Автобиографическая статья. Франсуа Рабле

Автобиографическая статья Франсуа Рабле (1494–1553), написанная от его имени

О себе, о котором столько болтают
Меня зовут Франсуа Рабле. Год рождения моего — полторы тысячи девяносто четвёртый, если верить молве, а молва, как известно, пьёт вино раньше, чем его разливают. Родился я близ Шинона, в Турени, крае виноградников и хорошего вкуса, что, полагаю, на меня и повлияло более, чем все университеты вместе взятые. Отец мой был человеком положительным — аптекарем или стряпчим, источник путается, а я не мешаю ему путаться: хорошие мужья не спрашивают жену о её прошлом, хорошие биографы не спрашивают род о его скуке.

Мне приписывают профессии — перечисляют, как receipts в кассовой книге: писатель, редактор, врач, богослов, монах, филолог, математик, сатирик. Всё это правда, а потому и ложь. Я был одним человеком, который жил, а жить — значит быть всем сразу, что нужно на текущий момент.

Монашеский путь
В молодости принял я постриг у францисканцев в Фонтене-ле-Комт. Не из пылкой веры, а потому, что молодость ищет хоть какую-то стену, о которую можно опереться, а стены в те времена принято было искать в монастырях. Там я занялся греческим — делом, которое в те дни считалось почти что колдовством, а по нынешним меркам и есть: читать древних на их языке — это всё равно что разговаривать с мёртвыми, а мёртвые, как известно, говорят только правду.

У францисканцев пробыл я недолго. Они не любили учёность, а я не любил невежество — и на этом наша дружба закончилась. Приютили меня бенедиктинцы, братья более сносные, за что я благодарен им и сегодня, хотя благодарность, как и вино, нельзя долго хранить в закрытом сосуде.

Учение и медицина
Затем я оставил рясу — не порвав с верой, но порвав со скукой, которая в рясе есть постыдное занятие. Вступил я в Монпелье и изучал медицину, и медицина моя была истинная и буквальная: я разбирал трупы, то есть анатомию с мёртвыми, что тогда было делом смелым и требовало не малой духа. Медицина научила меня не только лечить людей, но и понимать их: человек — это машина из желчи, крови и рифмы, и неисправима она только тем же средством — желчью, кровью и рифмой.

Позднее я состоял врачом у кардинала Жана дю Белле, человека мудрого, учёного и умеющего выпить в company, что для кардинала есть большое достоинство. Путешествовал я с ним в Рим — дважды или трижды, путаница снова неизбежна, — и видел тот город, о котором Гёте потом напишет, что «все дороги ведут в Рим», а я бы добавил: «и все дороги из него — в кабаки».

Мои книги
А теперь — о том, ради чего вы, полагаю, и читаете.

Мой главный труд — повествование о великанах Гаркантюа и Пантагрюэле. Первую книгу, про Пантагрюэля, я выпустил в тысяча пятьсот тридцать втором году под именем Алькофрибас Назье — анаграммой моего собственного, чтобы защищать себя от инквизиции, которая тогда из гонителей переехала в издатели и действовала методой запретов. Идея была простая: чтобы человек мог сказать смелую мысль, нужно было спрятать её в тумане выдуманных имён, и потому я и прятал.

Мой Гаркантюа — это отец, который сначала был дурак, а потом стал мудрым; его сын, Пантагрюэль, — гигант, весёлый и добродушный, но с сильным желудком и острой памятью на обиды. Между ними — мир людей, изображённый как мир пирушек, дураков, монахов, судей и всех тех, кого я смотрел снаружи и изнутри.

Книги мои — это не «сатира» и не «мемуары». Это очень длинный вечерний разговор, в котором я произношу только правду, только выпив предварительно вина. Я смеюсь над судьями, над учеными, над монахами, над теологами, над самим собой — и если вам кажется, что я смеюсь слишком много, значит, вы не понимаете, что смех — это единственное лекарство, которое никогда не выходит из моды.

Ибо не я первый придумал смеяться — смеяться придумали люди, когда поняли, что плакать уже не помогает.

Труды, редакторство и науки
Помимо своих сочинений, я редактировал чужие труды, исправлял их, правил и улучшал — то есть занимался тем, что современные люди зовут редакторством, а я звал «переписыванием чужой глупости в свою». Занимался я и математикой, и филологией, и богословием — причём богословие было для меня делом, к которому я испытывал те же чувства, что к запретной девушке: интерес большой, но участвовать не могу из-за приличий.

О конце и уходе
Последние годы провёл я приходским священником в Медоне, близ Парижа, — да, да, монах, ставший врачом, ставший писателем, стал в конце концов приходским священником. Это не противоречие, это жизнь: она любит складываться странными строчками, а мы, писатели, не имеем права на скучную биографию.

Умер я в тысяча пятьсот пятьдесят третьем году, в Париже, как человек, что написал много и смеялся громко. Перед смертью, по преданию, сказал я: «Я иду искать великого, может быть, величайшего» — «Иду искать великого Может быть» — и умер. Оставляю это вам на толкование: это была шутка, а может, и нет.

Что о мне помнят
Меня называют одним из первых писателей-реалистов, отцом французского романа, создателем стиля, в котором смех и философия сосуществуют, как вино и сыр. Меня цитируют, издают, изучают, ставят в списки «величайших», а я, если честно, хотел бы, чтобы меня читали. Ибо писать книги — это как печь хлеб: если не едят — труд пропал.

А тебе, читатель, я оставляю простое пожелание: когда жизнь будет тебя давить — вспомни Пантагрюэля, налей себе бокал вина, посмотри на дураков с добродушной иронией и повтори мою формулу, короткую и удобную: «Жить — значит смеяться, смеяться — значит жить».

Ибо в конце концов, единственная правда, которую я защищал всю жизнь, — это то, что человек слишком серьёзен, чтобы быть серьёзным.