Клубничный Павля. Не комильфо читать чужие письма

Не комильфо читать чужие письма. Глава 4-А


С почты домой мы шли молча. Мы шли и молчали, и молчание раздувалось, как гигантский спрут, нажравшийся случайной дичи. Мы шли оживлёнными улицами. Дворами. Недостроенными тротуарами.
— Серж, ну не сердись, — наконец выдавила я из себя.
— Я и не думаю сердиться, — ответил Серж ледяным голосом.
— Как ты меня нашёл?
— Как я тебя нашёл? По аромату парфюма «Клима»... не выношу его. По распахнутым шкафам. По выпотрошенной заначке. По письму, спрятанному в игрушки. Ты прямо чекист, молодец, профессионально зарыла. А я-то уж было подумал, к нам с обыском приходили. В кованых сапогах. Найти ничего не нашли, а нычку конфисковали с соседушками-понятыми.
— Серженька, ну не злись. Прости меня. Я хотела как лучше. Мне ребёнка жаль было.
— А нас тебе не жаль? Своего ребёнка? Себя? Меня, наконец?
— Но пойми, там же малышка сильно болеет.
— И что? Тебя это не касается. Это не твоя проблема. Не твоя карма. А вот теперь — твоя! И моя.
— Но ведь она же ТЕБЕ написала. Значит, так надо было. Ты её друг.
— А вдруг это просто слова? Вдруг она моя бывшая любовница? Гражданская жена? И что, если Валентина — моя внебрачная дочь, а я ни сном ни духом. Ты об этом не подумала?

Я опешила. Нет, я об этом не подумала. Вернее, на долю секунды проскочила такая низенькая мыслишка, но тут же была отвергнута как недостойная. Отвергнута и забыта навсегда.
— Нет, — сказала я твёрдо.
— Что нет?
— Не может такого быть.
— Почему? Это дело нехитрое.
— Потому что я знаю тебя.
— Знаешь? И как давно ты меня знаешь?
— Два года.
— Да, два года. А Лину я знаю уже восемь лет. Шесть лет в институте и вот ещё почти два года здесь проскочило. В вашем распрекрасном Нововоронеже. Да я вообще не знал, что Вале пять лет! — голос Сержа вдруг зазвенел.

Тут я осеклась: «Что это с ним? Что это с моим нордически выдержанным, флегматичным, устойчивым Сержем? И почему "пять лет"? Лина пишет: "шесть". Оговорка по Фрейду? Ищет поле для манёвра? Плохо считает? Неважно, подытожила я. Тут что-то другое, простое».
— Я был уверен, — повторил, как будто оправдываясь, Серж, — что Валя — младшая сестра Лины, но не ребёнок, а совершеннолетняя барышня... Чуть моложе её самой, но уже вполне взрослая и самостоятельная девушка.
— Теперь узнал? И что изменилось?
— Таня! Я с Валей никогда не был знаком. Я никогда даже не знал о существовании девочки Вали, которой сегодня пять лет.
— Шесть, — машинально поправила я.
— Шесть, — согласился он. — Это без разницы.

Я помолчала. Разница есть. Я не знала,  как это выразить.
— Ты понимаешь, ЧТО ты сейчас пытаешься мне сказать, Серж? — тихо спросила я наконец.
— Понимаю. Что в твоих глазах — и в глазах людей — Валя теоретически и гипотетически могла бы быть моей дочерью. Вот что думают люди вокруг.
— Но ведь это не так! — хваталась я за соломку.
— А это не важно. Люди думают то, что они хотят думать. Что им ближе и понятнее.
— Но ведь нам с тобой всё равно, что думают люди?
— Эх, Таня, Таня. Ну в кого ты такая уродилась? Или ты с луны свалилась? Или с куста сирени упала? Откуда в тебе эта вера в людей, в чистоту их слов... и помыслов? Люди очень коварны, эгоистичны и подлы. Запомни это навсегда.
— Нет. Лина не такая. Не верю.
— А ты что, не слышала, как Валя Лину мамой называет?
И тут я не выдержала.
— НУ И ЧТО, СЕРЁЖА! ПУСТЬ НАЗЫВАЕТ ЕЁ КАК УГОДНО! МНЕ ВСЁ РАВНО!
— Прости меня, Таня, но ты — круглая идиотка.
— Хорошо. Пусть я идиотка. Но ты же читал её письмо. Она хочет удочерить Валю. Может, она её просто подготавливает, приучает.

Серж молчал.
— Это её выбор, её решение, — продолжала я. — Может, у неё нет другого выхода, кроме как сделаться матерью-одиночкой и попытаться начать жизнь с чистого листа?
— А может, всё наоборот? Ты не допускаешь мысль, что Лина нагуляла в девках малую, её мать взяла грех дочери на себя, записала на свою фамилию и на отчество по своему первому мужу, как у Лины? Хотя и так очевидно, что отец Лины никак не мог быть отцом Вали, хотя бы по возрасту. А теперь Лина отыгрывает всё назад из личной корысти? У нас в стране быть матерью-одиночкой не зазорно. Даже почётно. Куча льгот. Жильё. Садик. Отпуск в летнее время. Санатории ослабленным детям.
— Нет, Серёжа. Не верю. Ты не можешь быть отцом Вали! У тебя ничего с Линой не было.
— Ну откуда ты всё про всех знаешь?
— Я так чувствую. Я ясновидящая. Яснослышащая. Яснознающая. Ясно читающая между строк.
— А не много ли ты на себя берёшь, Тань? Может, я обыкновенный, нормальный, здоровый мужик, коих миллионы, и которые не упустят своего шанса? Предлагают — бери. Почему нет?

— Нет. Ты бы мне сказал. Ничего не было.
— А вдруг было? Все предпосылки к этому налицо. А ты что, думаешь, все мужики рассказывают жёнам про свои студенческие похождения? Я обыкновенный парень, я учился там, где девчонок по пальцам пересчитать. Ну, там семь-восемь человек на весь курс. И почему я не мог бы понравиться какой-нибудь там Лине Золотце? И почему бы мы не могли с ней «замутить»?
— Нет, Серж. Не могли. И она не «какая-нибудь».
— Вот заладила: не могли да не могли... Любой мужик, любой парень мог бы замутить с однокурсницей. И не с одной! Да и любой мог бы! И потом — даже словом не обмолвиться молодой жене о своих бывших... Даже если бы и знал или догадывался о возможных детях на стороне.
— Любой бы мог. Но ты — не любой!

Лицо Сержа чуть смягчилось.
— Серёж, Лина ни в чём не виновата. И она бы не стала писать такое письмо, если бы там было коварство и корысть. Я читала её письмо! Я перечитала его несколько раз. Не то ты говоришь, Серж! Нет. Лина — особенная.
— Таня! Ну услышь меня! Ну, пожалуйста. Я просто хочу, чтобы ты поняла одну простую вещь. И поверила мне, что так  случается. Это жизнь. А в жизни бывает всё!
— Но ведь она написала «ДРУГ»...
— Ёлки-палки. Какая же ты наивная, Танюша. Написать можно что угодно... Любые искренние, печальные и сопливые слова...
— Ты не веришь, что у неё умерла мама? — спросила я жёстко.
— Верю.
— И что она одна с краденым больным ребёнком на руках, без крыши над головой, без работы и без копейки денег? И что ТЫ для неё — единственный Друг, который не бросит в беде, не предаст, а просто придёт и поможет, без всяких вопросов, без колебаний и сомнений? Ты ей не веришь?
— Таня! Я ей верю, верю безоговорочно. Я ей верю, потому что я её знаю. А ты — нет. И не должна ей верить — чужому человеку, без фотографии, без отчества, без конкретного адреса... и без малейшего повода к тому, чтобы ей верить. Ты её не знаешь, и ты ей ничего не должна. Вот что я хочу до тебя донести.

— Да, — пробормотала я. — Вот чем уральцы отличаются от сибиряков. Моя мама поступила бы точно так же, как я. А твоя мама рассуждала бы прагматично — так же, как ты сейчас.
— Не впутывай мою маму, — попросил Серж очень грустно.
— Прости. Не буду.
— И это не вопрос: уральцы против сибиряков.
— Ладно, — кивнула я.
— Ну хорошо. Посмотри на явление Лины с другой стороны. Не моими глазами, а глазами беспристрастного постороннего человека. А может, это такая сверхнаглость и расчёт — надавить на жалость? Собрать информацию от однокурсников... узнать, какая ты, в чём твои слабости и какое у тебя огромное пламенное сердце... Написать слёзное письмо, втереться в доверие. А потом: дайте напиться, а то так кушать хочется, что и переночевать негде? И люди этим пользуются. Да всё твоё поведение можно просчитать на сто ходов вперёд!

— Неужели?
— Да. Даже этот твой ехидный почтальон Печкин это понял.
— Он не мой.
— Отчасти уже твой... — Серж нервно засмеялся, — с тех пор, как напоила его нашим кофе с коньяком и выпила с ним на брудершафт.
Тут и я засмеялась. Но я была рада, что он это сказал.
— Что, уже кумушки у подъезда накудахтали? В бинокль подглядывали? — смеялась я.
— Ну, знаешь ли, из тебя такой себе конспиратор... Две чашки кофе, два коньячных бокала на столе... Таня! Да ты же вся как на ладони. Ты думаешь, ты такая прям умная, хитрая лисичка? Нет, моя хорошая. Ты очень простая и очень доверчивая девочка. Настолько доверчивая и наивная, что мне просто страшно за тебя.
— Да не пили мы с ним на брудершафт, Серёж! Приглашала, но дядя Кеша отказался.

— А ты что, думаешь, я этого не понял? Да знаю я всё! Две чашки кофе, обе остывшие и нетронутые, два бокала коньяка на столе — даже не пригубили. Бутылка, целёхонькая, на подоконнике — открытая, на самом видном месте. Любуйтесь, соседушки, у нас пьянка -полянка средь бела дня. Пробка от коньяка на полу рядом валяется...
— Да, — кивнула я. — Всё правильно. Не придала этому значения. Спешила, не до порядка было. Потому что...
— Не объясняй. Я знаю тебя, знаю, какая ты... Это ж твоё, сибирское... А я — я обыкновенный, я такой, какой я есть. В меру практичный, в меру приземлённый, в меру реалистичный. И я знаю твёрдо, что всё, что происходит между молодым парнем и девушкой, — это вполне банальный, естественный жизненный сценарий. И не надо никого идеализировать. И не надо жить в иллюзорном мире. А знаешь, какая ужасная мысль у меня крутится весь день в голове?

— Скажи.
— Что, если бы я и в самом деле был отцом этой Вали, которую я и в глаза никогда не видел?
— Нет, Серёж... — я помотала головой и вдруг заплакала. — Ты не мог так со мной поступить. Не мог! А если бы мог... Тогда это был бы уже не ты...
Он молчал и смотрел мне прямо в глаза. Пристально смотрел. Просто смотрел и смотрел в глаза... В них сверкнули непролитые слёзы.
— Я не знаю, что мне с тобой делать, солнце моё, — произнёс он наконец. — И как нам с тобой жить после всего этого? — вдруг сказал он с каким-то тихим, горьким отчаянием.
— Послушай, Серж. Ну зачем ты меня сейчас мучишь?
— Я тебя не мучу. Я хочу добиться понимания. Для твоей же пользы. Для нашей пользы. Полного и взаимного понимания. И чтобы мы обо всём договорились на берегу. И чтобы никогда больше не повторялось то ужасное, что произошло сегодня. Ты просто меня подставила.
— Вот как, оказывается? Я тебя подставила!.. Не ожидала от тебя такого! — воскликнула я. — Я ещё и виновата! Кругом виновата! И во всём виновата только я.
Я плакала уже не скрываясь... Серж молчал.

— Ну, прости меня, — говорила я сквозь всхлипывания. — Я не должна была собирать эту чёртову посылку, отправлять эти чёртовы деньги, не посоветовавшись с тобой.
— Ну, наконец-то, — улыбнулся Серж. — Дошло. Хоть одно умное слово услышал от тебя за весь день...
— Но неужели ты не можешь МЕНЯ понять? —  я пыталась не всхлипывать, но это не получалось.
— Я тебя понимаю, Таня. Ладно, придём домой, там поговорим, — сказал он, чуть смягчившись. — А то уже прохожие на нас оборачиваются.
— Не хочу я домой, Серёж. Ты иди, а я хочу побыть одна. Дома еда есть. Борщ, котлеты с пюрешкой, два компота — из клубники и из «изабеллы». Ты же весь день голодный! А, ещё поджарку томатную со специями сделала. Как ты любишь. И блинчики с творогом. А за таз с павлинами ты меня прости. Не уследила... с этим письмом... Увлеклась... не удержалась. Страшно мне почему-то стало из-за этого толстого белого конверта... подумала, там фотографии или важные бумаги. И за это ты тоже меня прости — за то, что вскрыла и прочла его — именно тебе лично адресованное, чужое письмо. Это самая главная моя вина перед тобой.

— Ну, вот уже второе умное слово, — кивнул Серж, бережно вытирая мне слёзы своим платком.
— Простишь?
— Посмотрим на твоё поведение, — сказал он уже чуть веселее.
—  Даю тебе слово. Никогда в жизни больше не буду читать чужих писем. Ни твоих, ни чьих-либо ещё.
— Принято — коротко ответил он.
— А насчёт таза... Я знаю, это память, подарок от мамы. Аж с Урала четыре дня на поезде тащили... с пересадками... Я куплю тебе точно такой же. У знакомых поспрашиваю. Найду в комиссионке, в конце концов. А так, увы, — я превратила твоих павлинов в Птицу Феникс. Прости меня!
— Да провались он пропадом, этот чёртов таз! — закричал Серж. — Забей! Мне он и даром не нужен, огромный и бестолковый. И непрактичный. И картинка дурацкая. И не забывай, нам скоро ехать — в контейнер всё равно всё не войдёт. И самое главное, он не мой, он твой. Мама подарила его тебе.

— Да не буду я никогда в жизни варить варенье.
Серж улыбнулся:
— Конечно. И кто знает, может быть, это лучшее, что ты могла сделать с этим тазом. Превратить глупых павлинов в легендарную Птицу Феникс... в терминальной стадии! — Серж засмеялся. — И с этой приблудной клубникой. И с этим дурацким письмом. В этом ты вся, моя нестандартная жена.
— Письмо не дурацкое, Серёж. Это крик души человека, которому больно и страшно. Ладно. Иди домой. Я заберу Алиску в районе пяти и приду домой.
Серж взглянул на часы.
— Э, нет уж. Ещё только два часа. Послушай. Я не хочу оставлять тебя одну. Давай ещё немножко посидим тут и потом вместе пойдём. Сядем. Нарежем миску салата из помидоров. Ты меня покормишь. Ты же знаешь, я всё равно без тебя обедать не стану.

Он обнял меня и усадил на скамеечку в парке.
Мы сидели молча. Серж задремал прямо на скамейке, склонив голову мне на плечо... Я смотрела, как играют дети, как бегают собаки, как разгуливают голуби. Я знала, понимала, что во многом он прав. Я просто не хотела смотреть правде в глаза, не желала верить в худшее — во всё то, о чём он мне сейчас так горячо рассказывал.
И вдруг меня осенило. Я поняла, ясно осознала, что по большому счёту мне всё равно, его это дочь или не его. Было у него что-то с Линой или не было. Чей бы он ни был раньше, теперь он мой. И я никому его не отдам. Так или иначе, я бы всё равно поступила так же... даже если бы знала точно на сто процентов, что ребёнок от него. ТЕМ БОЛЕЕ поступила бы так же!
«Почему "тем более?"» — спросил строгий внутренний голос.
«Это невозможно объяснить логикой. Это вопрос не разума, а сердца. Дети ни в чём не виноваты. Если бы Валя осталась без такого отца, как Серж, я бы втрое сильнее желала ей помочь, чем если бы это был сторонний ребёнок.
И никакая сила, никакие чужие убеждения, никакие правила приличия или расчёт не заставили бы меня поступить иначе.»
«А как это — поступить иначе?» — спрашивала я себя сама.

Да как угодно. Вариантов масса.
Ну, например, отказаться получать чужое письмо из рук почтальона.
Ответить доставщику: «Придёт с работы, всё передам. Пусть сам топает к вам с паспортом и получает своё заказное письмо. Оставляйте извещение».
Или: расписаться за чужое письмо, но не открывать его.
Или: вскрыть конверт, но незаметно.
Или: откровенно распечатать, прочесть, порвать в клочья и закатить мужу истерику со сценой ревности и битьём трёхлитровых банок.
И никаких оправданий для мужика.
Никаких посылок, и уж тем более — никаких денежных переводов.
Кыш.
Вон из нашей жизни, из нашего хрустального Замка.
И всё.

«А всё же Таня самая настоящая "Хитренькая Лисичка"! — думала я, смеясь одними глазами. — И не такая уж Таня и дурочка, как ты решил, дорогой мой Лёвушка. Случись так, что Валюшка — твоя дочка, — это же просто подарок судьбы! Я уговорю Лину подарить её нам, в полную счастливую семью. А она так и останется её тётей! И будут у нас две доченьки-красавицы, твоя и моя. Две умнички и подружки. Полный "расчёт". Боевая ничья!»



ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ.

16.10.2026 Киев