Кумуш

Маргилан затих, укутанный прохладой сиреневых сумерек, но в девичьих покоях дома почтенного Мирзакарима-ака время словно остановилось, превратившись в тягучую, невыносимую истому.
Кумуш сидела перед старинным зеркалом, тяжелая рама которого помнила еще молодость её матери. В комнате пахло сушеным базиликом и дорогой парчой, но этот аромат роскоши душил её, как дым от сырых дров. Завтра её жизнь будет безвозвратно отдана чужому человеку — ташкентцу по имени Отабек, чьего лица она никогда не видела, чей голос не тревожил её девичьих снов. Воля родителей была священна, закон шариата — непреклонен, но как объяснить сердцу, что оно больше не принадлежит ей самой? Она покорно склонила голову, и длинные, густые ресницы бросили глубокую тень на её бледные, словно точеные из слоновой кости, щеки. В этих опущенных глазах, похожих на два глубоких маргиланских омута, застыла немая мольба.
Тонкие, трепетные пальцы Кумуш коснулись тяжелой свадебной серьги, украшенной крупным яхонтом и жемчугом. Камни холодили кожу, напоминая о богатстве жениха, но для неё они были лишь звеньями золотой цепи. В это мгновение её мысли улетели далеко назад, к той случайной, мимолетной встрече у арыка. Перед взором Кумуш с мучительной отчетливостью возник облик прекрасного незнакомца — его благородный взгляд, гордая осанка и та легкая, едва заметная грусть, с которой он посмотрел на нее. Она любила его — тайно, безнадежно, свято. Любила призрака, чье имя даже не могла произнести вслух.
Она взглянула в потускневшую медь зеркала. Отражение ловило её хрупкий профиль, окутанный тяжелым золотым сиянием халата, сотканого кокандскими мастерами. Кумуш казалась себе чужой в этом чудном наряде. Другое зеркало, повернутое к ней спиной, словно безмолвно вторило её страху перед неизвестностью брачной ночи.
— За что ты наказываешь меня, судьба? — беззвучно шептали её губы, пока пальцы судорожно сжимали холодный металл украшения. — Зачем открыла мне глаза на любовь, если теперь я должна ослепнуть в доме чужака?
Она не знала, она даже не смела помыслить, что этот «чужак», этот далекий и пугающий Отабек, в этот самый час точно так же томится в мужской половине дома, сгорая от любви к ней — к своей маргиланской нимфе. Завеса тайны еще плотно укрывала их общее будущее, и Кумуш оставалось лишь безмолвно плакать перед зеркалом, не подозревая, что через несколько минут оно отразит её величайшее счастье.