Калибровка

(из цикла «ментальный саспенс»)

Глава 1
К шести вечера Нью-Йорк уже стоял в сумерках. Дождь, начавшийся в понедельник, к концу недели перестал падать и просто висел в воздухе мелкой холодной взвесью. Она оседала на воротниках, на ресницах, на лобовых стёклах такси, а асфальт Бродвея блестел, как мокрая чёрная плёнка, в которой дрожали красные стоп-сигналы и жёлтые прямоугольники витрин.
Грег толкнул дверь кофейни на углу, и колокольчик над ней звякнул дважды, тонко и коротко. Тепло обняло сразу. Пахло свежемолотыми кофейными зёрнами, корицей, подогретым молоком и сырой шерстью: десяток посетителей принесли с улицы запах мокрых пальто. Под потолком коротко взвыла кофемолка и смолкла, и стало слышно шипение пара в эспрессо-машине и негромкий джаз из старого приёмника за стойкой.
Кофейня была тесной: восемь деревянных столиков, потёртый кафельный пол в шахматную клетку, длинное окно, затянутое изнутри испариной. Кто-то вывел на стекле пальцем кривое сердце и тут же стёр его рукавом, оставив мутный след. Грег повесил пальто на крючок и подошёл к стойке.
Тони, грузный человек с седыми усами и закатанными рукавами клетчатой рубашки, не поднимая головы от портафильтра, спросил: «Как обычно?»
Грег кивнул: «Чёрный, без сахара».
Он взял тяжёлую белую чашку, обжёгшую пальцы, и только тогда позволил себе посмотреть на третий столик у окна.
Она была там.
Двадцать три дня. Он не собирался их считать, но счёт вёлся сам, как счёт ступенек в подъезде. Лет двадцать семь, не больше. Тёмно-каштановые волосы собраны на затылке небрежно, одна прядь выбилась и лежала на щеке. Серое пальто она не снимала, только распахивала. На шее шёлковая косынка, тёмно-синяя, в мелкий белый горошек, с узлом чуть набок. И алая помада на полных губах: единственное яркое пятно во всём её облике, поэтому глаз возвращался к нему снова и снова, как к лампе в тёмной комнате.
Она читала бумажную книгу в мягкой обложке, подперев щёку ладонью, и переворачивала страницы неторопливо, будто взвешивала каждую. Пила всегда одно и то же: чёрный кофе без сахара. Сидела всегда одинаково: спиной к стене, лицом ко входу. И каждые несколько минут поднимала глаза на дверь. Не на людей, а именно на дверь, на колокольчик, словно ждала, что он зазвенит для неё одной.
Свой столик Грег занял на второй неделе, у противоположной стены. Тоже спиной к стене и тоже лицом ко входу. Заметил он это далеко не сразу, а заметив, почувствовал неприятный холодок, причины которого не смог бы назвать. Привычка сидеть так была у него давно. Он только не помнил, откуда она взялась. Как не помнил, почему левая ладонь сама ложится на столешницу, прижимая её, будто он придерживает что-то, что может соскользнуть.
Ему было тридцать. Он занимался кольцевыми лазерными гироскопами в лаборатории на Пятой авеню и привык к тому, что день заканчивается в этой кофейне, а ночь продолжается среди осциллографов, запаха канифоли и тихого озонового дыхания оптических столов. Друзей в городе у него было немного. Если честно, не было вовсе.
Тони поставил перед ним блюдце с печеньем, которого Грег не заказывал, и негромко сказал: «Третий столик занят, мистер. Если вы вдруг не заметили».
«Я не…» — начал Грег и осёкся.
«Я двадцать лет стою за этой стойкой. Три недели вы смотрите в одну точку, а она три недели смотрит на дверь. Либо вы оба ждёте один и тот же автобус, либо кто-то из вас должен наконец произнести слово».
«Она читает. Не хочется мешать».
«Книга, мистер, отговорка для тех, кто боится людей. Я знаю, о чём говорю: у меня дома шесть романов на тумбочке и ни одного разговора за целый год».
Грег усмехнулся, и усмешка вышла кривой. «А если она попросит оставить её в покое?»
«Тогда допьёте кофе и пойдёте к своим делам. Хуже, чем сейчас, вам не станет».
Тони отошёл к кассе. Грег сел за свой столик и долго грел ладони о чашку. Он перебирал начала их диалога, как перебирают ключи. «Простите, вы дочитали до конца?» Нет, глупо. «Простите, это хорошая книга?» Ещё глупее. «Простите, я три недели пытаюсь придумать, с чего начать, и, кажется, выбрал самое неудачное начало из возможных». Вот это, пожалуй, было правдой, а значит, годилось.
Завтра, решил он. Завтра, пока не успел передумать.
И в эту секунду она подняла голову. Не на дверь, а на него. Впервые за все двадцать три дня. Глаза у неё оказались зелёными, спокойными и очень внимательными, и в их глубине мелькнуло что-то, чему он не нашёл названия: то ли насмешка, то ли жалость. Уголок алых губ едва заметно дрогнул, как у человека, который услышал именно то, чего ждал. Потом она опустила взгляд к странице.
Сердце ударило раз, другой и сбилось. Грег привычно, не думая, прижал левую ладонь к груди и ощутил, как под рёбрами на секунду что-то дрогнуло, будто стрелка прибора перед неверным делением. Через мгновение всё выровнялось.
К восьми он оделся и вышел. В тёмном стекле витрины мелькнуло его отражение: мокрое пальто, серое лицо, тени под глазами. Грег выглядел заметно старше, чем привык себя представлять. Недосып, решил он. Три недели без нормального сна.
На другой стороне улицы, у столба с погасшим фонарём, стоял человек в капюшоне. Он стоял совершенно неподвижно, лицом к окнам кофейни. Грег моргнул, ловя ускользнувший свет проезжавшей машины, а когда снова посмотрел, у столба никого не было. Только капли срывались с железа и звонко били в лужу.

Глава 2
Весь следующий день он провёл в лаборатории и ни разу не удержал мысль на лазерном луче.
Лаборатория лежала на втором подземном уровне серого здания без вывески, потому что гироскопам нужны тишина и отсутствие вибраций, а лучшей изоляции, чем бетон и грунт, не придумаешь. Так ему объяснили три года назад, и он никогда не сомневался. Здесь не было окон. Здесь пахло канифолью, нагретой пластмассой и холодным металлом, а коридор, в который выходила его дверь, упирался в зелёную стальную створку с цифровым замком, за которую ему никто не запрещал заходить, потому что никто никогда не объяснял, что за ней. Коллег у него, если подумать, было двое: пожилой техник Харви, появлявшийся утром и исчезавший до обеда, и доктор Роулз, начальник, которого Грег видел раз в месяц в конференц-зале, всегда в окружении папок и всегда торопящегося.
К шести он поднялся наверх с готовой фразой и пересохшим ртом.
Третий столик у окна был пуст.
Стул задвинут под столешницу. Скатерть разглажена. Рядом с чужой чашкой лежал след от чьего-то мокрого зонта, и больше ничего. Колокольчик над дверью звякнул за его спиной, и Грег поймал себя на том, что обернулся, как она, на звук.
«Её сегодня не было», — сказал Тони, перехватив его взгляд. «Я тоже удивился. Эта дама приходила, как на вахту».
«Может, заболела».
«Может». Тони вытер руки о фартук и добавил тише: «Знаете, что странно? Вчера, когда вы ушли, она спросила у меня, во сколько вы обычно уходите».
«Меня?» Грег почувствовал, как у него теплеют уши. «И что вы ответили?»
«Что около восьми, как по часам. Вот видите, а вы говорите, что не заметны». Тони подмигнул, но улыбка у него вышла неуверенной. «Подождите её. Кто знает».
Он ждал. Заказал второй кофе, потом третий. Дождь за окном набрал силу, и по стеклу побежали толстые ручьи, искажая огни улицы. Кофейня пустела: ушла пара студентов, затем женщина с собакой, затем сутулый старик с газетой. Часы над стойкой показывали семь, потом половину восьмого. Он смотрел на стул и вдруг со стыдом, до смешного явственным, понял, что взрослый человек, кандидат наук, провёл вечер, глядя на пустое место.
В четверть девятого он поднялся.
«Завтра придёт», — сказал Тони ему в спину. Грег не ответил.
Пятая авеню встретила его другой ночью: широкой, сырой, звучащей. Шины шипели по мокрому асфальту. Над запертой лавкой хлопал на ветру тент. Из решётки метро поднимался пар, пахнувший горячим железом и чем-то сладковатым, как старая мазь. В такую погоду у вентиляционных решёток всегда ночевали бездомные, закутавшись в лохмотья, но сегодня решётки были пусты. Странная, почти аккуратная пустота. Он отметил её краем сознания и тут же забыл.
Впереди, шагах в пятидесяти, под фонарём прошла женщина в тёмном пальто. На секунду свет упал ей на шею, и мелькнуло синее с белым горошком.
Сердце дёрнулось, как в кофейне. Ну конечно, подумал он. Её расписание сдвинулось, только и всего. Он ускорил шаг и почти сразу замедлил, сам не понимая, почему держится на расстоянии, как мальчишка, боящийся спугнуть птицу. Что ты скажешь ей в спину, физик? Здравствуйте, я следил за вами три недели, а сегодня решил идти следом?
Женщина шла быстро, не оглядываясь. Ни разу. Эта прямая спина, этот размеренный стук каблуков по мокрому асфальту были похожи на движение человека, который знает, что за ним идут, и не хочет показывать, что знает. Но Грег отогнал мысль: у него был талант находить странности там, где их нет.
На углу Двадцать девятой улицы она свернула. Грег дошёл до поворота и остановился.
Эта сторона перекрёстка тонула в темноте. Над тротуаром нависали строительные леса, обтянутые мокрой сеткой, и единственный фонарь под ними не горел. С досок срывались капли, и каждая падала в железное ведро, забытое рабочими: глухо, редко, с равными промежутками. Пахло сырой штукатуркой, ржавчиной и бензином. Женщина стояла в десяти шагах от него, спиной, у самого края света, и сумка висела у неё на плече на длинном ремне.
«Простите!» — окликнул он. Голос прозвучал глупо, слишком громко для пустой улицы.
Она не обернулась.
Из-под лесов выступил человек в капюшоне. Он шёл неспешно, не скрываясь, и именно эта неспешность была страшнее любой спешки. Лица не было видно: только подбородок и тёмная впадина, из которой падал на мокрую куртку жёлтый отсвет. Он поравнялся с женщиной, коротко, почти буднично дёрнул ремень, и сумка слетела с её плеча. Женщина вскрикнула так, словно её окликнули по имени, а не ограбили: резко и очень коротко.
И человек побежал. Не в темноту, не вдоль лесов, а по узкому проходу у бордюра, прямо на Грега.
Тело сработало быстрее головы. Левая нога шагнула вперёд сама. Правой рукой он сделал точное, короткое движение, которому его не учили, и пальцы сомкнулись на ремне. Рывок едва не вывернул плечо. Грег дёрнул на себя и увидел лицо под капюшоном: худое, серое, ничем не примечательное. Человек не смотрел на него. Он смотрел куда-то мимо, поверх плеча Грега, как смотрят на того, кто стоит за спиной и подаёт сигнал.
Первый удар пришёлся в скулу, и мир на мгновение стал белым и звенящим. Второй раскроил губу, рот наполнился медью. Третий Грег перехватил предплечьем, и в этот момент заметил нож.
Клинок был уже тёмным. Он не блестел, как должен блестеть чистая сталь под фонарём. На нём густо лежало что-то мокрое, и с острия на асфальт падали тяжёлые капли, одна, другая. Нож был в крови до того, как коснулся Грега. Чьей? Здесь, на этом углу, до его прихода, никто не был ранен. Он успел подумать об этом с абсурдной ясностью, и мысль прошла сквозь него холодной иглой.
Лезвие вошло ниже рёбер коротко и горячо, почти без боли, с глухим звуком, как в мокрую ткань. Он ещё держал ремень сумочки. Он ещё чувствовал, как пальцы теряют силу и ремень вытекает из них, будто вода. От человека не пахло ни потом, ни табаком, ни страхом. Пахло чем-то чистым, аптечным, как в операционной.
Улица накренилась.
Город, огромный, вертикальный, составленный из окон и огней, вдруг пошёл на Грега всей своей тяжестью. Небоскрёбы опрокидывались, как костяшки домино, фонари вытянулись в светящиеся нити. Он увидел, падая, женщину под лесами. Она не бежала к нему. Она не кричала. Она стояла неподвижно, с руками, опущенными вдоль тела, и смотрела на него сверху вниз так, как смотрят на показания прибора.
Потом асфальт принял его в себя, холодный и мокрый, и всё погасло.

Глава 3
Первым вернулся запах. Хлорка, горячая резина, крахмальное бельё, йод и под всем этим едва уловимый сладковатый дух свежих бинтов. Потом пришёл звук: ровное, въедливое пиликанье где-то слева, как у будильника, который отказывается замолкать, и под ним другой, низкий, непрерывный гул, от которого мелко вибрировала подушка под затылком. Потом свет, белый и плоский, лежавший на потолочных плитах ровными прямоугольниками.
Грег лежал, не шевелясь, и собирал себя по частям, как собирают прибор после технического разбора. Во рту стоял вкус железа и сухой пыли. Правая половина верхней губы распухла и казалась чужой. Тело было тяжёлым, как мешок с мокрым песком, и сквозь эту тяжесть глубоко и тупо отзывался каждый вдох.
Палата оказалась просторной, слишком просторной для обычной больницы. Широкая функциональная кровать с хромированными поручнями. Белая тумбочка у изголовья. Консоль с рядами индикаторов, на которой горели зелёные и жёлтые лампочки, а одна, красная, дремала, как сторожевая собака. Во всю стену тянулось окно, и за ним, в сером дневном свете, стоял Манхэттен: мокрые башни, обрезанные облаками, и далеко внизу ленточка улицы с крошечными жёлтыми и красными габаритными огнями рядов авто. Справа от кровати стоял громоздкий аппарат в матовом металлическом корпусе, почти с человеческий рост. Он мерно гудел. От него к груди Грега тянулись три тонкие трубки, и жидкость в них была слишком яркой для крови: цвета вишнёвого сиропа.
Дверь ушла в стену без единого звука. Колёсики столика-каталки прошуршали по линолеуму, тихо звякнули склянки. В палату вошла медсестра в накрахмаленном чепце, спиной к нему, занятая чем-то на своём столике: тонкая талия, туго затянутый пояс халата, каштановая прядь, выбившаяся из-под белого козырька. Она переставляла ампулы, и по тому, как она это делала, неторопливо и аккуратно, Грег ощутил странное, ни на что не похожее узнавание. Потом она обернулась.
Полные чувственные губы, алые, как мазок свежей краски, дрогнули в улыбке. В зелёных глазах вспыхнули и погасли искорки то ли надменности, то ли сочувствия.
Это была она. Девушка из кофейни.
Грег рванулся вперёд, открыв рот, и боль вспыхнула в груди и в боку, раскалённая и широкая. Мир потемнел по краям, появились яркие мушки.
«О нет, нет, нет», — сказала она и мягко, но твёрдо надавила ему на плечо, возвращая на подушку. Рука у неё была прохладной и пахла спиртом. «Грег, лучше ничего не говорите. Доктор запретил вам разговаривать. У вас проникающее ножевое ранение грудной клетки и брюшной полости. Но поверьте мне, внутренние жизненно важные органы не задеты».
Она отпустила его плечо и скорректировала частоту капель капельницы.
«Я Мадлен. И да, я здесь работаю. Я ваша личная постовая медсестра. Вас, наверное, это удивит…»
Договорить она не успела. С консоли у изголовья сорвался резкий писк, и красная лампочка вспыхнула, как зрачок. Мадлен бросила на неё быстрый взгляд, потом на Грега, и улыбка исчезла так легко, будто её стёрли ладонью.
«Извините, Грег, мне надо бежать. Если появятся вопросы о вашем состоянии, спросите доктора Саймона. Он вас оперировал».
Колёсики снова прошуршали по линолеуму. Дверь закрылась. В палате остались гул аппарата и тонкое пиликанье, которое теперь казалось насмешливым.
Откуда она знает моё имя? Он не называл ей его ни разу, за все эти недели. Потом он сообразил: в ногах кровати наверняка висит карта. Больницы всегда вешают на кровати карты. Он повторил это про себя дважды, и оба раза получилось хуже, чем в первый. Мысли шли вязко. Он стал изучать себя осторожно, как изучают чужую машину. Пальцы рук слушались. Стопы под одеялом шевелились. Колени сгибались. Всё работало. Только на груди, под широкой белой повязкой, из-под края которой выходили три алые трубки и уходили в мерно гудящий аппарат, было что-то, чему он не мог подобрать названия. Не боль. Присутствие. Будто под рёбрами лежал чужой, идеально ровно работающий предмет.
Кабинет для персонала был просторным и без окон, и вся его дальняя стена состояла из мониторов. На одном из них, в сером свете камеры, лежал единственный пациент: маленький, неподвижный, с белым панцирем повязки на груди. Пахло остывшим кофе из автомата и дорогим табаком. Высокий мужчина в белом халате стоял спиной к двери и смотрел на экраны. Мадлен, сняв чепец и положив его на край стола, пила воду из бумажного стакана. Свободной рукой она трогала горло, там, где обычно лежала косынка. Горло было голым.
«Как самочувствие нашего пациента?» — спросил мужчина, не оборачиваясь.
«Вроде нормально…»
«Он что-то подозревает?»
Мадлен помедлила. «Если вы о сердце, то мне кажется, пока нет».
Саймон повернулся. Лицо у него было ровным, как лист бумаги, и только в уголке рта подрагивала тонкая жилка. «Я имел в виду не только сердце. Вы разговаривали с ним дольше, чем следовало. Вы назвали своё имя».
«Он узнал бы его и без меня. Данные медперсонала написаны на бланке наблюдения за витальными функциями, который висит у изголовья».
«Он спросит вас про кофейню. Что вы ответите?»
Мадлен смяла стакан в кулаке. Вода потекла между пальцев на пол, и она не обратила на это внимания. «Доктор, идите к пациенту и спросите у него сами».
«Мадлен, не забывайся!»
Тишина после этого была плотной, как вата. На мониторе за их спинами Грег повернул голову к окну. Саймон смотрел на неё ещё секунду. Потом его пальцы нашарили в кармане халата ручку, сжали её, и он вышел, оставив за собой горьковатый шлейф табака.
Мадлен осталась. Она поднесла ладонь к голому горлу ещё раз и отдёрнула, как от горячего.

Глава 4
Дверь снова ушла в стену, без звука, и впустила в палату человека, который двигался так, будто всё вокруг принадлежит ему и обязано об этом помнить.
Доктор Саймон был высок, безукоризненно выбрит, с проседью на висках. Под накрахмаленным белым халатом виднелся тёмный твидовый жилет и шёлковый галстук в редкую крапинку. Длинные сухие пальцы правой руки перебирали в кармане металлический кончик авторучки, и Грег слышал тихие ритмичные щелчки.
Голос доктора звучал мягко, почти вкрадчиво, но под этой мягкостью прощупывалась сталь хирурга-виртуоза: «Ну-с, Грег. Как чувствует себя наш самый упрямый молодой учёный? Для человека с проникающим ранением вы выглядите на удивление… стабильно».
Грег приподнялся на локте. Грудь отозвалась тупой, тяжёлой болью, и алые трубки мелко задрожали.
«Доктор Саймон…» Голос вышел хриплым, иссушенным больничным воздухом. «Объясните мне, что происходит. Мадлен сказала, что органы не задеты. Тогда почему этот аппарат? Почему он так гудит? Это не похоже на дренаж. И почему она здесь? Я помню кофейню на углу Бродвея, запах свежемолотых зёрен, её губы. Потом нож, мокрый асфальт Пятой авеню, холод. А теперь она стоит у моей койки в чепце. Это бред? Осложнение после наркоза?»
Саймон медленно подошёл к кровати. Серые, выцветшие глаза за стёклами тонких очков смотрели на Грега не с врачебным сочувствием, а с холодным, почти научным интересом: так энтомолог рассматривает редкий экземпляр под стеклом.
«Мой юный друг, человеческая память — хрупкий и несовершенный инструмент», — сказал он негромко, заложив руки за спину. «Вы физик, а не медик, поэтому доверьтесь опытному кардиохирургу: аппарат нужен, и этого достаточно. А память… Три дня вы пролежали в коме после той ночи на Пятой авеню. Мозг защищается от шока самыми причудливыми образами. Улицы Нью-Йорка опасны для рассеянных теоретиков, которые витают в облаках квантовых формул. Вы искали романтики, а нашли уличного грабителя».
Он наклонился ближе, и от него отчётливо пахнуло дорогим табаком и горьким миндалём.
«Мадлен — опытная сотрудница нашего института. То, что вы видели её в какой-то кофейне… Эффект дежавю после массивной кровопотери — вполне описанный медицинский факт. Ваш мозг дорисовал знакомый силуэт, чтобы смягчить травму».
«Спросите Тони», — выдавил Грег. «Бариста. Он скажет вам, что она приходила туда каждый вечер три недели».
«Тони, я не сомневаюсь, превосходный человек». Уголок рта доктора дрогнул. «Если вам угодно, мы наведём справки. Но на вашем месте я бы не торопился. Отдыхайте, Грег. Вам прописан абсолютный покой».
Он развернулся на каблуках и вышел, оставив после себя тяжёлый запах больничного антисептика и тонкую нить миндаля.
Но Грег уже не слушал. Взгляд его упал на белую тумбочку у изголовья. Среди упаковок физраствора и стопки белых салфеток лежало что-то чужеродное и не вписывающееся в эту клиническую идиллию. Тёмно-синяя, в мелкий белый горошек. Та самая, в которой она сидела у окна кофейни в последний вечер, накануне той ночи.
Он дотянулся и взял её. Ткань была прохладной и скользкой, как вода. Он поднёс её к лицу: ландыш, йод и под ними что-то тёплое, живое, ни с чем не спутать. Настоящая. Материальная. Оставленная здесь не воображением, а живым человеком.
Забыла, подумал он. Люди забывают вещи.
Но в голове уже поселился тихий голос, до странности похожий на голос Тони: люди забывают вещи, мистер, но не такие и не там, где они работают.

Глава 5
К полуночи город за окном потерял очертания. Башни растворились в темноте, остались только жёлтые и красные точки окон, неподвижные и мелкие, как россыпь на плате. Дождь стих. Стекло слабо отражало палату: кровать, консоль, силуэт аппарата.
Грег спустил ноги на пол. Линолеум был холодным и чуть липким. Боль в боку стала терпимой, глухой, как зубная после укола. Аппарат у изголовья продолжал мерно гудеть, рисуя на ленте термобумаги длинные ряды синусоид, и бумага сухо шелестела, сворачиваясь в тугой рулон суточных ритмов.
Он пригляделся к своему отражению. Из чёрного стекла на него смотрел  присевший на кровати неестественно бледный человек с запавшими глазами и жёсткой щетиной. Что-то в этом отражении было выбивающимся из естественной реальности, которую он ожидал увидеть. Дело было даже не в запавших глазах. Грег расстегнул больничную сорочку и застыл.
На месте раны, прямо над сердцем, не было видно ни грубого шва, ни скобок. Кожу накрывала ровная, круглая крышка размером с тарелочку кофейного сервиза, гладкая и отполированная, и из её глубины исходил едва заметный фиолетовый отсвет, какой бывает у ламп кварцевания, которыми проводят дезинфекцию помещений. Три трубки не уходили в тело. Они крепились к тонкому кольцу, вживлённому в самый край тарелочки, и по ним медленно, толчками, бежала вишнёвая жидкость. Подпитывая то, что было под этой крышкой.
Он приложил два пальца. Под кожей, под гладкой крышкой, что-то билось. Но не так, как бьётся сердце. Слишком ровно и мерно.
Дверь палаты открылась без скрипа. В полосе коридорного света стояла Мадлен. Без чепца, каштановые волосы рассыпаны по плечам, в руках поднос с вечерними препаратами. Она взглянула на него и тихо, почти беззвучно выдохнула.
«Я же просила вас не вставать, Грег».
Насмешки в её голосе больше не было. Была только глухая, свинцовая усталость.
«Хватит, Мадлен. Хватит спектаклей. Кто вы? И что Саймон зашил мне в грудь вместо сердца?»
Она медленно опустила поднос на столик. Металл звякнул о стекло. Потом подняла глаза, зелёные, глубокие, и в них больше не осталось ни капли игры, одна леденящая прозрачность.
«Вы думали, что встретили меня в кофейне случайно?» Она шагнула в темноту палаты. «Наша лаборатория в подвалах этого центра три года просчитывала алгоритм идеального сближения. Нам был нужен лучший ум для запуска проекта. Проект называется «Феникс». Нож в переулке не был случайным грабежом, Грег. Это была калибровка».
«Калибровка чего?»
«Вашей траектории». Она остановилась в шаге от него. От неё пахло ландышем и йодом. «Добро пожаловать в систему».
В груди что-то коротко и сухо мерно щёлкнуло. И вдруг наступило чувство озарения или что-то сродни этому. Не стало ни боли, ни неприятных чувств и переживаний. Будто в тёмной комнате, где он прожил много лет, кто-то повернул выключатель.
«Не пугайтесь, Грег, при чрезмерной активности аппарат переходит в режим седации».
«Нейролептики?»
«Не знаю. Возможно».
«Не сделайте из меня наркозависимого».
«Вы сами вынуждаете применять это».
И запахи хлынули разом. Керосин и холодное море. Горелая резина и мёрзлая земля стартовой площадки. Крик замерзающих рабочих у бетонных столов. Сухая красная пыль на языке, в волосах, под ногтями, и чужие имена на чужих бумагах, и пистолет под подушкой в комнате без окон. Тридцать лет, которых у него не было, осыпались, как штукатурка, и под ними открылась кладка гораздо старше и гораздо тяжелее.
Он повернулся к тёмному окну и с пугающей отчётливостью увидел сидящего напротив человека, которого видел всегда и ни разу не рассматривал. Седая щетина. Глубокие складки у рта. Тяжёлые веки. Лицо тридцатилетнего мужчины, который слишком давно отвык называть себя настоящим именем.
Грегори Гросс опустил руки.
Утро наступило серым, бескровным светом. Гросс сидел на краю кровати, тяжело опираясь ладонями на холодный пластик узлов поручня. Нью-Йорк пах иначе, чем сырые порты Южной Америки и чем заброшенные ангары Балтики десять лет назад. Жжёной резиной, дешёвым кофе из бумажных стаканов, озоном перед грозой и старостью, которую пытались замазать дорогой парфюмерией.
Тело помнило всё. Гул двигателей. Вой ветра в мачтах. Сухой, едкий песок пустынь, где он прятался под чужими именами от охотников за умами. Но здесь, в закрытом крыле Манхэттенского медицинского института, прошлое настигло его не в виде агентов с ордерами. Оно пришло в виде безупречной, стерильной науки.
Дверь открылась беззвучно. Вошёл доктор Саймон: безупречно выглаженный, подтянутый, пахнущий табаком и миндалём. В руках у него была массивная папка из крафтовой бумаги, перевязанная тесьмой. Он опустился на привинченный стул напротив.
«Вы изменились, Грегори», — сказал он без тени улыбки. «Хотя латиноамериканское солнце пошло вам на пользу. Загар скрывает характерную синеву под глазами человека, который всю свою осознанную жизнь рассчитывал баллистические траектории».
Гросс поднял тяжёлый, поблёкший взгляд. Пальцы привычно дёрнули край пижамы на груди. Как в былые времена китель…
«Ракета «Фау-2» оставляла огромные воронки в сорок метров, Саймон». Голос был хриплым, с едва уловимым балтийским акцентом, который он безуспешно глушил десятилетиями. «Но она хотя бы взрывалась открыто. К чему этот весь ваш фарс с поножовщиной на Пятой авеню? С подставной шлюшкой в кофейне? К чему дешёвый театр для учёного-военного, который и без того знает цену человеческой плоти?»
Саймон развязал тесьму. На пожелтевших листах сорок четвёртого года лежала знакомая до последнего винта схема гироскопической стабилизации, а поверх неё, на прозрачных кальках, были выведены современные расчёты, и в полумраке палаты они, казалось, светились мертвенно-бледным светом.
«Потому что ракеты больше не летают только по наземным целям, Грегори». Он поднял глаза. «Они нынче летят и в открытый космос. Вы на пике своей карьеры там у них заложили принципы автономной коррекции курса при внешнем сопротивлении. Мы масштабировали вашу теорию. Ваше сердце не выдержало бы перегрузок нового века. То, что зашито у вас в груди, не просто механическая помпа. Это электронно-биомеханико-эндокринологический стабилизатор мозгового кровотока, а равно памяти, чувств и сознания. Медицинский аналог гироскопического стабилизатора ракет класса «ФАУ», если угодно. Аппарат, который держит вас на плаву, вы должны понимать это сами».
«А тот мальчик, который три недели не решался заговорить с женщиной?»
«Молодой и неопытный Грег был необходим на первом этапе». Саймон пожал плечами, и в этом движении не было ни капли раскаяния. «Шестидесятилетний беглец, десятилетиями живший по чужим документам, отторг бы систему. Тридцатилетнему учёному, влюблённому в незнакомку, мы смогли дать время привыкнуть».
Дверь приоткрылась. Вошла Мадлен. Ни чепца, ни больничного халата: строгий деловой костюм цвета мокрого асфальта. Она взглянула на Гросса без сочувствия и без насмешки. В её взгляде было то жуткое, абсолютное узнавание, с каким смотрят на автора любимой, но запрещённой книги.
«Ваш кофе, профессор». Она поставила чашку на тумбочку, рядом с косынкой, и не посмотрела на неё. «И поверьте, в этой версии Нью-Йорка у вас нет права на ошибку. Запуск проекта начнётся совсем скоро. Вы нужны нам живым и бодрым».
Гросс перевёл взгляд на чашку. Над ней стоял тонкий пар, и пахло корицей.

Глава 6
Грегори Гросс молча перевёл взгляд с пожелтевших чертежей на доктора. В глазах старого учёного не было ни страха, ни колебания. Только ледяное, глубокое презрение человека, который однажды уже прошёл через сделку с совестью и поклялся не возвращаться.
Он медленно, подчёркнуто брезгливо оттолкнул крафтовую папку. Металлический наконечник её тесёмки задел металлическую трубочку поручня кровати и вызвал сухой, короткий звон. Косынка в горошек соскользнула на пол и осталась лежать синим пятном на белом линолеуме. Никто не нагнулся за ней.
«Вы опоздали, Саймон». Голос у него был похож на шорох сухих листьев по мокрому асфальту. «Я строил ракеты для тех, кто обещал вечность, а принёс им руины. Я прятался в душных трущобах, глотал пыль и спал с пистолетом под подушкой не для того, чтобы на старости лет стать кроликом у мальчиков в накрахмаленных халатах».
Он приподнялся. Трубочки аппарата слегка натянулись, прибор у изголовья издал протестующий треск, и красная лампа забилась тревожными вспышками. Гросс не вздрогнул. Он встал во весь рост: высокий, слегка сутулый, но с той особой выправкой, которую годы не стёрли, а только отшлифовали.
«Снимайте эту дрянь с моей груди».
Саймон не двинулся. Лицо его оставалось непроницаемой маской, но щелчки авторучки в кармане заметно участились.
«Без внешней подпитки вы проживёте примерно сорок минут, Грегори. Причём добрую половину этого срока — в бессознательном состоянии. Ваше собственное сердце уже не справится без внешней поддержки. Вы это знаете лучше меня».
«Лучше сорок минут побыть человеком, чем остаток дней служить пусковым механизмом для вашей системы». Гросс шагнул к двери, нависая над Саймоном. Трубки тянулись за ним, как поводья. «Я не буду работать на «Феникс». Ни дня, ни строчки. Ни одной формулы. Вы можете заставить моё сердце биться от электричества, но вы не заставите мою голову думать за вас».
Мадлен сделала шаг вперёд. Её ладонь дёрнулась к карману строгого пиджака, где лежал шприц-пистолет с ампулой. Но Гросс остановил её взглядом: тяжёлым, насквозь видящим, умеющим читать чужую игру так же ясно, как схему.
«А вы, мисс…» Он горько усмехнулся. «Помада была красивой. Но акцент у вас слишком чистый для здешних улиц. В настоящих кофейнях Манхэттена пахнет не только корицей. Там пахнет бродягами, которые стоят у вентиляционных решёток. В вашей инсталлированной реальности бродяг не было. Ни одного. Я заметил это ещё тогда и не понял».
«У решёток всегда кто-то ночует, герр профессор», — тихо сказала Мадлен. «Мы это не учли. Надеюсь, поймёте».
Гросс на секунду замолчал. Потом коротко, сухо рассмеялся, и смех этот перешёл в кашель.
«Три недели. Вы переиграли, девочка. Или недоиграли. Я пока не решил».
Саймон медленно встал, застегнул верхнюю пуговицу халата.
«Что ж, профессор. Мы рассчитывали на вашу логику, но учли и ваш характер. Отказываясь сотрудничать добровольно, вы не отменяете эксперимент. Вы лишь переводите себя из статуса ведущего разработчика в статус полностью контролируемого субстрата». Он повернул голову. «Мадлен. Введите фазу контроля».
Она не шевельнулась. Прошла секунда, другая. Красная лампа на консоли билась в такт чьему-то далёкому пульсу. Потом Мадлен достала шприц-пистолет и шагнула к Гроссу. Рука её была совершенно твёрдой. Только в самый последний момент, когда холодный срез ствола лёг ему на шею, он уловил, как она едва заметно, почти беззвучно выдохнула.
Укол был тонким, как укус насекомого. Потом комната поплыла, пол стал мягким, и последнее, что увидел Гросс, прежде чем сесть на кровать, были её пальцы, подбирающие с пола синюю косынку.

Глава 7
Шли дни. Палата превратилась в герметичный бункер, где время отмерялось не часами, а тяжёлыми монотонными шагами Саймона у окна. Он приходил каждое утро, и каждое утро это был другой Саймон. Мягкий и внимательный, с новой папкой и чашкой кофе. Жёсткий и усталый, с цифрами и датами. Вкрадчивый, сулящий забвение, амнистию, любую лабораторию в любой точке земли. Он называл имена старых соратников по Пенемюнде, живых и мёртвых, и по тому, как он их называл, Гросс не мог понять, кому ещё предстоит оказаться в этой палате.
Грегори отвечал молчанием или глухим кашлем. Он сидел на краю кровати, смотрел, как осенний дождь размывает неоновые вывески Пятой авеню за толстым стеклом, и чувствовал, как биомеханический насос в груди заменяет ему не только сердце, но и саму волю к этой затяжной, вежливой агонии. Препарат, который ему вводили, был лёгким и приятным. Мысли после него становились ровными и холодными, как отполированная сталь.
На четвёртые сутки дверь открылась в полный проём.
Саймон вошёл не в халате. На нём был строгий тёмно-серый костюм-тройка, пахнущий сыростью улицы и табаком. В руке он держал не папку с чертежами, а узкий лист телетайпной ленты. Менторская мягкость исчезла с его лица. Черты заострились, обнажив сухую, жёсткую сущность человека, привыкшего исполнять приказы без права апелляции.
«Время истекло, профессор». Голос звучал тихо, почти равнодушно. «Я исчерпал все лимиты доверия управления. Центральный офис считает проект закрытым. Выбор сделан. Вами».
Он положил жёлтую ленту на тумбочку. На ней чёрными ровными буквами, без эмоций, было выведено: «Объект Г. Гросс бесперспективен. Санкционировать прекращение протокола «Феникс-4». Утилизировать носитель».
Саймон развернулся и молча вышел, оставив дверь приоткрытой.
Гросс долго смотрел на ленту. Не на слова, а на цифру в конце. Четыре.
В палату вошла Мадлен. Снова строгая форма постовой сестры, белый чепец сидел идеально ровно, а в руках не было ни подноса, ни шприца. Её шаги по линолеуму не издавали ни звука. Она остановилась у изголовья, напротив Гросса. В зелёных глазах не было ни триумфа, ни страха. Только та же холодная, пугающая ясность, с какой она когда-то смотрела на него в кофейне на углу.
«Четыре», — сказал Гросс. Он провёл пальцем по ленте. «А что стало с первыми тремя версиями развития событий, девочка?»
Она не ответила. Только веки дрогнули.
«И косынка. Синяя, в горошек. Вы оставили её для меня или забыли?»
Мадлен подняла ладонь к горлу, туда, где не было ничего, кроме тонкой цепочки воротничка. И опустила.


Эпилог
«Ну вот и всё, Грег», — тихо сказала она. «Жалко. Из вас получился бы отличный ум для нового века».
Грегори слабо улыбнулся. В груди разливалась странная, долгожданная прохлада.
«Я устал от этого», — выдохнул он.
Мадлен медленно протянула руку к квадратной консоли. Её пальцы с алым маникюром на секунду замерли над тумблером аварийного питания, и чувственные губы тронула лёгкая, почти прощальная улыбка. Нельзя было понять, кому она предназначалась.
Она повернула рычаг.
Гудение аппарата оборвалось. Трубки на груди безвольно опали. За окном, в серых сумерках над Пятой авеню, один за другим загорались неоновые огни, и над застывшим воздухом палаты поплыл долгий, монотонный, чистый звук. Протяжный писк означал начало отсчёта оставшегося времени…


Конец.