Инсомния

Ночью  стеной  пошёл  снег.  Он  налипал  на  окна,  и  ненадолго  задержавшись,  медленно  сползал  вниз  по  стеклу.  Где-то  вдали  выли  одуревшие  от  внезапного  снегопада  собаки.  Два  часа   ночи.  Лежу  на  кровати.  Не  могу  уснуть. Бессонница  -  это  то  самое  время,  когда  вы  сможете  почувствовать  себя.  Именно  себя.  Когда  вы  сможете  ответить  на  те  вопросы,  которые... впрочем,  вы  на  них  и  сейчас  и  потом  не  сможете  ответить.  Ровно  как  и  я.  Чтобы  это  ощутить  и  принять,  надо  вырасти,  накопить  вопросов,  испытать  безнадежность  и  потребность  вглядеться  вперед  в  попытке  ответить  на  вопрос:  "Для  чего  всё  было?"
 
 После  дежурства  в  голове  беспрерывно  прокручиваются  события  минувших  суток  -  а  всё  ли  я  сделал  правильно?  Нет,  без  бутылки  не  уснёшь. И  думаешь:  на  кой  мне  это  всё  надо?  Жил  бы  спокойно.  Ан  нет! Одно  утешает,  что  ты  кому-то  нужен.  Ты  спас  от  смерти  человека  и  возродился  вместе.  Эх,  пожить  бы  подольше!  Но  от  нас  ничего  не  зависит.  Ровным  счётом  ничего.  Мы  зависимы.  Как  мы  зависимы  от  обстоятельств!  Насмерть  привязаны  к  обстоятельствам.  Сами  не  можем  ничего.  Ни  одного  самостоятельного  движения.  Всё  что-то  пыжимся.  Как  бурлаки.  Всё время.  Ни  минуты  покоя.  Зачем?   Полны  неведомого  нам  смысла.  Внутри  происходит  что-то,  а  что,  нам  не  дано  знать. Нет,  кто  бы  что  ни  говорил,  мы  себе  не  принадлежим.  Свобода  -  такая  потасканная  иллюзия.

Лежу,  сна  как  и  не  было.  Говорят,  раньше  помогали  овцы.  Считай  овец  -  и  уснёшь.  Но  овцы  -  народ  ненадёжный.  Они  посмотрели  на  мою  жизнь,  на  мои  метания,  на  мои  "всё  надо  решать"  -  и  разбежались.  Кто  в  лес,  кто  по  сусекам. Лежу  дальше.  В  три  часа  ночи  мой  мозг  внезапно  превращается  в  великого  философа,  историка,  политического  аналитика  и  мечтателя.  Мы  детально  обсуждаем  устройство  вселенной,  ошибки  прошлого  и  планы  на  светлое  будущее.  Но  стоит  проснуться  в  семь  утра,  как  этот  "гений"  превращается  в  мычащее  существо  без  признаков  интеллекта.

  Тишину  квартиры  нарушала  монотонно  капающая  вода  из  крана.  Слегка  задёрнутые  тёмно-бордовые  шторы  тяжело  покачивались  от  сквозняка.  Фиолетовые  сумерки рисовали  на  стенах  и  потолке  причудливые  дрожащие  узоры.   В  три  часа  ночи  мозг  вдруг  начинает  думать  о  времени.  О  том,  что  если  вся  наша  жизнь  -  это  просто  набор  химических  реакций  в  нейронах,  то  кто  тогда  "я"?  А  если  "я"  -  это  иллюзия,  то  кто  сейчас  не  спит  и  думает  об  этом?  А  может,  я  уже  сплю  и  это  сон?  Надо  ущипнуть  себя.  Нет. Не  сон. Минут  через  пятнадцать  мозг  выдаёт  блестящий  сюжет  для  нового  рассказа. Я  не  знаю  откуда,  но  сюжет  реально  звучит  хорошо.  Лежу  и  думаю:  записать  или  запомню?  Конечно  запомню,  идея  же  гениальная.  (Утром  -  ничего.  Пусто.  Зеро). 

А  метель  разыгралась.  Дом  напротив - и  того  не  видно,  только  слабо  светятся  мутные  жёлтые  фонари.  Но  ведь  сидеть  вот  так  просто - глупо  и  даже  расточительно.  Я  посмотрел  на  полки  с  книгами.  Стеллаж  с  ними  уходил  под  самый  потолок.  Вам  нравится  запах  книжной  пыли?  Его  очень  хорошо  наблюдать,  сидя  около  фикуса.  Многие  полагают,  что  фикус - признак  мещанства,  но  я  так  не  думаю.

Нет,  надо  вставать.  Всё  равно  не  усну.  Я  намерен  сочинить,  придумать,  вспомнить  кое-что.  Зачем?  Для  кого?  Не  знаю.  Для  себя. Что  может  быть  приятнее  для  сочинителя,  чем  собирание  и  нанизывание  деталей?   Когда  я  пытаюсь  что-нибудь  написать  приступом,  на  голом  энтузиазме,  вдохновением,  всё  застопоривалось.  Нет,  серьёзную  работу  делают  не  так.  Предварительно  надо  собраться  с  духом,  полностью  отрешиться  от  всего  суетного  и  прочно  отрезать  себе  все  пути  к  отступлению.  Никакого  вдохновения!  Только  ежедневный  рабский,  механическим,  до  изнеможения  труд.  Как  машина.  Как  лошадь.

Сижу  перед  монитором.  Курсор  мигает.  Документ  пустой.  В  голове  -  каша  из  идей,  образов,  обрывков  диалогов.  Но  руки  на  клавиатуре  лежат  мёртвым  грузом.  И  не  потому  что  нечего  сказать,  а  потому  что  первое  предложение  должно  быть  правильным.  Какое  именно  "правильное"  -  понятия  не  имею. 

За  окном - снег  как  вата.  Заблудившиеся  пешеходы,  странники,  гости.  Всё  по  кругу.   Зажмурился  -  шествие  остановилось.   Сами  подумайте,  какие  теперь  гости?  Пасмурно  в  мире.  А  всё  равно  в  душе  волнение.  Память  такие  фортели  выбрасывает.  То  ли  ещё  будет?  Дневник что ли завести?  Ещё  не  хватало.  Дневник  -  это  как  голос  на  магнитофонной  ленте.  Чужой,  целлулоидный.

 А  вот   женщину  не  потянуть.  Уже  не  потянуть.  Говорить  придётся.  Говорить  -  такой  труд.  Удобно  думать,  что  женщина  теперь  -  только  оболочка,  а  не  сама  женщина.  Вот  если  бы  летала,  как  у  Шагала.  А  что,  и  летала!  Лично  я  верю.  Однако  скучно  бывает.  Ещё  эти  жалобы  бесконечные.  Жалобщики,  жалобы.  На  что  они  всё  жалуются?  Слушайте,  они  всё  время  жалуется.  И  я?  И  я.  Всегда  так  было.

Жизнь...  Она  состоит  из  теней  и  полутеней,  намёков  и  полунамёков,  наитий  и  подозрений.  Люди  и  события  медленно  тонут  в  зыбком  исчадии  недосказанности,  исчезая  навсегда.  Прошлое  роговеет  и  делается  неузнаваемым,  будущее  меркнет,  являя  некоторые  контуры.

Память  наша - чулан.  Обитель  призраков.

 Я  хорошо  помню,  как  в  конце  мая  2022  года  с  группой  волонтёров-медиков  я  первый  раз  приехал  на  Донбасс.  Нас  было  пять  человек - два  хирурга,  два  реаниматолога  и  патологоанатом.  Встретили  нас  скромно.  Без  пафосных  речей  и  транспарантов.

Почти  прозрачная,  хрупкая  женщина  лет  сорока,  очень  напоминала  стрекозу. Она  была  невысокого  роста  и  казалась  очень  молодой,  но  серые  глаза,  кажущиеся  то  тёмно-голубыми,  то  даже  чёрными,  глядели  так  твёрдо  и  спокойно,  что  фигура  её  казалось  значительной.  В  этом  взгляде  было  что-то  холодное,  сдержанное  и  как-будто  повелительное.  Мне  стало  неловко  под  этим  беззастенчивым  и  изучающим  взглядом.  В  нём  было  что-то  странное.  Она  не  просто  смотрела.  Казалось,  она  любопытно  высматривала,  изучала  и  оценивала  всех  с  какой-то  своей  точки  зрения.  Пренебрежительный  огонёк,  мелькнувший,  как  мне  показалось,  в  глазах  женщины,  был  мне  неприятен.  Сама  она  оставила  во  мне  странное  впечатление:  резкое,  не  совсем  приятное.

-  Добро  пожаловать,  коллеги,  я  главный  врач  больницы.  Зовут  меня  Вера  Павловна.  Опыта  вам  не  занимать,  так  что  прошу  приступить  сразу  к  работе.  Отдыхать  будем  позже.   Как  у  нас  всё  устроено  вам  расскажет  главная  медсестра.  Если  будут  ещё  вопросы - прошу  ко  мне,  найдёте  меня  в  приёмном  покое, -  говорила  она  отрывисто,  будто  отдавала  приказы.

-  Не  повезло  нам, - буркнул  наш  хирург  Павел  Иванович, - ни  тебе  красной  дорожки,  ни  банкета.  Кто  же  так  встречает?  Дикие  люди.  Да,  неприятная  особа,  она  тебе  нравится? - он  повернулся  ко  мне.

-  Мне  не  нравятся  такие  лица, - ответил  я.
-  Какие?
-  Холодные.

В  Москве,  Новосибирске,  Владивостоке  среди  кафешек  молодых  людей   в  пиджаках  оверсайз,  такие  рассказы,  как  "сын  выполз  из  подвала  за  водой  и  не  вернулся"  или  "поднимаю  голову,  вижу,  муж  прикрыл  дочь  собой,  его  убило,  а  она  до  подвала  успела  добежать",  звучат  трагически.  А  здесь... здесь  это  просто  рассказ.  Такой  же,  как  у  всех.  Не  страшнее  и  не  радостней,  чем  у  каждого.  Впрочем,  здесь  и  политику  не  обсуждают:  "кто  виноват" никому  либо  не  известно,  либо  уже  не  важно.  Есть  еще  одно  "но":  ненароком  может  оказаться,  что  тот,  с  кем  ты  разговариваешь,  и  есть  виновный.

Недалеко,  в  Мариуполе,  ещё  шли  бои,  а  в  городке,  где  мы  жили  и  работали,  белые  и  розовые  облака  цветущих  фруктовых  садов,  нарциссы,  как  сорняки,  прут  из  всех  трещин  в  асфальте,  сельхозработы  и  раскатанная  в  пыль  военными  и  невоенными  машинами  площадь  перед  кирпичной  двухэтажкой  районной  больницы.  В  здании  70-х  или  80-х  годов  прошлого  века  почему-то  не  предусмотрели  лифт  между  приёмным  покоем  на  первом  этаже  и  хирургическим  отделением  на  втором.  Ни  одна  власть  так  и  не исправила  эту  оплошность.  Не  знаю,  как  они  жили  без  лифта  все  прошлые  годы,  но  в  этом  мае,  когда  пациенты  повалили  в  приёмник  пачками,  да  на  вертолётах,  и  всё  без  ног  или  с  собственным  кишечником  в  руках,  проблема,  как  говорится,  обострилась.  Сотни  поднятий  и  спусков  тел  на  ручных  носилках  порядочно  обтрепали  об  шершавые  стены  узкого  лестничного  пролёта  костяшки  рук  медиков.

Больница  притягивала  военных  и  гражданских  людей,  как  туристическое  бюро.  Там  узнавали,  где,  кто,  когда  и  как,  а  также  мылись,  кормились  и  одевались  многие  люди.  А  местные  жители,  как  в  параллельной  реальности,  исправно  водили  детей  на  осмотры  и  даже  стояли  в  очереди  в  регистратуру.  Ночью  в  приемник  могла  приехать  свадебная  "пьяная  драка",  от  которой  на  фоне  всего  происходящего  веяло  таким  миром,  что  казалось,  это  сон  в  майскую  ночь.

В  первый  день  меня  поразил  жуткий  запах  в  хирургическом  отделении.  Все  "мирные",  которых  привезли  из  подвалов,  имели  обширные  нарушения  "трофики"  в  мягких  тканях  нижних  конечностей.  Долгие  недели  сидения  в  мокром  и  холодном  помещении,  обезвоживание  и  истощение,  так  называемая  окопная  болезнь,  когда  ноги  всё  время  в  обуви  при  плюсовой  температуре  и  влажности  –  всё  это  вместе  сделало  своё  дело.  Часто  привозили  "мирных",  подстреленных  в  ноги,  когда  они  за  водой,  например,  выползали  или  в  магазин.  Тут  уж  точно  гангрена.  На  следующий  день  гниющие  ноги  всем  ампутировали.  Запах  стих  немного,  но  огромный,  до  верха  окна  курган  из  обуви  от  ампутаций  в  конце  коридора  стал  ещё  выше... Потом  я  видел,  как  особо  расторопные  люди  рыли  этот  курган  в  надежде  отыскать  ботинки.  Увы,  там  не  оказывалось  пары.

Ротация  пациентов  была  феноменальной.  Привезли,  кровь  остановили,  ампутировали  или  дыхание  восстановили,  и  прощай.  Только  тапок  ему  нашли  на  оставшуюся  ногу,  только  ювелирно,  чтобы  не  замочить  перевязку,  отмыли  его  от  земли  и  мазута  губкой  для  посуды,  жёсткой  её  стороной,  –  на  следующий  день  приходишь  с  грандиозными  планами  к  нему  в  палату,  а  койка  уже  застелена  и  ждёт  следующего  страдальца.  К  сожалению,  часто  оказывалось,  что  пациент  умер  –  "И  это  после  всего,  что  мы  сделали,  чтобы  он  жил?!"  В  глазах  друг  друга  мы  читали  настоящую  боль.  Но  на  словах  только  вздыхали,  мол,  "опять!"

Перед  особыми  боями  срочно  освобождали  всё  отделение  целиком.  Машины,  вертолеты,  носилки.  Донецк,  Ростов-на-Дону,  ещё  какие-то  больничные  веси.  Всех  куда-то  отправляли.  Среди  медперсонала  начиналось  напряженное  ожидание:  "Ну  что?  Что  там  пишут?  Уже  взяли?"  Экраны  телефонов  пестрят  новостями,  у  каждого  свой  читаемый  телеграмм-канал,  хотя  все  понимают,  что  это  несерьезно,  что  самый  верный  источник  –  это  первый  "борт"  с  трехсотым,  но  каждому  хочется  оказаться  хоть  как-то  подготовленным.

 Раненные  поступали  каждый  день,  иногда  драматично.  Бойцы,  все  в  крови  и  земле,  вбегали  в  приёмник,  неся  на  руках  своего  командира,  который  подорвался  на  мине.  Они  матом  кричали,  что  если  его  потеряют,  то  пиши  пропало  им  всем,  а  потом  неожиданно  тихо  и  тяжело  сидели  в  коридоре,  ожидая,  когда  мы  определятся  с  судьбой  их  товарища  – умер  или  не  время  ещё  ему  умирать.

Теперь  массовые  убийства  никого  не  волнуют.  Возникает  привыкание.   Плевать  на  манёвры  времени.  Поезда  с  горячими  самоварами,  в  конце  концов,  ещё  ходят.  И  лодочку с  удильщиком  на  реке  можно  встретить.  И  от  реки  нет-нет,  да  потянет  мятой.  Не  всё  потеряно,  голос  ещё  может  прорезаться.  Это  происходит  всегда  неожиданно.  Для  себя  и  для  окружающих.  Испуг  с  восторгом  пополам.    На  чердаках  накоплены  тонны  хлама.  Однако  из  хлама  такие  раритеты  выглядывают!  Точно  лики  святых  из-под  штукатурки.   Жар  порождает  блёклые  безжизненные  образы,  и  теперь  акварель  главная  краска.  Если  мы  долго-долго  не  призываем  любовь,  любовь  обрушивается  на  нас  сама,  как  летний  дождь.  И  глаза  блестят...