эйчары и прочие разномастные аферисты, притворщики и мошенники.
А что разбойники? Разбойники провели ночь в дороге, окончательно покинув область ментовских поисков.
Одна за другой сменялись таблички с названиями городов, как и сыновьи остроумные комментарии: Пусторечье — «Пуськоречье», Верхние Нуды — (штробасом) «Мы заехали в титьки», Расщелино — «Комментировать — только портить». За ними сменялись и воровские сети: устройства, соединённые по принципу mesh, протокол — BUCCANEER; десятки, иногда сотни пользователей, ноль — редко, но это совсем в трущобах, где и поживиться нечем. Чёткого маршрута у них не было — только интуиция и старая добрая жажда наживы.
На праздники раскулачили пьянку какого-то там перекладывателя плитки в деловом костюме, но то больше для веселья. Вошли, значит, в зал упитанный Дед Мороз и морщинистая Снегурочка. «Кто делиться не привык, тому дед пропишет втык!» — и-и-и — ХРЯСЬ — посохом по деловой лысине. Остальные покорно сложили в мешок вкусности: шампанское с давным-давно сгнивших виноградников Абрау-Дюрсо, чёрно-красную икорку полувымерших стерлядей и лососей, недешёвые ликёрные конфетки «Полифем», которые, правда, маманька нашла больно ядрёными. Полярную ночь и остаток зимы, конечно, пришлось пересиживать на верхушках терриконовых хребтов (Господи, благослови глобальное потепление, иначе совсем околели бы), соорудив небольшой лагерь. Зато с каким кайфом!
Одну ночь они оба проворочались, постоянно выходя на перекуры. Припасы подходили к концу. Выпив по кофею, они собрали манатки и на рассвете двинулись дальше. Попетляв по шиканам этих поросших насыпей, они таки нашли спуск, но тут сзади фургончика что-то бахнуло, и его понесло. Сына завизжал и впился в дверную ручку.
— Ну не ори мне в ухо.
Маманя плавно сбросила газ и выровняла руль. Описав полный круг по обледенелой дороге, капризная тачка остановилась. Сыночка шумно выдохнул.
— Вот и всё, а ты боялся.
— «Не пристёгивайся, — говорит, — не смеши, я нормально вожу».
— Ой, не умничай. Идём колесо менять.
— «Не умничай», — противным голосом повторил сыночка и вывалился из тёплого салона.
Маманька порылась в жилой части и выкатила на улицу запасное колесо. Детина взялся за борт и приподнял фургончик, держа его, пока мамка не закончила замену. Сыночка отпустил борт — авто со скрипом грохнулось.
— Поаккуратнее.
— Ой, да… — Он махнул рукой.
— Чё «ой, да», чё «ой, да»? Вещь дорогая.
— Тихо. Давай лучше покурим.
— «Тихо». Ну, давай.
Пачка сигарет DOOM, которые в народе прозвали «Думой». Дорогущие, голубые, с Нового года. Последние две. Закурили.
— «Тёмный», — мать прочитала табличку на столбе, в который они чуть не вписались. — Куда жизнь завела.
— «Тёмный». Э-э-э… Ну, светлый, ё*т. Нет у меня каламбуров на этот раз.
— На виды лучше посмотри.
На фоне химозно-рыжего неба силуэтились небоскрёбы с одной особенно высокой башней, напоминавшей вытянутый зиккурат; первые лучи света, падавшие сквозь заводской дым, становились маслянисто-жёлтыми, тяжёлыми; какие-то совсем маленькие домики — верно, жилые хрущи; из водной глади позади-слева — Карского моря — истекали каналы, пронизывая весь город целиком, как метатронов узор. В морозной тишине только двигатель слегка попёрдывал.
— Да-а, — сыночка потянулся.
— Во будет раздолье.
мммм сколько свистнуть можно
оооо сколько свистнуть можно
Не какой-то с****й адресник — establishment shot
Сыночка схватил дырявое колесо и пустил под горку. Оно весело покатилось.
— Эх, хорошо как. Путешествовать со своей дитяткой по стране. На людей смотреть. Каждый день видеть новый пейзаж…
— Из окна провонявшего фургона. Какая х***я.
— «Х***я». «Вонючий». У меня и такого в твои годы не было.
Вот он… щенок… г***а не нюхавший.
— Да сто раз уже рассказывала.
— …Отец придёт с работы, как рявкнет! Мы с братьями прячемся. Царство ему небесное, — она перекрестилась.
— У тебя пепел сейчас упадёт на курточку.
— Ой.
Дурак — он и есть дурак. Ничё не понимает. Плитку ирисок домой принесут — уже за счастье будет. И жуёте всей семьёй эту плитку несколько дней, отрезая тоненькими, почти прозрачными прямоугольниками. Ох. Ах. А потом-то, когда в театре играла… ах… много денег на этом не сделаешь. Так и сгнила бы там, кабы папаньку — мужа, в смысле, — не встретила… Ох, и ему царство небесное!
Спустившись, они свернули на пустое шоссе, по обеим сторонам которого росли ржавые сосны. И разделительные полоски такие раз-раз-раз-разразразразраз и сыночка что-то там про сосны эти говорит вроде блин любит их потому что цвета прикольные и тут как бы некий шлепок как бы в районе брюха. глаза бы раскрыть надо, да?
— Менты, говорю, замели нас! — закричал сыночка.
— Где менты?! — Она попеременно смотрела в зеркала заднего вида — то в лобовое, то в боковое. Пусто. — Ты чё так пугаешь?
— А ты чё ворон считаешь?
— Сердце у меня остановится — будешь знать.
— Извини, я просто не хочу быть намотанным на столб.
— Не смеши… В койку пора, наверное.
— Да мы ведь почти приехали.
— Почти, не почти. Город никуда не денется.
— Да просто… какое-то чувство незавершённости. Водить бы поучила. Я бы довёз, где поприличнее.
— А вот поучу… поучу водить… — Она снова склонила голову.
— Мам!
— А?! Сейчас найдём, где свернуть.
— Вон тот уже свернул.
Сыночка показал на «Волгу», лежавшую между полосами. Авто располовинилось об острое ребро стелы, встречающей гостей города. Под «Волгой» растеклась непонятного цвета жижа. Вокруг — ни души. Мать рассматривала эту сцену уже через боковое, с субтитром: «Объекты в зеркале ближе, чем кажутся». Тачка уменьшалась и уменьшалась, превращаясь в точку.
— Ни мигалок тебе, ни свидетелей, — сказала маман. — Ужасная смерть.
— Думаешь, смерть?
— Думаю, смерть.
Проезжая мимо холмов, они приметили заброшки. От одной, самой крупной, остались только каркас, крыша да пара листов малиновой обшивки. Широкий, высокий, двускатный — какой-то… м-м… арочник. Внутри него фургончик и спрятался. Мать перебралась в койку…
— Всё, не кантовать.
…и захрапела.
И снится ей город Иерихон, и подъезжают они к стенам его, и фургоньи трубы распёрдываются так, что рушатся стены, а пока сыночка от счастья расцветает маками красными и дарит ей этот букетик, выходит человек-червяк и что-то на червивом говорит, да только старая уже не слышит ничего — будильник мешает.
— Горячечный бред, — подытожил сыночка.
— Точно, бред. Он и есть.
Они завтракали прямо на своих койках, что стояли буквой «Г». Под койками этими таилось разбойничье оборудование. Вдоль бортов распределились раскладной столик, бак с водой, шкафчики с повседневной чепухой, мини-холодильник, раковина и пропановая плитка, на которой маманька приготовила спагетти с индюшкой.
— А тебе что снилось?
— Да ничего. Школа.
— М-м-м. И что там, в школе?
— Гонялся за кое-кем. Я только подойду — она пропадёт. Я подойду — она пропадёт.
— Уж не Лида ли часом?
Украла у сыночки сменку в третьем классе, с***а крашена. Маманька всё помнит. Непонятно только, почему не помнит сыночек. У него, наверное, — этот, как его? — стокгольмский синдром! Ах, бедняжка.
— Не скажу.
— Почему это?
— Тебе не понравится.
— Забудь уже эту девку паршивую.
— Сама ты паршивая.
— Ща как дам тебе. Вам всё равно было не по пути.
— «Не по пути». Японский магнитофон. Сложно быть «по пути», когда у твоей мамаши деменция. Лида любила мою улыбку, а не мускулы, ты… старая…
— Ща получишь.
— Мерзкая.
— Ой, получишь.
— Мелочная. Мстительная. Ман…
АХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХА
Расхохотались оба.
Сыночка одним глотком допил кофе, сгрёб остатки завтрака себе в рот и накинул курточку.
— Ты куда это?
— Пробздеться надо.
— Никуда не пойдёшь. Потеряешься.
— Тут… раз, два, три… четыре с половиной дома, женщина. И мы в одном из них.
— Сядь! Сейчас я закончу и со спокойной душой поедем.
— На перекур-то можно?
— Можно. Только нужник захвати.
Она выудила из шкафчика ведро и передала сынуле. Он, поморщившись, вышел.
И всё же, что сказал человек-червяк? В седой голове всего не удержишь… но… когда всасываешь эти спагеттины и с индюшкой пережёвываешь, невольно прорвётся что-то смутно знакомое.
СЛЮ-Ю-ЮРП. ЧАВК. ЧАВК. ЧАВК.
Такое же мясное, такое же склизкое…
СЛЮ-Ю-ЮРП. ЧАВК. ЧАВК. ЧАВК.
Через минуту маман вылезла, подключившись к перекуру. Под остатками бетонного забора разлился бристоль, тип шесть. На самих остатках — надпись голубой краской: «С_АСЁТ Т_БЯ». Непонятно.
Опосля заревел фургоний мотор, они отправились на разведку. Какие-то строения — без окон, какие-то — без пары-тройки стен, какие-то — без крыш. Затем пошли сгоревшие избы. Плотность таких домов-инвалидов стремительно увеличивалась, чтобы после коротенького моста через реку Кара смениться обжитыми дачами и коттеджами. Стёкла фургончика заливало светом всё того же химозно-рыжего неба, но уже по-дневному яркого, и замелькавшие на тротуарах люди представали не более чем пятнами боке, пока лишёнными кадровой доминанты: мамуленьки, фургончика, сыночки. Этих самых пятен становилось всё больше и больше, пока дома не стали многоквартирными, а затем — офисными, деловыми, перекрывающими собой небо, и сыночка смекнул: «Походу, мы в центре». Фургончик тут же встал в пробку.
— Жевануть бы, — сказала маманька.
— Чё, уже?
— Ну… да. Индейка куда-то у меня провалилась.
— Тогда предлагаю найти кафешку. Вот ты сказала, и я тоже немного проголодался, будто бы.
— Точно. Совместим приятное с…
Где-то высоко в небе застрекотало.
— Ш-ш-ш.
— Так, ты маме своей не шикай.
— Тихо. Слышишь?
— «Тихо». Слышу. Вертолёт?
Стрёкот приближался к фургончику. Сыночка открыл окно и загнулся лицом вверх.
— Не. Конвертоплан.
— Чё?
— Конвертоплан.
Он залез обратно.
— Это чё ещё за?.. Как-как?
— Кон-вер-то-план.
— Конвер… то-план?
— Да. Конвертоплан. Это такая х***я… как вертолёт и самолёт одновременно. Вот у него кабина, от неё идут крылья, и на крыльях этих вертушки, — сыночка изобразил руками части механической приблуды. — Но этот какой-то маленький, чё-то типа очень большого дрона. А может быть, он и есть — дрон. Дрон-то знаешь, как выглядит?
— Чё только не придумают. Вон он, летит, — маманька указала в небо между небоскрёбами, — твой кон… вер… Тьфу! — Она махнула рукой.
Аппарат ловко развернулся кабиной влево, чутка повисел, поблестев бандитам в глаза белой обшивкой, и двинулся дальше, скрывшись между строений.
— «Оникс» на нём написано, большими английскими буквами.
— Эти богатеи… Сначала НДС писят четыре процента выкручивают, потом покупают себе вертушки для перекладывания г***а на место кала. Видишь? Мы не отнимаем — мы делаем вычет! Пока простые люди стоят в пробках, эти всё никак не нажрутся. Нет бы дорогу расширить. С-с-с**а!
Она начала сигналить, затем открыла окно и высунулась:
— Ну, двигай давай!
— Тихо-тихо. Разошлась.
Пробка начала рассасываться, и фургончик свернул на первом же повороте. Через два квартала по правому борту выглянула парковка и большой серый куб, беспорядочно отделанный красными полосами. «ТРЦ „Брусника“».
Внутри — субботний галдёж. На умном табло они отыскали фудкорт — второй этаж. Кафе под названием «Персефона» будет либо роскошным, либо напрочь колхозным — третьего не дано. Рядом с картой стояла палатка с экскурсиями, где девчонка-продавщица скучающе подпирала кулаком щёку и чуть не засыпала. Мамуленька подошла к ней.
— А что это у вас тут?
— Экскурсии.
— По городу?
— По городу.
— Куда отправите нас?
— Всё здесь висит, — девчонка провела свободной рукой по блестящим ламинированным карточкам, висящим над ней.
— Сыночка, подь сюды.
— Ну чего?
— Почитай мне, очки далеко.
— Ты на экскурсию собралась?
— Собралась. Ты против? Вот тут что написано?
— «Экскурсия по каналам Тёмного». Нам как-то не до этого, не?
— Каналы? Не, без разницы, скучно.
— Старая…
— А это вот чё за ракета?
Девчонка ненадолго зажмурилась, потом выдохнула.
— Написано: «Космодром». Хм… космодром. Прикольно.
— Там экскурсия по старому космодрому, — оживилась продавщица. — Ехать полтора часа в сторону Земляничной Поляны. Знаете, где Поляна? Вы местные?
— Нет, у меня отпуск.
— Поздравляю.
— Сына, вот, взяла с собой. За компанию.
— Рада за вас. Классные волосы, — добавила она, взглянув на сыночку.
— С-спасибо, — мальчик чуть покраснел.
— Зовут меня Владлена Ивановна. Это — Петенька.
— Приятно познакомиться. В общем, потом полтора часа на космодроме, Владлена Ивановна, потом полтора часа назад. Полторы тысячи рублей с человека.
— Ты как раз хотел поучиться водить.
— Точно. Места должно быть много, да? Космодромы ведь большие, да?
— Стартанём? Земляничная Поляна. Узнаем, где. «Полторы тысячи», — повторила мамуленька. — Ха! Бывай, сикавка!
Они почапали в кафешку под недовольное «Эй!» в спину.
«Персефона» оказалась двухэтажной. Играл ненавязчивый джаз. Шпалеры с искусственным плющом отделяли кабинки. Массивные столики, папасаны с шенилловой обивкой. Всё окрашено ванилью. Интерьер дороже, чем у всех предыдущих заведений вместе взятых. Бандиты взяли по кофе, тарелку посикунчиков и два рожка мороженого на десерт. Ещё маманька заказала салат с прошутто и дорблю, сочный бараний шашлык.
— Смотри, чё у меня, — сказал сыночка после трапезы, выудив из рукава бумажку. Он развернул её по всему столу. Бумажка оказалась картой города.
— А это у тебя откуда?
— У той бабы свистнул. Бабенции. Девки. Как там назывался район?
— Зелёная… Нет! Земляничная Поляна.
— Так… Поляна-Поляна-Поляна… Фарадеево… Строительный… Воркутинский… М-м-м… Ага. Это не район — деревня какая-то. Посёлок. Х** пойми. Вот тут, — он тыкнул по карте и пододвинул к матери.
— Мы оттуда приехали.
— Да?
— Да.
— Чёт я не видел космодромов.
— Значит, прячется где-то. Вечером посмотрим.
— Я думал, мы сейчас двинемся.
— Не, с полным животом учить не хочется… — Она потянулась и широко зевнула. — Ой, глазки закрываются.
— Ну началось… Так, мать. Я хочу найти гостиницу.
— Ещё чего хочешь?
— Принять душ.
— Ну?
— Чё «ну»? Помыться хочу. Поспать в тепле. По***ть в унитаз.
— В тачке тепло. Там есть койка, там есть лейка. Ты воду набрал, чтобы помыться? Нет, не набрал.
— А ты останавливалась у реки? Нет, не останавливалась. И не хочу я мыться на морозе. Сама мойся. Как собака дикая.
— А ты тогда — сын собаки, — она показала язык.
— От меня смердит, наверное.
— Не смердит.
— Да ты сама уже ничего не чувствуешь от въевшейся вони.
— Всё.
— Грязнуля, свинья, чуханка…
АХАХАХАХА
Они продолжили диалог на улице, за сигаретой.
— Всё-ё-ё.
— Бомжара, замухрышка, чушка…
— Ещё как назовёшь родную мать? Хватит канючить. Заработай денег и живи, где хочешь.
— А я не заработал ещё? У нас что, денег нет?
— У нас — нет. У меня — да, есть.
— Ты… наглая… алчная… глючная…
— Капризка пришла? Лучше скажи, как тебе кафешка.
— Хорошая кафешка. Вкусная еда.
— Почти все столики заняты. Так-так-так… И по охраннику на этаже, значит, а лестницу к служебным помещениям я видела где-то сбоку, там-то и должно всё храниться.
— Ты что, хочешь вынести «Бруснику»?
— Просто подумай о том, сколько народу проходит здесь каждый день. Не только в «Персефоне» — во всём ТЦ.
ДЗИНЬ-ДЗИНЬ-ДЗИНЬ-ДЗИНЬ-ДЗИНЬ — зазвенели, заиграли монетки в головах.
Подгадать удачный день… обдумать планировку… порыться в заметках…
Космодром действительно оказался рядом с той самой Поляной, где они ночевали, просто скрывался по ту сторону холма, в сосновом бору. «Почему поляна, если холмы и бор?»
Сыночка радостно крутил баранку, осторожно лавируя между останками космодромовых построек: арматурами с облупленной краской, бетонными обломками, какими-то непонятными башнями и прочим уже никому не нужным мусором; дальше поднимался на стартовую площадку, делая поворот вдоль обрыва, откуда открывался вид на лесную речку; потом снова съезжал на поляну. Так он навернул несколько кругов, после чего остановился.
— Молодец.
— Что я слышу? За семнадцать лет… Вау!
— Я хвалю тебя. Часто. Не наговаривай на родную маму.
— Просто подкалываю, забей. И всё равно… И всё равно три педали — это какая-то бредятина.
— А я что сделаю? Так оно работает.
— Х***я какая. Газ — это вперёд, тормоз — это тормоз. А сцепление?
— Сцепление — это сцепление. Его нужно выжимать, когда переключаешь передачи. Это я тебе потом покажу.
— Ё*т, сколько премудростей. Тут нажми, там переключи. Неужели нельзя как-то всё это автоматически сделать?
— Ну так… автоматически — это коробка-автомат. Там этой педали нет.
— Ма-а-ать… Так у тебя пещерные технологии! Питекантроп! Австралопитек!
— Обзываешь меня всё время… Это неправильно.
— Обзывать тебя неправильно? Ты — трамвай.
— Всё, не разговариваю больше с тобой.
— Так я ж любя, мамуль, чё ты? Так… а чё поворотники? Как их?..
— Да… наплюй, я ими никогда не пользуюсь, — мамуленька махнула рукой. — Давай лучше на перекур выйдем?
— Давай.
Стоят, в общем, курят. Наступил вечерний дубак, и дым вперемешку с паром застилал всё вокруг них. Сыночка только начал про кинцо по ящику, которое крутили третьего дня, и ту прекрасную похищенную студентку, как диалог быстро свернул в сторону пагубного влияния массмедиа-жвачки.
Люди на экране — не больше рисунка. Иными словами, гримёры и костюмеры могут вылепить Нине бёдра и грудь какого угодно размера, подчеркнув их особым советским шибари; сценарист — прописать какой угодно характер, а оператор — подснять с такого угла, что в кадре она будет гигантской или крошечной. И всё это — в зависимости от задач нарратива. Нарратив этот по цепочке спущен директору картины через руководство киностудии, куда, в свою очередь, попал из фонда Госкино, а выше них кто?.. Да бог его знает, называть такие имена вредно для здоровья.
— Ну вот и шла бы в инди, в артхаус. Там-то наверняка свободы побольше. И морозиться не надо.
— Побольше-то побольше, только ни инди, ни артхаусов уже никто не смотрит и не снимает, а если и снимает, то зарабатывает с гулькин клювик и гибнет страшной голодной смертью, — она зажала сигу в зубах и схватила сыночку за плечи. — Или ты этого хочешь, подлец мелкий? — Она потрясла его тушку, насколько позволяли старческие руки. — Впроголодь жить?
— Нет-нет. Конечно, нет. И всё же…
— Нам с тобой не нужна камера, чтобы сыграть в артхаус, сыночек мой. Мы сами по себе, мы и есть живой, из мяса артхаус! Проявляй фантазию и играй свободно!
Сыночка притих. Маманя отцепилась и стала докуривать, рассматривая недоеденный ветрами обелиск, на сторонах которого вертикалилось: «1977». Вдали высился единственный уцелевший ангар, бог знает для чего предназначенный, а в сторону леса уходила железная дорога, постепенно скрываясь под снегом.
Когда-то давно бесконечное множество инженеров-математиков подрывалось ни свет ни заря и выдвигалось сюда, на смену, высчитывать траектории и настраивать оборудование — всё ради мечты о космосе; когда-то давно по холодному приказу вышестоящего руководства драгоценное предприятие с грохотом на******сь, и вот уже на останках этой мечты шабят, экскурсоводят и катаются; когда-то давно мамуленька ни свет ни заря разрывалась между черновыми прогонами и сладкими речами её благоверного, но вот уже приближается недружелюбное гыгыканье из дебрей бетона, а значит, пора возвращаться в реальность.
— Потекла моча по трубам, — буркнул сыночка. — Эхх… что курил, что не курил — ничё не понял, — он отщелкнул бычок подальше, создав небольшой фейерверк.
ГЫГЫГЫГЫГЫ
— Тихо, не суетись.
— Да я не суечусь. Махаться неохота.
ГЫГЫГЫГЫГЫ
— Тебе? Неохота?
— Я просто хотел провести время с дорогой мамой.
ГЫГЫГЫГЫГЫ СЫХАЛИ ПАЦАНЫ??? МАМКА ЕГО
Из ближайшей кучи вылезли малолетние уркаганы. Все разодеты в модные и молодёжные шмотки, личики скрывают под масками с принтами звериных морд и лыжными очками с радужными стёклами, что тоже модно и молодёжно. Затем начался модный и молодёжный разговор:
— Это наша точка, ё*т, — сказал самый пухленький. Голосок у него — чисто Микки Маус.
— Мы просто катаемся, пацан, — расслабленно ответил сыночка.
— Классное ведро, — пухляш приподнял маску и сплюнул на землю. Слюна была жёлто-зелёная, типа… как от насвая, наверное.
— Спасибо.
— Чё, с мамкой катаешься? — пухляш кивнул в её сторону. — Чё, ё*т, мамку свою любишь, да?
ГЫГЫГЫГЫГЫ
— А ты свою — нет?
— Матушка — это святое, ё*т. Праильна.
— Ну вот. Смотри, мы с ней не местные, так что про точку вашу не знали.
— Не местные? Откуда?
— Ну, издалека.
— Издалека — это откуда, ё*т?
— Из… э-э-э… из Урюпинска.
— Из Урюпинска, они, ё*т, гыыы, сам придумал? — уркаган-мини сплюнул ещё раз.
— Смотри, — продолжил сыночка, — мы уже закончили, сейчас уедем. Братан… — Сыночка положил руку на плечо пухляша, того немного подкосило. — Расслабься.
Ох… учить его ещё и учить.
— Руки, б*я, убрал, ё*т! — завопил пухляш и оттолкнул его. — Пацаны, видели? Детей трогает! Он детей трогает! — Пухляш пошарился в штанах, достал большую-пребольшую хромированную пушку и наставил на сыночку. — Чё, уже не такой крутой, да? — Еле-еле удерживая её, он передёрнул затвор. — Больше не будешь трогать меня, да? Педофил!
Сыночка ничего не ответил, только неловко улыбнулся.
— Пукалку на землю, — скомандовала мамуленька.
— Чё ты там вякаешь? — Уркаган даже не повернулся к ней. «Не самый умный орешек в помёте», — как пел Джимми Поп.
— Сань! — закричали урочки поменьше. — Сань! Саня!
Послышался щелчок. Это маманька вытащила свой «дерринджер» (крохотный воронёный многоствольный; подбирала специально к своей фигуре а приобрела его у…) Вот теперь пухлый заинтересовался и перевёл взгляд, а сынка тут же зарядил ему щелбан. Мелкий упал в снег, свернувшись амперсандом, и выронил пушку.
— Ох… ох… ох…
— Говорю же, сейчас уедем. Ты норм?
— Не…
— Не норм?
— Не… Ты мне, типа, лобную долю повредил, ё*т. Мне в больницу надо, ё*т, — голос пухляша дрожал, будто бы он готов расплакаться.
— Поехали, тухло тут.
— Подожди, мамуль, — сына присел на корточки. — Сыш, мелкий, нам бы подрубиться.
— П-подрубиться? — Не, он точно плакал. — Так вы из этих, ё*т?.. Ох, б*я… Ой, б*я…
— Из этих. А вы, пацаны, чем занимаетесь?
— Экскурсии водим, ё*т. Полтора куска с рыла.
— А. Экскурсоводы, мам.
Маманька хихикнула. Пухлый притих, затем продолжил:
— Там… это… вон там, — он показал на тот самый ангар вдалеке.
— Спасибо, — сыночка распрямился. — Ты бы маску снял, дышать легче будет.
— Не сниму. А, это… слышь… — пухлый выдавливал из себя с трудом, — а ты чё… ГМО?
— Не, не думаю. Мам, я ГМО?
— Нет, сынок, ты не ГМО.
— Слышал? Сам ты ГМО.
На этом всё и закончилось. Уркаганчики подхватили своего собрата, а фургон укатился к ангару, всего-то метров на триста, и снова остановился. Сыночка докуривал, потягивался, а мамка надела очёчки и ковырялась в ноутбуке, присев на ящик у точки доступа.
— Не, всякое бывало, но чтобы пушкой в лицо мне тыкали… Ещё и мелкие такие, наглые.
— Ну, будет тебе впредь наука — никогда не говори: «расслабься», «успокойся» и всё в этом духе. Но вообще — да, обнаглевшие.
— Да, в натуре, больно борзые.
— То ли молодёжь нынче такая, то ли менты ленивые.
— Чёта здесь не так. Ты не заметила? Что-то странное такое, пока мы ездили по городу.
— Как раз хотела сказать. Ни одного мусоровоза.
В головах опять зазвенели монетки, пуще прежнего.
— Да? Мне не кажется?
— Да.
— Значит, менты ленивые?
— Значит, менты ленивые.
— Отлично.
— Отлично. Всё, я закончила. Поищем покупателей после ужина, — она отсоединила ноутбук и уже собиралась вставать, но тут!.. — А это что? — Мамка сняла визитку, приклеенную к точке доступа полосочкой скотча. — «Ищешь барыш? К Эвелине, кыш!».
— Дай глянуть.
Сыночка прочитал одну сторону, потом другую.
— Написано: «Мадам Эвелина. Честная гадалка для нечестных людей». Дальше адрес и телефон.
— Ну чё, — мамуленька мягко шлёпнула сына по пузе, — повеселимся?
— Не хочу.
— Почему?
— Ты же знаешь, я в это всё не верю.
— Ой, да… ты ни во что не веришь. А вдруг она приворотами занимается? Девку себе найдёшь, Лидку эту наконец-то забудешь. Ой, заведёте птенчиков, все вместе будем кататься, будет у нас воровской караван, ой-ой-ой.
Сыночка посмотрел на неё взглядом таким недобро-удивлённым, как будто перед ним не родная мамуленька, а из могилы восставший Пол Пот. Сынка что-то пробубнил и залез в машину.
— Бурчишь только, бурчишь. Вечно недовольный.
Маманька сунула визитку в ноутбучную сумку. Фургон заревел.
Они решили сменить, так сказать, место жительства и вместо старого арочника припарковались под мостом у сгоревших домов, на бетонной набережной. И к центру поближе, и воды набрать можно. Этим до вечера и занимался сыночка — ходил с вёдрами туда-сюда (упражнения на всё тело).
После завтрака маманька навела марафет и пошла на разведку по окрестностям, а сыночка остался на страже лагеря. Когда она вернулась, сыночка вовсю тренировался со штангой из бутылей для кулера и толстой ветки. Внутри плескалась коричневая вода и лежали камни для утяжеления. Он выставил у дверей фургона их крошечный чёрно-белый телик с антенной и посматривал бокс.
— Мамка пришла! Чё принесла?
— Да ничего, просто прогуливалась, на людей смотрела.
— Всего-то?
— Да. А ты чё делаешь? Это откуда у тебя?
— Становую тягу. Бутылки мимо проплывали, а мне как раз было нечем заняться, вот я и подумал: «Чё добру-то пропадать?»
— Всё в дом тащишь, как папанька.
— Я этого сравнения не слышал.
Телевизор вещал: «Два года назад произошёл ЛЕГЕНДАРНЫЙ бой ЛЕГЕНДАРНОГО Талгата Юнусова по прозвищу Кот! К сожалению, карьера ЛЕГЕНДАРНОГО бойца оборвалась в результате…» — Маманька выключила ящик.
— Эй, я же смотрю! — Штанга брякнулась на бетон и покатилась к воде, но сыночка подставил ногу.
— Собирайся, поедем по работе.
— Это куда это?
— К Эвелине, — маманька вернула телик на место.
— Куда?.. А-а… Ты серьёзно? Заняться больше нечем?
— А чё такого? Может, подскажет нам что-нибудь на завтра.
— «Всё будет хорошо, с вас тридцать тысяч».
— Да иди ты… в машину. Быстро.
Сыночка раздражённо выдохнул, подхватил штангу и хотел уже закинуть её в фургон, но получил от матери по рукам:
— Куда? Здесь оставь.
— Так украдут же.
— Ой, да кому она сдалась?
— Мне сдалась, значит, сдастся ещё кому-нибудь.
— Ну всё, не выдумывай.
— Тише, женщина.
— Положи, не смеши народ.
— А кто видит-то?
— Я вижу. Всё, оставь.
— Да японский… — забубнил он. — Ты… — Он снял одну бутыль, поставил на землю. — Чёрт тебя… — Затем поставил рядышком другую, а палку положил между ними. — Довольна?
— Да. Залезай побыстрее, у нас приём через полчаса.
— Ты дорогу-то знаешь, деятельница? Единоличница.
— Тут по прямой десять минут, не переживай. Я карту с собой брала.
— О как.
Через несколько минут они стояли в пробке ОПЯТЬ.
— Куда всех чёрт гонит в утро воскресенья?! — Маманька яростно бибикала.
— К гадалке.
— Ну-ка, не ёрничай.
— Ладно.
— Опять смотрел бокс?
— Ага-а, — неохотно ответил сыночка.
— Понятно…
— Хочу стать боксёром, а не вот это всё. Честный бой — это… честно. Мне никто никогда сдачи не давал особо. Скучно. И на помойке жить приходится.
— Нормальная у нас машина.
— Да нормальная, нормальная. Всё, не беспокой меня, — он отвернулся к окну.
— Ты же хотел стать рэпером, разве нет?
— Мне было двенадцать, мам. Кто в двенадцать не хочет стать рэпером?
В подвальчике Эвелины душно и накурено. Мамуленька сидела на стуле, рассматривала себя в зеркальце и поправляла губную помаду. Сидевший рядом сыночка дрыгал ногой.
— Ты же сказал, что не веришь.
— Не верю.
— А чего трясёшься тогда?
— Так оно само. Не первый раз уже.
— Странно.
Из кабинета вышел татуированный лысый гангстер. Лицо его было красно-розовым, он изо всех сил утирал слёзы.
— Да как же это?.. Не… нет… Вот ш… ша***а, — выдавливал он, направляясь к выходу. — По*****ха…
Колебания усилились.
— Госпожа Эвелина свободна, можете проходить, — сказала секретарша.
В кабинете было уже не просто накурено — стоял плотный, густой кумар. По всей комнате висели гирлянды цвета электрик. На полукруглом столе перед гадалкой подёргивались молнии Тесла-шара. Позади Эвелины стенкой стояли ламповые телевизоры и мониторы. Сама Эвелина — маленькая смугленькая старушка в красном расшитом платье под цветочным палантином и с большой толстой родинкой на носу.
— Как у вас накурено, — сказала мамуленька.
— Ритуально окурено, — парировала Эвелина, поджигая очередную сигарету на длинном мундштуке.
После затяжки она добавила:
— Я вас внимательно слушаю.
— А вы… это… сами не знаете? — спросил сыночка.
— Всю информацию мне дают призраки, мальчик. Я не могу с ними поговорить, пока мы не сформируем запрос.
— А… м-м…
Маманька представилась Матроной Иринишной и начала выкладывать задумку со всей возможной тщательностью, не стесняясь, почему-то, ни деталей быта, ни истории их, скажем, семейного бизнеса, пока сыночка, переминаясь с ноги на ногу, разглядывал стеллажи с книгами, папками, коробочками, фигурками и амулетами.
— Всё ясно! — оборвала её циклопический рассказ Эвелина. — Стоить вам это будет, прямо скажу, немало, но и улов крупный — тут и призраки не нужны. Я принимаю Рилы, Марки и Ди-Би-Эл, — Эвелина показала на Тесла-шар, основание которого оказалось терминалом.
— Марки — это хорошо. По рукам!
— Стоять! — вскрикнул сыночка. — Ты и так вывалила ей всю информацию про нас, это же явно ловушка. Нам лучше манатки паковать и по коням.
— Обижаешь, мальчик. Я ведь профессионал с большим стажем, — она выпустила струйку дыма. — Ты отзывы в сети читал?
— Я читала ему, — сказала мамуленька, — да он слушать не хочет. Вырастила нигилиста на свою голову. Ох, эти дети.
— И не говорите, — махнула она. — У меня доча такая же. Что бы я ей ни показывала — грит: «Фокусы».
Эвелина и мамуленька посмеялись.
— Всё, не слушайте его. По рукам.
Мамуленька достала из редикюля аппаратный кошелёк, подсоединила к порту. Молнии довольно заиграли, как бы подтверждая, что оплата прошла.
— Положите руки на шар, и всё увидите. Ты, мальчик, тоже иди сюда.
Как только они прикоснулись к шару, госпожа Эвелина завыла, почти запищала высокими нотами, а экраны за её спиной зажглись. Сквозь артефакты проявился узнаваемый атриум «Брусники». Призраки полетели. Эвелина заговорила белым шумом:
— Двое взошли по ступеням над местом великого насыщения и прошли сквозь врата, закрытые для простых смертных. В конце долгого пути предстали они перед дверью, запечатанной знаком незримым. И за дверью той было искомое. И не поддались они греху чревоугодия вечером до, ибо грех этот
СМЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕРТНЫЫЫЫЫЫЙ
Все трое убрали руки от шара. Экраны погасли.
— Понятно, — сказал сыночка и будто бы как-то смущённо зашагал к двери.
Маманька со всем интересом спросила:
— А вы приворотами не занимаетесь?
— МАМ!
Чуть позже мамуленька попросила высадить её на повороте к мосту.
— Чего это ты?
— Дома узнаешь. Только езжай аккуратно.
— А я хотел неаккуратно, мам, спасибо.
Сыночка поехал на место, а мамуленька поспела где-то через полчаса с полным пакетом — не краденых! — продуктов. Сыночка тут же подскочил и забрал этот пакет.
— Ой, мамуленька пришла! Чё это у тебя?
— Салат будем готовить.
— Какой?
— Твой любимый.
Салат назывался «Эль Дуче». Рецепт мамуленька видела по телевизору, но название не запомнила, так что его придумал сыночка. Логику он объяснял так: «Вот, есть торт „Наполеон“, есть салат „Цезарь“, а этот будет — „Эль Дуче“».
Для приготовления хорошего «Эль Дуче» понадобится:
1.Курица в любом виде (у них была копчёная);
2.Корейская морковь;
3.Банка красной фасоли;
4.Очищенные подсолнечные семечки или орехи;
5.Майонез или сметана.
Мясо для «Эль Дуче» нарезается кубиками, всё остальное высыпается сверху в нужных пропорциях, заправляется и съедается. Собсна, такова участь большинства блюд. Очень сытно.
Обсудили план действий, разжевали, перепроверили Тетрадку. Ведут себя естественно, не шумят, а если спросят — ищут кадровиков. Слово за слово, сыночка как-то притих.
— Мам… это… а помнишь тех пацанят с космодрома?
— Экскурсоводов-то?
— Да-да-да.
— Конечно.
— Ну… вот, эм-м… как бы… Как сказать-то?
— Ну, скажи уж как-нибудь.
— Помнишь, как я в детском саду какого-то пацана переломал? А он старше был. Это же как-то… неправильно как-то, не может быть такого. Я точно не ГМО? Это бы многое объяснило.
Настал момент.
— Потому что, если да, — я в ж**е. Таких в боксёры не берут, я точно знаю. Не просто в боксёры — в спорт.
Руки сложил и смотрит. Сидит как шумерская статуя. Чё молчишь? Пора выкладывать, старая…
ИНТ. ФУРГОН — ПОЗДНИЙ ВЕЧЕР
Мамуленька: Это было так давно.
Сыночка (пауза): Так.
Мамуленька: В общем-то, я не разбираюсь в этом всём. (Пауза.) Помню только слово: «креатин».
Сыночка (пауза): Почему?
Мамуленька: Оно похоже на «кретин».
Сыночка (в бешенстве): Почему вы это сделали, ё**а?!
Мамуленька (пауза): Мы с папанькой просто хотели как лучше.
Сыночка: Зачем?!
Мамуленька: Чтобы ты был сильным, чтобы разорвал Их. (Указывает на Сыночку вилкой.) В тебе есть безграничная сила! Мы их всех поимеем, сынуля! За папаньку, за нас с тобой, за всех разорённых и обездоленных!
Сыночка: Каких… ты… (Пауза.) Это мы-то разорены?
Сыночка громко вздыхает, о чём-то думает, качает головой и выходит из фургона, хлопнув дверью. Она так и не закрывается — только гнётся. Поднявшийся от удара ветер перелистывает лежащую на столе папанькину тетрадку от корки до корки и сдувает её на пол.
Мамуленька (в сторону): Ну, ничего! Бокс и бокс. Мужикам лишь бы отлупить кого-то. (Пауза.) Переживёт. Мне тоже много чего хочется. (Пауза.) Нужно было рассказать раньше. (Пауза. Мамуленька поднимает тетрадку, отряхивает и кладёт обратно на стол.) Видимо, он так и не наткнулся на штрихкод между лопаток. (Пауза.) Даже не подозревал о его существовании. (Пауза.) Ещё бы. Это постараться нужно — так изогнуться.
Мамуленька доедает салат.
БУМ
БАМ
ХРЯСЬ
Мамуленька приоткрыла дверь и осмотрелась. Сыночка избивал набережную, стоя на коленях и злобно рыча в медного цвета тьме. Воздух был холодный, мокрый. Осколки разлетались вокруг: какие-то падали в воду; какие-то сынуля вырывал из земли и запускал далеко-далеко, в сторону заброшек; какие-то, совсем маленькие, как крошка, то там, то тут бились о фургон. Мамуленька отступила, навалила ещё салата, пошарилась под своей койкой и достала бутылочку коньяка. Она сдула пыль и налила стопку.
БУУУЭЭЭААГХХ — утро наступило весьма грубой склейкой: изо рта мамуленьки потянулась струйка рыже-коричневой рвоты. Она заснула без одеяла и продрогла. Полоска солнца ударила ей через приоткрытую дверь прямо в глаза.
Бутылка валялась на полу, но вытекло не очень много. Голова у старой раскалывалась. Спотыкаясь, она голландским углом поплелась к баку с водой и налила стаканчик. Сыночка сидел за столом в той же позе, что и вчера. Она не сразу его заметила.
— Ты проспала, — сказал он с холодом бетонной стены.
— Не ори на мать.
— Я не ору, а говорю. Хотела меня использовать — используй нормально.
— Я вовсе не… Тихо, не психуй. Сейчас поедем.
Маманька приняла два кругляшка просроченного «Алка-Зельтцера». Вскоре фургончик тронулся к цели. Старая вела осторожно, медленно. Автомобильный галдёж бил по мозгам, руки не слушались. Они приехали к «Бруснике» на час позже запланированного.
— План помнишь?
— Я-то помню. Я всё помню, старая. А ты?
— И я помню.
За сим отправились. На ней всё то же сапфировое платье и сумочка с пистолетом. Под мышкой — ноутбук и папанькины записи. На холодном утреннем ветру развеваются сыновьи волосы: сегодня он решил их распустить.
На фудкорте стоял какой-то неправильный для понедельника гомон. Они пошли по винтовой лестнице, якобы ведущей только — и только — к отделу кадров. Наверху их встретил охранник, и у мамуленьки ну оооочень разболелись её старческие суставы, так что она, охая и ахая, оперлась на него.
— Ох… мужчина, где здесь у вас кадровый отдел? Привела оболтуса устраиваться. Родной маме даже плечо подставить не может, — и как отвесит тому хиленький подзатыльник — аж глаза округлил.
Охранник пошевелил усами и смерил глазами сыночку. Хмыкнул.
— Охранником, что ли?
— Охранником, — гордо ответила мамуленька, а сыночка робко поддакнул.
— Как работничков сегодня много! Эх, обкорнают тебя, — сказал он и потрепал сыновий хаер. — Эйч-Ары — по коридору направо.
На этом он отвернулся и продолжил бдение за фудкортом.
— Первый докладывает, у меня всё чисто, — сказал он в рацию.
— ПРФФЫШШЖ, — ответила рация.
Фарс и буффонада — всё это время старая просто копировала бейджик через граббер в рукаве.
В конце коридора они повернули налево, к серенькой двери с Эр-Эф-Ай-Ди. Маманька провела рукой, и дверь открылась, издав слабый, на границе слышимости, писк. Прошли внутрь.
— Ну вот, а ты говоришь: «Мама дура, мама дура». Видал?! Сосун?!
— Да молодец, молодец.
Из-под фальшпола веяло холодненьким. В серверной темно — светят только мейнфреймовые диоды, да и те не ярче лучины. Ой… а ризничие-то уже раскиданы все до единого. Кто на полу, разбив очки, кто на мейнфреймах лежит, свесив ноги. Раз, два, три, четыре… десять человек. А за мерцающими иконостасами, за перфорированной стеклянной стеной, за терминалом фискального узла у восточной стены стоит некий блондин в зелёном костюме-тройке. Подле него — топор обухом вниз.
Послышались быстрые тяжёлые ТОП-ТОП-ТОП, будто бы и вправду бежали на них, но маманька заметила только тёмную размазанную фигуру. Следующий кадр: сынка крепко держит за ногу другого мужика, с могавком, перехватив удар сапогом в материнский висок. А тот даже и не скрывает на своём лице ни шока, ни гнева.
— Лыба, — закричал он, — всё под контролем, работай!
— О боже! — воскликнул сыночка и разжал руку.
Мужик продолжал бить то левой, то правой ногой. Не тхэквондо и не капоэйра — у него рук нет, только завязанные узлом рукава чёрного худи под алой жилеткой. Сыночка блокировал стремительные пинки либо уворачивался в считанных миллиметрах от берцев, но сдачи не давал.
— Я же вас знаю! — ШЛЁП. — Не могу поверить, — БАМ, — что это и правда вы! — БРЯМС.
Так они скакали, пока сыночку не сдвинуло с места особенно мощным пинком в живот — мужик направил туда всю энергию. Сынка проехал с полметра по сетчатым плиткам — ДРРРР — и схватился за голову:
— Никогда бы не подумал, что меня ударит сам…
кто же это? если не она сама, то кто же смеет бить её мальчика и не получать в ответ?
— …Талгат Юнусов!
— Кто-кто? — переспросила мамуленька.
— Талгат Юнусов, знаменитый боксёр! Обалдеть! Я все ваши бои смотрел! Я их все записал и по ним учился махаться!
— А как он боксирует без рук? — Она поинтересовалась абсолютно искренне.
— Я пару лет как завязал, старая. А вы…
— Опять ты ничего не помнишь! — он закатил глаза.
Сыночка покосился на кумира:
— Ой, извините, Христа ради.
— Вы кто — спрашиваю?!
— Нет, молодой человек, это вы кто?
В серверной мгновенно сгустилось недовольство, только сынок был в экстазе и даже слегка как бы пританцовывал, еле заметно. Маманя тянула руку к волыне.
— Тише, пенсия, ти-ше, — сын рывком прикрыл молнию. — Сейчас я всё объясню: мы тут, видите ли, грабить пришли. У неё всё оборудование, а я — кулаками махаю. Можно мы… ну…
— Нельзя, — рявкнул Талгат.
— УБЕ-ДИ-ТЕЛЬ-НАЯ ПРОСЬ-БА, — пронеслось от терминала и до двери. — Либо перебейте друг друга поскорее, либо молчите!
— Дай-ка взглянуть, — маманька отодвинула и сыночку, и так называемого боксёра и прочапала вдоль рядов мерцающих машин.
К ней повернулся человек, чей рот был разрезан от уха до уха.
«Ну, показывай, что тут у тебя?» «Ага, ага». «Да». «Тут всё верно, я наверняка знаю». «Так, а это… обожди, где-то записано». Она вынула папанькины записи и пошла по разделам: «Бэкдоры… не то… бэкбоны… не то… протоколы… так-так-так… Это всё, всё, что ты сделал, мальчик, похвально и правильно, но попробуй по пятисотому порту подключиться и засинфлудить им файрвол — дело с концом».
«Лыба» внимательно посмотрел на маманьку, обдумывая инструкцию. Он хмыкнул и открыл новую консоль. Через пару команд по чёрному окошку побежали логи, побежали бешеной стеной, настоящим маревом.
О чём-то там разговаривая, подошли сыночка и этот самый Талгат:
— Нам наводку дала гадалка. Эвелина. Знаете такую?
— Не слышал. У нас информатор, на одной кухне тут работает. Наталья… Как её, Лыба?
— Анатольевна.
— Наталья Анатольевна, да. Прекрасная женщина.
— Прекрасная женщина, да, — согласился Лыба.
— Прекрасная.
Ничего не понимая в этом деле, бойцы стояли, несколько тупо посматривая то на терминал, то по сторонам, то друг на друга.
— Тебя-то как зовут, пацан?
— О…
— …лег его зовут, — перехватила маманька.
— Мама, блин…
— Тише, Олежа, — она не отрывала взгляд от терминала.
— Да какая уже разница-то?
Маманька лишь недовольно фыркнула и погрозила сыну кулаком, после чего сразу переключилась на вбивание пары давно заученных команд.
[#.........]
Дело было почти готово, осталось только дождаться подгрузки одного надоедливого процесса,
[####......]
подсосаться,
[######....]
себе всё сбросить и уплыть от этих типов к чёртовой матери. Только вот как это всё исполнить?
— Уступите пожилой даме доступ?
— Нет, — сказал Талгат.
— Нет, — сказал Лыба.
— Молодые люди, ну побудьте джентльменами.
— Не езди мне по ушам, перхоть, — отрезал Талгат.
Лыба вынул из пиджака крошечное устройство с экранчиком — будто бы самодельное, с проглядывающей сквозь прозрачный корпус платой, — и подключил его кабелем к терминалу.
[########..]
— У меня есть предложение, — неожиданно для всех, особенно для мамуленьки, начал сыночка. — Сделаем вот как: сейчас вы всё скачаете, мы отсюда выйдем, не спеша, как цивилизованные люди, залезем к нам в фургон и поделим базу 50/50. И разбежимся.
Талгат усмехнулся:
— Мне нравится твоя хватка, пацан. Законтачимся как-нибудь?
— Это… это значит «да»?
— Лыба, ты как?
— Я не против.
— Добро, малой.
Мамуленька бросила беспомощный взгляд на своего сыночка, но тот развёл руками и самодовольно ухмыльнулся. Ах он мелкий…
— В смысле? Ты совсем оборзел, щенок?
— Мамуль, послушай, ну куда тебе ещё?
— Да я тебя сейчас!..
Она замахнулась тетрадкой на сыночку, но между ними вырос Талгат:
— Так, тихо, брейк!
— И ты тоже получишь. Посмотрите на него! Боксёр, с**а, без рук!
Талгат получил тетрадкой по лицу и зарычал.
— Так, всё, — сказал сыночка, неожиданно ловко извернувшись и обойдя мамуленьку со спины. — Простите, она уже старенькая и не совсем в себе, — с этими словами он поднял её за талию и просто отнёс в дальний угол.
— Пусти!
— Ты как себя ведёшь?
— Паршивец!
— Ты почему меня позоришь?
— Ну погоди, я тебе устрою сладкую жизнь!
[##########]
[..........]
[##########]
[..........]
[##########]
[..........]
— Прилинковался, — произнёс Лыба.
— Остановись! Это моё дело, сопляк, и база вся — моя! Моя! Моя! — кричала, вырывалась мамуленька.
Сыночка попытался усадить её на высоченный мейнфреймовый блок у стены, откуда она точно сама не слезет, — как бы наказать её, — но старая выскользнула и навалилась на машину из соседнего ряда. Аппарат качнулся туда, качнулся сюда и с грохотом рухнул. Завизжала сигнализация.
ИИИ-УУУ-ИИИ-УУУ-ИИИ
— Ты что, совсем дура?! Ты что наделала? — завопил Талгат. — ** твою мать!.. Да ** мою мать!.. — Он склонил голову. — П***а моим протезам…
— Я скачал что-то около двадцати двух процентов, связь оборвалась. Пойдём, — Лыба вздёрнул пиджак за лацканы, взял топор наизготовку и направился к выходу. — Быстрее.
Талгат пошёл следом за ним. Сыночка схватил свою несчастную, старую, больную мать за руку и тоже повёл к выходу.
— Нам предстоит серьёзный разговор, — сказал он.
— Стой, стрелять буду! — крикнул усатый охранник.
Взмахнув топором наотмашь, Лыба перерубил бедолагу, и тот покатился по винтовой лестнице. Массовка там — вся на панике, драпает по атриуму к выходам.
Четвёрка пересекла фудкорт по направлению к остановленным эскалаторам, но по ним уже поднималось тактическое отделение «рыцарей света». Меняем направление, бежим через кинотеатр к обычной лестнице — и там западня. Где-то виднеется лифт. Площадка с островками по продаже ювелирки, сладостей и прочей всякой х***и. Человек по десять слева и справа. Все — в дырчатых масках; и в лучах солнца блестят их доспехи поверх чёрных стёганок. У каждого на груди по крестику в круге, хотя сразу видно, что нехристи. Над стеклянным сводом завис тот самый летательный аппарат с труднопроизносимым названием. Ближайшие солдаты играючи перекидывают электродубинки из руки в руку, как бы говоря: «Ну давай, давай, нападай». И между всем этим зажаты мамуленька с ноутбуком под мышкой, сыночка и пара дятлов.
Ряд перед ними раздвинулся, вышел мощный, пыхтящий, сопящий мужик, жировой фартук которого свисал из-под бронепластин и колыхался с каждым шагом:
— Что, Кот, это и есть твоя армия? — Он показал кавычки.
— Здарова, Лёха! — отозвался Талгат. — Всё по службе двигаешься да сало копишь? Клянусь, с каждой нашей встречей оно висит ниже и ниже.
— Молча-а-ать! Мне капитана дали, — он вытащил из-за плеча автомат. — К стенке все, быра!
Сыночка поднял руки, как бы сдаваясь, и капитан приблизился, но тут начался экшен…
ХЛОП
Мальчик хлопнул в ладоши так сильно, что посшибал всех пешек впереди. Капитан, однако, лишь пошатнулся:
— Это как ты?!
— Да вот так, — с этими словами сыночка вцепился в автомат капитана, дёрнул, порвав ремень, и выкинул его на нижний этаж.
Капитан собрался и двинул ему в челюсть. Сыночка сплюнул:
— Наконец-то. Похоже на вызов.
Солдафон попытался заехать ему ещё раз, но уже в «солнышко». Сыночка отвёл удар, и они сцепились, как сумоисты:
— ГМОшный, ты поедешь на разборку. Ген за геном вынем, спиральку за спиралькой.
Сыночка изобразил поросячий визг и добавил:
— Боюсь-боюсь.
— Молоток, пацан, — сказал Талгат. — Бери жиробубеля на себя, мы разделаемся с остальными.
Талгат и Лыба бросились в бой. Маманька целилась в эти крестики на груди, но пули будто бы рикошетили — да и только.
— Это у них такая уловка, — крикнул Лыба, всадив топор в одного из солдат. — Под логотипом броня толще всего.
— Поняла! — крикнула маманька.
На самом деле она ничего не поняла: как можно с её старческими трясущимися руками да в такой спешке попасть? Не поняла она и того, как же так вышло, что началась пальба, писки и визги.
А меж тем сыночка обменивался ударами с капитаном. Тому хоть бы хны. Сыночка взял капитана за грудки, бросил в кабину лифта через стекло и прыгнул сверху — лифт упал с металлическим визгом.
Оба выползли из кабины. Отдышавшись, сыночка продолжил унижение:
— Толстый, жирный, поезд пассажирный.
— Себя-то видел, сопляк?!
— Я — плотный, а вот ты — самый настоящий жиртрест.
Капитан рассвирепел до нельзя и вцепился в сыночку, попытался взять на удушающий, но тот вырвался. Они снова сошлись в клинче, и кто-то из них разнёс другим колонну, обрушив площадку выше.
Вниз полетели все собравшиеся. Маманька упала в ящик с распродажными рубашками из магазина одежды. Остальные где — непонятно. Непонятно не столько из-за неожиданного падения, сколько из-за наполнившего этаж облака пыли.
Два силуэта: один лежит на полу и что-то кричит, отползая назад. Второй медленно, но уверенно подходит. Это что… это её сын? На полу? Повержен? И к нему идёт этот мерзкий, заплывший урод, сжимая что-то в руках. Мамуленька прокашлялась, нащупала «дерринджер» и вылезла из этого проклятого ящика. У неё всё болело, но она поспешила к своей кровиночке.
Даже прицелиться не успела.
Кровь стекала по лицу мальчика, заливаясь в глаза. Капитан презрительно заглянул в них и открыл огонь.
Одна, вторая, третья — звенят отстрелянные гильзы, красные брызги, довольный гогот с похрюкиванием в полупрозрачных клубах всё так же валящей газобетонной взвеси и обломков композитных панелей — далёкая постановка в рапиде, отношения к мамуленьке не имеющая. точно, да… не имеющая… эти отверстия над его левой скулой, на груди, на животе. как детально. натуралистично. удивительно, на что способен силикон в умелых руках гримёра. Перекрёстный наплыв — и вот уже парковка. «Этот?» — «Этот». «Веди» — «Не хочу». «Ключи» — «Нате». Она втаскивает себя на пассажирское. Кожаная обивка ещё пахнет им. Это очень смешно, Господи. Катится слеза. Мамуленька отворачивается к окну, свернувшись калачиком… Трясёт её или проклятую тачку? Перепуганные обыватели, красно-синие вспышки, искры и сорванное боковое — всё смешалось в длинной выдержке, пока она вдыхала последние частички своего мальчика. старая дура… идиотка… Хочется зверем завыть, но как-то непривычно это… да и не поймут эти двое. Зелёный за рулём, калека — в кузове, на койке. Он прижался к борту и кричит, матерится, стараясь не улететь вглубь салона. Мамуленька не поворачивает головы — видит всё в отражении. Зачем она им сдалась? Что с неё взять? м***а. проститутка. где ты просчиталась? ГДЕ?
Стихает, темнеет. Остановка. Всю дорогу её не покидало чувство, что всё это она уже где-то видела. Её укрыли шерстяным пледом, погладили по голове. «Мы вас пристроим, не переживайте. А пока — поспите».
И снится ей прекрасный сон…