Ключ к недалёкому прошлому

   Читать я не любил с детства. Мои родители интереса к книгам не проявляли, поэтому и я к ним был равнодушен, знакомился только с тем, что включала в себя школьная программа, а всех этих умников, что были без ума от чтения романов, называл всезнайками и снобами. Но через годы и жизненные неудачи, которые с лихвой свалились на моём пути, что-то щёлкнуло в моей пустой голове, и я неожиданно пристрастился к чтению. А когда пристрастился, понял, что потерял главное, и это главное – знания о жизни, которые из книг то и можно было почерпнуть.

Для чтения я выбирал сначала лёгкие приключенческие рассказы, потом появилось желание погрузиться в серьёзные книги, описывающие жизнь людей, их взаимоотношения, проблемы и страсти. Потом стал читать труды современных философов и даже древних, и тут я, будто проснулся: передо мной упала пелена моего личного снобизма. Она-то и подтолкнула меня по-другому посмотреть на любителей книг, которых я презирал в детстве и юности. Я стал покупать книги и бывать в библиотеках.

Однажды, будучи в читальном зале одной из библиотек города М. я наткнулся на книгу, имя автора которой ввергло меня чуть ли не ступор. Это была женщина, я знал её. Знал в детстве. Жил я тогда с родителями в другом городе, там же обитала и она, в то время ей было уже за шестьдесят. Я часто видел её, особенно тогда, когда бывал в гостях у своей двоюродной тёти,  эта дама проживала рядом, в соседней квартире, но тётка моя почему-то ненавидела её, ненавидел её и я.

Перелистывая книгу, я всё больше погружался в детские воспоминания и чем больше погружался, тем больше чувствовал, как краснеет не только моё лицо, но и моя душа. Краснеет от стыда за те поступки, которые от ненависти к этой даме я творил тогда со своим младшим двоюродным братом, подбивая его на эти безобразия (мне в то время было десять лет, ему семь).

Дама писала книги, я и семья тёти знали об этом. В своих разговорах мы часто смеялись над ней и называли глупой, – нам всем хотелась унизить её, показать, что это она ничтожество, а не мы.
Татьяна Евгеньевна жила одна в квартире, много читала и много писала. К тому времени у неё уже были изданы книги, об этом я узнал, когда однажды стал свидетелем доставки к её дому очередного тиража. В это время я находился во дворе с братом, и мы видели, как упаковки с книгами из машины перекочевали на скамейку, а потом в её квартиру. Тогда-то на упаковках я и прочёл название книги, которую держал сейчас в руках.

Неприятные воспоминания, упрятанные в самые дальние уголки моей памяти, которые я старался не ворошить, но которые всплыли сейчас с предательской точностью, всколыхнули мою совесть. В читальном зале я пробыл до закрытия библиотеки, ушёл в гостиницу с вздёрнутыми чувствами. Ночью долго не мог уснуть, перебирал в памяти все те дерзости, которые мы творили тогда с единственной целью – спровоцировать её на конфликт, – на это нас настраивала тётка: ей хотелось вывести её из себя и посмотреть, что с ней будет.

Писательница, кроме своих книг, любила животных и любила цветы, бездомных животных она подкармливала, цветы выращивала в палисаднике.  С наступлением весны она брала садовые инструменты и выходила туда, чтобы убрать оставшийся с осени мусор. Почистив землю, она осторожно вскапывала её вокруг многолетних цветов и подсаживала новые сорта, которые покупала на рынке. Она ухаживала за растениями всё лето до поздней осени: пропалывала клумбы, рыхлила землю, в жаркую погоду поливала растения, таская воду с третьего этажа в маленьких ведёрках. Мы наблюдали за ней и смеялись, выжидая подходящий момент, чтобы в её любимом палисаднике сделать какую-нибудь гадость.

Первыми весной расцветали тюльпаны. Жёлтые, насыщенно-красные, просто красные с оранжево-махровой каймой и поздние малиновые они были прекрасны. Их расцветало великое множество. Эти хрупкие цветы на тонких стеблях с крупными зелёными листьями в их нижней части, неизменно привлекали внимание прохожих. Но однажды утром в палисадник неожиданно ворвалась чужая мадам. Оборвав почти все тюльпаны, с букетом в руках она покинула маленький садик также нагло и неожиданно, как и появилась. Писательница конечно расстроилась, – мы это заметили, – но не отчаялась: подрыхлив землю, она затушевала следы воровки, поправила оборванные растения и продолжала также трепетно ухаживать за своими любимцами.

Ещё большее восхищение у прохожих вызывали расцветающие вслед за тюльпанами пионы. Когда набегал лёгкий ветер, всё это пионовое великолепие – от тёмно-розовых, белых и цвета красного с фиолетовым – устраивало изящные поклоны соцветий, создавая тем самым пленительную атмосферу красоты и природной музыки.

В один из июльских дней, когда уже цвели флоксы, писательница ушла в город на прогулку, – мы ждали этого момента. А флоксы у неё в тот год выдались особенные, больше таких не было никогда. Крупные шапки их бледно-фиолетовых соцветий с бордовой сердцевинкой, привлекавшие нас с братом особенно, были похожи на небольшие детские шляпки. По вечерам после заката солнца они издавали едва уловимый тонкий запах, иногда пьянящий, иногда обволакивающий. Но мы не любили эти цветы, впрочем, как и всё, что росло в палисаднике, всё это раздражало нас.
После ухода писательницы мы забрались в палисадник и, зажимая шапки соцветий между пальцами, с наслаждением отодрали их от стеблей, несколько цветков с корнем вырвал лично я и тут же бросил. Ещё раньше, дней пять назад, мы оборвали жёлтые лилии и также разбросали их лепестки рядом.

В тот день, когда мы оборвали лилии, она ничего не сказала ни тёте, ни нам, она только собрала эти лепестки и положила их около тёткиной входной двери, как доказательство того, чего мы натворили. Теперь я понимаю, почему она так сделала и почему не захотела выяснять отношения с тётей – потому что, зная её скандальный характер, не хотела вступать с ней в контакт, потому что не хотела принимать тот яд, который та могла вылить на неё.

С флоксами дело приняло другой оборот. Когда Татьяна Евгеньевна вернулась с прогулки, она прошла в палисадник и, увидев оборванные цветы, остолбенела. Она долго смотрела на то, что мы наделали, потом кинулась к клумбам и в отчаянии оборвала все оставшиеся цветы. Все до единого. Она сложила их в кучку и, сцепив руки на груди, долго стояла возле погибающих соцветий, безучастно, будто в ступоре, наблюдая за тем, как они умирали. Потом, понурив голову, ушла домой. Мы всё видели, спрятавшись заранее в кустах школьной ограды, и мы ликовали: наша цель была достигнута, ей было плохо.
Вскоре мои родители вместе со мной и моей сестрой уехали из этого города. Накануне отъезда я узнал, что мама из-за чего-то разошлась во взглядах со своей сестрой, моей тётей, и жить с ней рядом не захотела. Их отношения разладились, и впоследствии их между собой они не поддерживали. Так наши семьи и разминулись.

В библиотеке я пробыл до закрытия. Вечером наскоро поужинал в кафе и, сделав кое-какие записи в номере гостиницы относительно моего дела, с которым приехал в этот город, решил пораньше лечь спать. Но не ту-то было: этой ночью я долго не мог уснуть. В моём воображении снова появилась книга писательницы с рассказами, некоторые из которых я успел прочитать, впечатлила меня и её фотография на втором листе книги. Я смотрел на фото и думал: «Какой же я был дуралей, что обижал эту женщину, откуда взялась во мне эта злость к ней?». Мне сделалось ужасно стыдно за все те деяния, которые мы с братом творили тогда, и тут же на ум пришла мысль разыскать её и попросить прощения, хотя я не знал, живёт ли она теперь в этом городе. Но эта мысль крепко засела в моей голове, я подумал: «А почему бы и нет, заодно навещу семью тёти с братьями и сделаю всё для восстановления наших прерванных отношений». Утром на железнодорожном вокзале купил билет, на развале ларька приобрёл пару журналов и в полдень сел в поезд.

Скорый мчал на восток. За окнами мелькали леса, поля, города, деревни, опоры линий электропередач, но я не замечал ничего, я снова вспоминал и снова думал. Теперь в моих воспоминаниях пробегали страницы моей собственной жизни. «Что было больше за мои прожитые тридцать лет, – потерь или приобретений? – думал я. - Наверное потерь, и самая главная из них – потеря личной семьи». На ум пришла цитата Эриха Фромма*: «Если человек испытывает любовь по принципу обладания, то это означает, что он стремится лишить свободы объект своей любви и держать его под контролем. Такая любовь не дарует жизнь, а подавляет, губит, душит, убивает её». Не знаю, кто из нас за четыре года нашей совместной жизни больше душил свободу друг друга, – я или моя жена, – но определённо мы с ней что-то не поняли ни в жизни, ни друг в друге, и не захотели понять. Наоборот, обострили свои отношения до неуправляемых конфликтов, разрешить которые не стремились.

Взаимопонимания в разговорах мы не находили, споры всегда заканчивались ссорой, но не поиском выхода из него. Как выяснилось потом, и ценности у нас, включая финансовые, были разные, да и помощь друг другу в трудные моменты отсутствовала. Думаю, мы не только не знали жизни, вернее не были подготовлены к ней, но и витали в облаках, не предвидя последствий при принятии того или иного решения. Наш разум срабатывал после свершившегося действия, бежал, что называется, впереди паровоза. Мы жили в иллюзиях по отношению к себе и самой жизни, а реальность оказалась далека от идеала, нарисованного при вступлении в брак.

Сначала всё было вроде бы хорошо, но при первых же трудностях возникло отчаянное непонимание между нами, особенно это стало ясно, когда я потерял стабильно-неплохой доход. Денег стало не хватать на самое необходимое, косяком пошли противоречия, о взаимной поддержке не было и речи. В итоге наш союз разбился вдребезги, как волна разбивается об острые скалы во время шторма. Одно было хорошо: нам хватило ума пока не заводить детей: трудно представить, что было бы с ними, с их неокрепшей психикой, будь они у нас.

По истечению суток я прибыл в тот город, где родился и жил в детстве. Всё было знакомо, и в то же время в нём произошли изменения: мне показалось, улицы сузились в размерах, а город стал ещё зеленее, - «Наверное, деревья подросли», - подумал я.

Я подошёл к дому и остановился у знакомого палисадника, – до боли знакомого. Я ожидал увидеть всё то же великолепие, которое царило в нём  тогда, в прошлом, но его вид поразил меня: он был неухожен. Вокруг него по периметру произрастали некогда пышные, а сейчас ободранные кустарники, в самом палисаднике густела высокая трава вперемежку с редкими цветками жёлтой календулы.
Подойдя к домофонной двери, я позвонил в квартиру номер восемь, где жила тётя с семьёй, но ответа не последовало. Звонил ещё – результат тот же. Тогда с трепетом и тревогой нажал кнопку квартиры номер семь, где жила писательница.
- Слушаю, - ответил женский голос.
Я узнал этот голос, это была она.
- Татьяна Евгеньевна, здравствуйте! Можно к вам? Это я – Вадим… помните, в детстве я приходил в восьмую квартиру к тёте?
- А, Вадик, - послышался голос и тут же умолк. Через мгновение: - Ты откуда и почему звонишь ко мне? А впрочем, проходи, - и она нажала кнопку домофона.

Я поднялся на третий этаж, подошёл к двери с номером семь, – она была уже приоткрыта, Татьяна Евгеньевна стояла в прихожей. Я вошёл, она посторонилась и жестом пригласила пройти в комнату, – в комнате указала на кресло, сама селу у компьютера напротив. В глаза сразу бросилась её небольшая библиотека, цветы на подоконнике, старая несовременная мебель и вместе с тем особенный, тёплый уют.

Сама она за то время, что я не видел её, изменилась мало: всё те же пышные волосы с уже густой сединой и та же добрая улыбка на лице.
Многие люди к старости меняются так, что их почти не узнать, но её старость не портила: она была узнаваема. Вспомнилась фраза: «Каждый человек с возрастом получает то лицо, которого достоин».
- Каким ты стал взрослым, Вадик! – сказала она. – Подожди минутку, я сейчас чайник поставлю. – Она вышла на кухню, а когда вернулась, спросила: - Так что привело тебя ко мне?
- Татьяна Евгеньевна, - смутившись, проговорил я, - вы разве не помните, что мы с братом творили в палисаднике, за которым вы ухаживали?
Она посмотрела на меня и с той же улыбкой сказала:
- Отчего же не помню, – помню, и даже очень хорошо помню.
Я ещё больше смутился и проговорил:
- Я… я приехал за тем, чтобы попросить у вас прощения.
Она как-то притихла, взгляд её затуманился, и мне показалось, что задрожал её подбородок.
- Не ожидала, - сказала она. – Но почему ты принял это решение, что заставило тебя сделать это?
- Татьяна Евгеньевна, можно сначала спрошу, – где находится тётя с семьёй, почему мне никто не ответил в домофон, – я ведь сначала им позвонил.
- Их квартира пуста. Её муж со старшим сыном уехал работать на север, а она с младшим, - тут она глянула на меня, и я подумал: - «Наверное, вспомнила Витюшку, который безобразничал вместе со мной». – А она с младшим перебралась к своим родственникам в город С., –  это почти рядом.
- Да-да, - сказал я, - этот город я знаю.
- Так что же заставило тебя прийти ко мне? – снова спросила она.

И я рассказал, как в городе М., будучи в одной из библиотек, мне в руки попала её авторская книга, ещё о том, какие перипетии пришлось пережить в браке с женой. Сказал и о разводе, но главное – поделился тем, что полюбил книги.
- Хорошие книги надо любить, - сказала она, – в них через человеческий опыт отображается весь мир, и ты, кажется, понял это. Через горе, восторг и страхи, показанные в произведениях, мы получаем некую тренировку эмоций, которая помогает легче преодолевать похожие собственные чувства, легче выдерживать напряжения и даже жизненные риски. Ведь жизнь устроена так, что в ней нет черновиков, – всё пишется сразу и набело, исправить ничего нельзя. Знания, которые дают книги, могут подсказать, как найти выход из трудной ситуации, а ещё лучше, – как найти способ не попасть в неё. Если бы ты с детства читал книги, может, не было бы проблем с моим палисадником (тут она снова улыбнулась), возможно, не было бы проблем и с твоей женитьбой.

Я слушал эту мудрую женщину и в сотый раз повторял, каким же убожеством я был в детстве, сколько злости кипело во мне, выплёскиваемой в бесчинства в её маленьком садике! И тут в голову пришла мысль – помочь с его уборкой, наверняка ей было трудно сделать это самой.
- Татьяна Евгеньевна, - спросил я, - у вас есть какой-нибудь большой старый халат?
- А зачем он тебе?
- Хочу сделать уборку в вашем маленьком садике.
- Халат найдётся, - сказала она, - но не нужно. Я тут недавно приболела и немного запустила его, но сейчас всё нормально, управлюсь сама.
- Нет-нет, позвольте мне, – прошу вас.
- Ну, хорошо, коли настаиваешь.

С палисадником я разделался за полчаса: убрал сорняки, подрезал давно отцветшие ирисы и пионы, почистил землю. Она была рядом и смотрела, как ловко я всё управил. Закончив, мы поднялись в квартиру, она напоследок напоила меня чаем и спросила, что я намерен сейчас предпринять.
- Поеду в С., сказал я, - найду тётю, узнаю, как она живёт и поговорю с ней, потом вернусь к себе домой и попробую наладить контакт с женой, попытаемся понять друг друга, может, не всё ещё потеряно.
Кивнув головой, Татьяна Евгеньевна сказала:
- Ты молод, Вадик, и у тебя всё ещё впереди, только помни: главное в жизни – это семья, сначала та, в которой человек родился, потом та, которую он создал. Если всё будет хорошо в семье, значит, всё будет хорошо и в жизни.
На этих словах мы простились. Я вышел на улицу, в руках у меня была книга с её дарственной надписью, – такая же, какую я просматривал в читальном зале библиотеки города М.

Эта книга стала своеобразным ключом, открывшим дверцу в моё недалёкое прошлое. Эта книга позволила осознать преподнесённые жизнью уроки и восстановить связь между прошлым и настоящим.

* Эрих Фромм (1900-1980) – немецкий социолог, философ, социальный психолог, психоаналитик.

Октябрь 2026 г.