От Арбузова до Богомолова

Спектакль «Таня»: анатомия растворения.  Театре на Малой Бронной

С пьесой Арбузова я знакома целую жизнь. Для меня, как и для многих, Таня всегда была существом исключительным, почти неземным — той самой самоотверженной женщиной, которая приносит себя в жертву ради любви. В молодости я находила в ней что-то родственное, но с годами, как и положено, приходит переосмысление. Поэтому на премьеру Константина Богомолова в Театр на Малой Бронной я шла не за ностальгией. Я шла посмотреть, как режиссёр препарирует эту пронзительную советскую историю.

Первое, что встречает зрителя — это не сцена, а полноценный телевизионный ПТС на выезде. Огромный фронтальный экран, портальные видеопанели, две работающие камеры и два оператора, которые бесшумно скользят по планшету. Весь первый акт — это черно-белая, графичная видеопроекция. Режиссер видеоряда и операторы делают колоссальную работу: они компонуют кадры, дают нам сверхкрупные планы — движение губ, микродвижение глаз, почти полное отсутствие мимики. Богомолов лишает актеров права на театральный надрыв. Все эмоции стерты с лиц, всё вынесено на общий, монотонный, стерильный план.

В центре этого визуального аскетизма — Таня (Анна Патокина). Она стоит слева у портала за фортепиано. И она играет сама. Это не фонограмма, это живая, нервная нить звука, которая прошивает спектакль.

Спектакль идет без антракта, около 90 минут, на одном долгом дыхании. Богомолов сохранил текст Арбузова, и это радует. Но он лишил его привычной мелодраматической интонации. Эта «Таня» — монотонна. В ней нет лишних движений, нет суеты. Есть только внутреннее содержание, которое пульсирует под кожей. Признаюсь, люди уходили. Я видела спины в полумраке — они не понимали этой вязкости, этой намеренной скуки. Мне же эта монотонность дала возможность провалиться в глубину. Текст считывался не на уровне сантиментов, а на уровне холодного, почти физиологического осознания поступков.

И юмор в этой вязкости тоже есть. Зал реагировал — где-то прорывался смех, в конце звучали ободряющие аплодисменты. Но это не было «браво» в голос, никто не кричал из зала, и я не стала. Этот спектакль не провоцирует на эмоциональный выплеск. Он создан для того, чтобы человек остался наедине с экраном и собственным затылком, чтобы задумался.

Задумался над самым искренним и сокровенным, что есть в нас. Над взаимоотношениями с самыми близкими. Богомоловская Таня — это не просто жертва. Это тихое, тотальное предательство. Предательство себя ради другого, которое оборачивается ледяным предательством этого другого. Это история о том, как любовь выжигает всё вокруг, оставляя после себя выжженную землю и измену как единственный способ почувствовать себя живым.

И здесь Богомолов гениально работает с текстом. В спектакле настойчиво, как заклинание, звучит и повторяется слово «курносая». В начале это еще звучит как детская, счастливая дразнилка из прошлого — та самая реплика Тани, смотрящей на портрет соперницы в газете: «Курносая! За здоровье курносых!». Но к финалу это слово теряет свою милую неправильность и обретает пугающий, почти некротический смысл. «Значит, все в конце концов стали курносыми», — звучит в пустоту. Это формула полного растворения. Богомолов лишает героиню ее лица, ее уникальности. Она признает, что Герман, Шаманова, их ребенок и она сама теперь — одна безликая, скомканная порода. Ее индивидуальность стерта, ее профиль принесен в жертву общему быту. Она стала частью этой безликой массы, потеряв свой собственный нос, свой характер, свою боль.

Но главным камертоном этого ледяного пространства становится голос самого режиссера. В гулкой тишине, поверх черно-белой картинки, начинает звучать бархатный мужской баритон. Это Константин Богомолов читает свои собственные стихи. Его интонация — тихая, спокойная, абсолютно верная. Его голос не утешает. Он работает как молоток, медленно вбивающий гвозди в бетонную стену.

В самом финале, когда свет почти гаснет, его слова звучат как приговор и как освобождение: «Я осталась с собой. Нас осталось двое. Я осталась с собой». После тотального растворения в муже, после потери своего «курносого» лица, после измены и предательства — это единственный возможный выход. Это не одиночество. Это обретение себя заново в пустом пространстве.

Музыка, которая звучит в спектакле, подчеркивает этот холод. В программке указаны композиторы Валерий Васюков и Даниил Орлов. Звуковой ряд здесь — еще одна камера, которая заглядывает под кожу.

Я вышла из зала с тяжелым сердцем, но абсолютно ясной головой. Богомолов снял с «Тани» всю советскую пыль, всю сахарную вату жертвенности. Он оставил голый каркас отношений, в которых один человек методично уничтожает другого из самых, как ему кажется, светлых побуждений. И это, пожалуй, самое честное, что можно было сделать с этой пьесой сегодня. Актёры, которых я вчера не знала по именам, теперь впечатались в память именно этими крупными планами — их закрытыми лицами, за которыми бушует тихая катастрофа. И теперь я понимаю, почему на сцене не было ни меди, ни серебра, ни теплых камней. Там был только холодный, безжалостный свет софитов, препарирующий души.