Автобиографическая статья. Андрей Рублёв

Автобиографическая статья Андрея Рублёва (1360–1428), написанная от его имени

О себе самом
Имя моё — Андрей Рублёв. Год рождения моего никто не записал, ибо не для летописи я родился, а для труда. Полагают, что около 1360 года. Прозвище же моё, Рублёв, идёт, может статься, от отца, что был ремесленником-рубльщиком, а может, от местечка, откуда род наш вышел — точного ответа у меня нет, да и не искал я его. Мы, иноки, не держимся за имена: имя легко, а дело — тяжело и вечно.

Мир сей я увидел в годы страшные: полстолетия после «великой замятни» и моров, когда Русь лежала, истомлённая усобицами и ордой. Быть может, потому и влекло меня от слов к образу: слово часто бывает острою секирой, а образ — тихим огоньком, что греет, а не жжёт.

Иноческий путь
В юности принял я постриг в обители Преподобного Сергия Радонежского — или около той обители, как повествуют предания. Сам Сергий до моей иноческой жизни не дожил, но дух его, «жизни во Христе» ищущий и мир сей отвергающий без гнева, по мне пробежал огнём. Ученики его, Никон и другие, стали и моими духовными отцами. Принял я имя в честь апостола Андрея Первозванного — первого, кто назвал Христа Словом воплощённым, и это было мне указанием пути.

Жизнь моя — жизнь не от обеда к обеду, а от поста к молитве, и труд мой — писание икон — был продолжением молитвы. Ибо у нас не говорят «нарисовал образ» — говорят «написал», как пишут книгу. Каждая иконописная доска — это страница, а золото фона — не украшение, но указание: свет сей — неземной.

Мои труды и соучастники
Господь послал мне в жизни труда много и товарищей, которых я чтил более себя.

В конце четырнадцатого столетия, при князе Василии Дмитриевиче, участвовал я вместе с Феофаном Греком, мужем дивным разумом и живописанием, в убранстве храма Благовещения в Москве. Видел я, как он работает: быстро, дерзко, будто живопись у него в крови. У него научился я не бояться широкого движения кисти, но моё всегда шло мягче его: он — гроза, я — тихий дождь.

В лето 1408-го, вместе со старшим моим другом Даниилом Чёрным, писал я фрески и иконы для Успенского собора во Владимире — собора, что стоял уже более века, обновлённый Андреем Боголюбским. Страшный суд изображали мы, а в первом ряду — святых мужей и жён в рост. Даниил был старше и глубже меня в смирении; мы работали как два брата: он — тень, я — свет, и оба — одно.

В 1420-х годах писал я иконы для иконостаса Троицкого собора Троице-Сергиева монастыря — тот собор, что был возведён над ракою Преподобного Сергия Никоном Радонежским. Там писался образ, что с той поры зовётся «Троица» и стал, как я слыхал, известен по всей Руси и в дальних землях. Кровавая жертва на нём есть, но тени нет: у стола с Авраамом сидят три ангела в тихом согласии, и чаша на трапезе — не боевая, а причастная. Вся суть моего живописания в этой иконе: три лица как единое, согласие вместо спора, любовь вместо страха.

В третье десятилетие пятнадцатого века, при князе Владимире Андреевиче Серпуховском, писал я для Успенского собора на Городке в Звенигороде иконы «Спас» и «Архангел Михаил» — те, что ныне зовутся звенигородским чином. Лицо Спаса в них тихое, без суровости: я хотел, чтобы молящийся видел не судью, но друга и спасителя. Ибо Господь не устрашает — Он призывает.

Был и храм Спаса в Спасо-Андрониковом монастыре в Москве, что возведён в те годы; расписан он, по преданию, мною и Даниилом Чёрным. Обитель та стала моим последним пристанищем: её стены, её тихие кельи, её братья — всё это было мне как родной дом.

О мастерстве и духе
В писании иконы главное, полагаю, не техника, а состояние сердца. Кто пишет в злобе — тот и образ злобный сделает. Кто пишет с гневом — тот его распространит. А кто пишет в тишине, от поста и молитвы, — тот и лучи от иконы пустит тихие, но долгие.

Я не стремился к правдоподобию телесному: одежды и лица в моих иконах не таковы, как на земле, — они как будто из света сотканы, тонкие, вытянутые, лишённые тяжести. Ибо икона — не портрет и не хроника, а окно в иной мир; и если стекло оконное мутно, то кто сквозь него что-нибудь увидит?

О конце и уходе
В лето 1428-го (а иные летописи указывают и на 1430-е) отошёл я от телесной жизни и был погребён в Спасо-Андрониковом монастыре, близ Москвы, у стен собора Спаса Нерукотворного. Так закончился мой труд — и в нём же, полагаю, не окончился вовсе: иконы мои остались, и в них та же тишина, тот же свет, что я старался вложить в каждую линию.

Мои письма, как говорят потомки, стали после смерти «писанием живым», по которому другие живописцы стали учиться. И это мне любопытно, и я этому радуюсь, ибо не для себя писал, а для Церкви и для многих.

Что о мне помнят
Меня называют великим русским иконописцем, а образ «Троица» — образцом всего древнерусского искусного писания. Меня прославили в лике святых в конце двадцатого столетия, и ныне моё имя стоит среди имён русских подвижников веры. Но я скажу тебе просто: я был монахом, что писал иконы. Остальное — от тех, кто увидел в моих образах то, чего я, может быть, и не заметил сам.

А тебе, читатель сей строки, — тихое пожелание: когда будешь смотреть на икону, не спеши. Постой перед ней. И, может быть, как я, услышишь тишину, в которой свет не спешит и не требует от тебя ничего — только чтобы ты посмотрел.