Самсон Гелхвидзе - ПОЛЁТ НАД БЕЗДНОЙ -(роман)
СОДЕРЖАНИЕ:
Пролог. Конь, который не знал остановки
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ГОРОД, В КОТОРОМ РОЖДАЮТСЯ МЕЧТЫ
1. Тифлис под утренним небом
2. Дом, где звучала музыка
3. Мальчик с задумчивыми глазами
4. Уроки, которые не давали книги
5. Первое столкновение с действительностью
6. Друзья юности
7. Город за крепостными стенами
8. Девушка у окна
9. Сердце, не умеющее молчать
10. Письмо, оставшееся без ответа
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ЛЮБОВЬ И НЕСБЫВШИЕСЯ НАДЕЖДЫ
11. Бал, на котором всё изменилось
12. Там, где кончается юность
13. Чужой выбор
14. Разговор при свечах
15. Любовь, которой не суждено стать судьбой
16. Дороги расходятся
17. Человек среди чужих людей
18. Письма самому себе
19. Когда молчит весь мир
20. Поэт и его невидимый собеседник
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. НАД ПРОПАСТЬЮ
21. Неспокойное время
22. Грузия, которой он грезил
23. Разговор о свободе
24. Цена человеческого достоинства
25. Конь, которого ещё никто не видел
26. Рождение Мерани
27. Скачка без дороги назад
28. Тот, кто не боялся бездны
29. По ту сторону страха
30. Последняя строка
ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ. БЕССМЕРТИЕ НЕ УХОДИТ ВМЕСТЕ С ЧЕЛОВЕКОМ
31. Дорога в чужую сторону
32. Человек, которого не поняли
33. Последние надежды
34. Письмо из прошлого
35. Ночь, после которой не наступило утро
36. Тишина после поэта
37. Стихи, пережившие своего автора
38. Возвращение домой спустя столетие
39. Мерани продолжает свой бег
Эпилог. Полёт над бездной
ПРОЛОГ
Конь, который не знал остановки
Над землёй опускались сумерки. Последние солнечные лучи ещё удерживались на вершинах далёких гор, но внизу уже сгущалась темнота, заполняя ущелья, ложбины и глубокие расщелины, словно кто-то невидимый медленно накрывал мир огромным тёмным покрывалом.
Ветер шёл с гор. Он пробегал по сухой траве, задевал редкие кустарники, поднимал лёгкую пыль с каменистой дороги и уносил её туда, где человеческий взгляд уже не мог различить ни начала, ни конца пути.
Всадник остановился на краю обрыва.
Под ним открывалась бездна. Далеко внизу, почти неразличимая в вечерней мгле, серебрилась узкая полоска реки. За ней поднимались горы, одна за другой уходившие в сумеречную даль. Казалось, сама земля здесь обрывалась, уступая место неизвестности.
Конь переступил передними ногами и тревожно повернул голову. Он чувствовал опасность. Животное не понимало человеческих сомнений, не знало ни славы, ни бессмертия, ни той странной потребности, которая иногда заставляет человека идти туда, откуда разум советует бежать.
Всадник погладил его по шее.
— Не бойся, мой добрый. Разве мы с тобой не для дороги рождены?
Ответом было короткое фырканье. Конь снова взглянул в сторону обрыва, словно хотел напомнить хозяину, что впереди нет дороги, а есть только пустота.
Человек улыбнулся. В этой улыбке не было беспечности. Скорее, в ней угадывалась усталость того, кто слишком долго носил в себе нечто такое, чему не находилось места в обыкновенной жизни.
Он посмотрел на небо. Первые звёзды уже проступали сквозь вечернюю синеву. Где-то далеко перекликались птицы, а ветер, усиливаясь, приносил запах холодного камня и влажной земли.
— Скажи мне, друг мой, — тихо произнёс всадник, — что ждёт нас там, за последним поворотом? Новая земля? Свобода? Или только та же самая печаль, от которой мы бежим?
Конь молчал.
Человек рассмеялся, но смех его быстро растворился в ветре.
— Конечно, ты не ответишь. У тебя нет человеческого языка. Может быть, потому ты и счастливее нас. Ты не спрашиваешь, зачем живёшь. Ты просто бежишь.
Он вновь посмотрел вниз.
Возможно, всякая большая мечта начинается именно так: человек стоит перед неизвестностью и понимает, что прежняя жизнь уже не может вместить его стремлений. За спиной остаётся привычный мир со всеми его правилами, страхами и ограничениями. Впереди — то, чего ещё никто не видел и чему пока не придумано название.
Но между ними лежит пропасть.
И далеко не каждый решается её переступить.
Всадник наклонился к коню и прошептал ему что-то, чего уже не мог разобрать даже ветер. Затем выпрямился, крепче взял поводья и направил животное вдоль края обрыва, туда, где узкая тропа ещё сохраняла возможность движения.
В ту минуту казалось, будто конь действительно слышит нечто недоступное другим живым существам. Он перестал тревожно переступать ногами, поднял голову и посмотрел вперёд.
Ему предстояло бежать.
Но куда?
Ни всадник, ни конь ещё не знали ответа.
Прошло много лет, прежде чем этот образ обрёл своё бессмертное воплощение в стихах грузинского поэта. Конь, несущийся сквозь пространство и время, перестал быть просто животным. Он стал воплощением человеческой воли, стремления к свободе, невозможности смириться с тесными границами земного существования.
Его назовут Мерани.
И тогда уже никто не сможет отделить бег этого удивительного коня от судьбы человека, который однажды услышал его топот в глубине собственной души.
Но прежде чем родиться в стихах, Мерани должен был пройти долгий путь в человеческом воображении.
А начался этот путь далеко от бездны, в городе, где по утрам над Курой поднимался лёгкий туман, где на балконах сушили ковры, где звенели колокола и голоса торговцев смешивались с разговорами прохожих.
В Тифлисе.
Там, среди старинных домов и узких улиц, однажды появился на свет мальчик, которому ещё предстояло узнать, что человеческая жизнь не всегда измеряется количеством прожитых лет.
Иногда она измеряется расстоянием, которое душа успела преодолеть.
И Николоз Бараташвили ещё не знал, насколько долгой окажется дорога его Мерани.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ГОРОД, В КОТОРОМ РОЖДАЮТСЯ МЕЧТЫ
Глава 1. Тифлис под утренним небом
В те годы Тифлис просыпался не сразу. Сначала над городом поднимался свет, осторожно касаясь крыш старых домов, потом где-нибудь за Метехским обрывом начинали перекликаться торговцы, и только после этого узкие улицы наполнялись голосами, стуком колёс и торопливыми шагами людей, для которых новый день редко обещал что-нибудь необыкновенное. Над Курой ещё держался утренний туман. Река медленно несла свои воды между каменистыми берегами, словно не замечая ни мостов, ни домов, ни человеческой суеты, которая из года в год возникала на её берегах и исчезала вместе с поколениями.
Тифлис был городом противоречий. Здесь рядом жили достаток и нужда, древние обычаи и новые европейские привычки, восточная неторопливость и беспокойная энергия людей, которым хотелось перемен. В одном дворе можно было услышать грузинскую песню, в соседнем — армянскую речь, а за поворотом улицы доносились русские слова чиновника, направлявшегося по служебным делам. Купцы спорили о цене товара, ремесленники открывали мастерские, женщины выносили на балконы ковры, а мальчишки, едва успев умыться, уже затевали шумные игры.
Город жил так, будто был уверен в собственном бессмертии.
Однако никто из его жителей не мог знать, что среди этих домов, лавок, садов и каменных переулков однажды родится человек, который сумеет услышать в привычном шуме жизни нечто большее. Он увидит за повседневными заботами человеческую тоску, за красотой родных гор — недостижимую мечту, а за свободным бегом коня — судьбу целого народа и, быть может, самого человека.
Пока же ничто не предвещало этого.
В одном из домов княжеской семьи Бараташвили начинался обычный день. Дом этот не был похож на шумные купеческие жилища, где с утра до вечера обсуждали торговые дела и принимали многочисленных посетителей. Здесь чувствовалась другая жизнь — более сдержанная, связанная с семейными традициями, службой, воспитанием детей и тем особым представлением о достоинстве, которое в грузинских дворянских семьях нередко передавалось не столько словами, сколько ежедневным примером.
Семья Бараташвили принадлежала к старинному грузинскому княжескому роду. Её положение обязывало соблюдать определённые правила, поддерживать родственные связи, помнить о предках и не забывать, что фамилия — это не только наследство, но и ответственность. Впрочем, за внешней строгостью семейного уклада скрывались обычные человеческие заботы: здоровье близких, воспитание детей, расходы, служебные обстоятельства и надежды на будущее.
В доме уже давно проснулись. Из одной комнаты доносился негромкий женский голос, в другой кто-то передвигал мебель, а на кухне звякала посуда. Слуги готовили завтрак, стараясь не нарушать покоя хозяев. У окна стоял небольшой столик, на котором лежали несколько книг и раскрытая тетрадь. Рядом находилась чернильница с тяжёлой крышечкой.
Однажды эта тетрадь станет для мальчика почти таким же необходимым спутником, как собственные мысли. Но пока она оставалась всего лишь частью домашнего убранства.
Мальчик ещё не появился в этой истории. Сначала следует познакомиться с людьми, которым предстояло стать его первым миром.
В семье, где вскоре родится Николоз, особое место занимала мать. Её забота не всегда выражалась ласковыми словами. Иногда она могла быть строгой, требовательной и даже непреклонной, особенно когда речь шла о воспитании детей. Но именно в материнском голосе ребёнок впервые узнаёт интонации родного дома, а в материнском взгляде учится различать добро и тревогу.
Отец принадлежал к тому поколению грузинского дворянства, которому приходилось приспосабливаться к изменившимся обстоятельствам. Старые представления о службе и общественном положении сталкивались с новыми порядками, а привычный мир постепенно становился частью большой имперской действительности. Человек мог сохранять верность родной земле и одновременно служить в учреждениях, созданных чужой властью. В этом не всегда было противоречие: для многих грузинских семей подобная жизнь стала повседневностью.
Впрочем, маленькому ребёнку ещё предстояло узнать, насколько сложным бывает мир взрослых.
За окнами становилось светлее. Солнце поднялось над городом, и его лучи легли на стены домов, на каменные ступени и на далёкие склоны, окружавшие Тифлис. Где-то внизу раздался голос продавца, предлагавшего свежий хлеб. Ему ответил другой голос, затем послышался смех.
— Опять с самого утра шумят, — заметил кто-то из домашних.
— А когда здесь было тихо? — ответила женщина. — Тифлис без шума был бы уже не Тифлисом.
Слова эти прозвучали почти шутливо, но в них заключалась правда. Город никогда не принадлежал только одному времени. Он хранил память о прошлом и одновременно стремился навстречу будущему.
Вскоре в этом доме появится ребёнок, которому предстоит пройти через короткую жизнь, наполненную надеждами, разочарованиями, любовью и одиночеством. Он будет искать своё место среди людей, пытаться понять устройство окружающего мира и всё чаще замечать, что действительность редко совпадает с мечтами.
Но до этого ещё далеко.
Пока над Тифлисом стояло ясное утро. Кура продолжала свой неторопливый бег, на улицах начиналась обычная городская жизнь, и никто не думал о том, что время уже готовит для Грузии одного из самых необыкновенных её поэтов.
Впрочем, сама история редко предупреждает о появлении великих людей.
Она просто открывает дверь, впускает в мир нового человека и оставляет ему право самому найти дорогу.
Конец 1-й главы.
Глава 2. Дом, где звучала музыка
В доме Бараташвили музыка не была редкой гостьей. Она появлялась здесь не по торжественным случаям и не только тогда, когда собирались родственники или приглашённые гости. Иногда достаточно было тихого вечера, когда дневные заботы наконец отступали, чтобы кто-нибудь из домашних подошёл к инструменту, открыл крышку и коснулся клавиш. Первые звуки возникали осторожно, словно проверяли, готов ли дом принять их, а затем мелодия постепенно наполняла комнаты, проникала в коридор и задерживалась у приоткрытых дверей.
Впрочем, музыка в грузинском доме жила не только в инструментах. Она звучала в застольных песнях, в голосах старших, в неспешных разговорах, в воспоминаниях о родных местах. Даже обычная беседа порой приобретала особую интонацию, когда кто-нибудь начинал рассказывать о прошлом. Слова тогда переставали быть простым сообщением о событиях и превращались в маленькое представление, где у каждого человека находилось своё место.
В семье Бараташвили знали цену родословной, семейной памяти и хорошему воспитанию. Но, как и в любом доме, здесь не обходилось без разногласий. Взрослые могли спорить о службе, о положении семьи, о будущем детей, а потом неожиданно переходить к воспоминаниям, которые примиряли даже тех, кто ещё несколько минут назад не соглашался друг с другом.
Однажды вечером в гостиной собрались несколько родственников. За окном уже темнело, и в комнате зажгли лампы. На столе стояли чайник, чашки, блюдо с фруктами и небольшая тарелка сладостей. Разговор сначала касался обычных домашних дел, но постепенно перешёл к музыке.
— Ты опять собираешься играть? — спросила одна из женщин, заметив, как молодой человек подошёл к инструменту.
— Если мне не запретят, — ответил он с улыбкой.
— Запрещать музыку в этом доме было бы бесполезно. Она всё равно нашла бы дорогу.
Все рассмеялись.
Молодой человек сел, некоторое время смотрел на клавиши, словно выбирал не произведение, а настроение, и наконец начал играть. Мелодия была негромкой, задумчивой. В ней не было ни праздничной торжественности, ни желания поразить слушателей виртуозностью. Она словно рассказывала о чём-то далёком, о дороге, которая уходит за горизонт и не обещает скорого возвращения.
Разговоры постепенно стихли.
Один из старших слушал, слегка прикрыв глаза. Женщина у окна перестала перебирать рукоделие. Даже человек, который до этого с явным нетерпением ожидал окончания музыкального вечера, теперь не торопился взглянуть на часы.
Когда мелодия закончилась, в комнате ещё несколько мгновений сохранялась тишина.
— Хорошо, — произнёс старший мужчина. — Только слишком печально.
— Разве музыка обязана быть весёлой? — спросил исполнитель.
— Нет. Но человек и без неё находит достаточно поводов для печали.
— Тогда, может быть, музыка и нужна для того, чтобы эту печаль понять?
Старший посмотрел на него внимательнее, но спорить не стал.
— Возможно. Только не забывай, что жизнь состоит не из одних чувств. Есть обязанности, есть люди, которые рассчитывают на тебя, есть дела, которые нельзя откладывать ради красивых мыслей.
— Я не собираюсь отказываться от дел.
— Хорошо. Тогда мы понимаем друг друга.
В этот вечер разговор продолжился, но уже без прежней серьёзности. Кто-то вспомнил забавный случай из поездки, кто-то заговорил о родственниках, живших за пределами Тифлиса. Музыка отступила, уступив место обычному человеческому общению.
Однако её отголосок ещё долго оставался в комнате.
Дом Бараташвили был частью большого города, но имел собственный внутренний мир. Здесь дети постепенно усваивали правила поведения, узнавали семейные истории, слушали рассказы о людях, которых никогда не видели, и привыкали к мысли, что прошлое не исчезает бесследно. Оно продолжает жить в привычках, именах, семейных преданиях и даже в том, как человек произносит отдельные слова.
Для будущего Николоза всё это станет первым уроком культуры. Не школьной, не книжной, а той, которую невозможно получить только из учебников. Он будет впитывать её постепенно, иногда не замечая, как формируются его представления о красоте, достоинстве и человеческой душе.
Но пока в доме просто жили люди, каждый со своим характером и своими заботами.
В одном из окон вечером ещё долго горел свет. За ним двигались тени, слышались голоса, иногда раздавался смех. Город засыпал, а дом продолжал хранить своё тепло.
И если бы кто-нибудь в ту пору спросил, что связывает музыку, семейную память и судьбу ещё не родившегося поэта, никто не смог бы дать точного ответа.
Пожалуй, только время знало, что всё это однажды соединится в стихах Николоза Бараташвили.
Идём дальше, родной! Теперь в центре повествования появляется сам Николоз — Тато, как называли его близкие. Здесь особенно важно показать не будущего классика, каким его знает история литературы, а ребёнка, который ещё только открывает для себя окружающий мир.
Конец 2-й главы.
Глава 3. Мальчик с задумчивыми глазами
В доме, где рос Николоз Бараташвили, не сразу поняли, насколько необычным ребёнком он станет. Впрочем, разве можно распознать будущую судьбу человека по тому, как он смотрит на окружающих, о чём спрашивает взрослых или почему иногда надолго замолкает посреди весёлой игры?
Его называли Тато. Это домашнее имя было гораздо теплее и привычнее полного имени Николоз, которое звучало торжественно и словно заранее предполагало некоторую серьёзность. Тато же оставался просто мальчиком, которому полагалось расти, учиться, слушаться старших и не слишком огорчать мать своими шалостями.
Он родился в Тифлисе 4 декабря 1817 года. Его отцом был князь Мелитон Бараташвили, человеком непростой судьбы, а матерью — Ефимия Орбелиани, происходившая из известного грузинского рода. По материнской линии мальчик был связан с царским домом Ираклия II. Однако родовитое происхождение не означало беззаботной жизни: материальное положение семьи постепенно ухудшалось, и за внешним достоинством дворянского дома скрывались заботы, которые взрослые старались не перекладывать на детей.
georgianencyclopedia.ge+2
Мать занимала в жизни Тато особое место. Ефимия была образованной женщиной, хорошо знала грузинскую литературу и отличалась тонким пониманием национальных традиций. Именно она пробудила в сыне любовь к родному слову, познакомила его с литературным наследием предков и помогла почувствовать, что язык — это не только средство общения, но и память народа.
В детстве Тато, вероятно, не задумывался о подобных вещах. Он просто слушал мать, когда она читала или рассказывала что-нибудь из услышанного в юности. Иногда ему нравилось само звучание слов, иногда — история, скрывавшаяся за ними. Бывали минуты, когда он просил повторить понравившийся отрывок, хотя уже знал его почти наизусть.
— Ты опять хочешь слушать то же самое? — могла спросить Ефимия, замечая, что сын устроился рядом с ней и приготовился внимать.
— А разве нельзя слушать дважды?
— Можно. Но разве ты не помнишь, чем всё заканчивается?
— Помню.
— Тогда зачем?
Мальчик немного подумал.
— Потому что мне нравится, как это рассказывают.
Ефимия улыбнулась. Ей, должно быть, было приятно видеть, что сын замечает не только содержание рассказа, но и красоту самого повествования.
— Значит, ты слушаешь не только ушами, Тато.
— А чем ещё?
— Иногда сердцем.
Мальчик не стал спорить. Он ещё не вполне понимал смысл материнских слов, но запомнил их интонацию.
Отец, Мелитон Бараташвили, был человеком иного склада. Его жизнь проходила в мире служебных обстоятельств, денежных затруднений и отношений с людьми, от которых порой зависело благополучие семьи. Он принадлежал к дворянству, привыкшему помнить о своём положении, но прежние возможности рода уже не соответствовали действительности.
Мелитон не всегда умел скрывать раздражение. Когда дела складывались неудачно, его настроение менялось, и домашние старались не беспокоить его по пустякам. Тато наблюдал за отцом, как наблюдают дети, ещё не умеющие объяснить увиденное, но уже способные различать человеческие состояния.
Однажды, услышав разговор взрослых о деньгах, мальчик спросил:
— Отец, почему люди так часто говорят о деньгах?
Мелитон посмотрел на сына.
— Потому что без них трудно жить.
— А если у человека много денег, ему уже легко?
Отец усмехнулся.
— Не всегда. Иногда денег много, а покоя нет.
— А что тогда нужно человеку, чтобы был покой?
Мелитон не сразу ответил. Возможно, вопрос показался ему слишком серьёзным для детского возраста.
— Хорошая семья, здоровье, честное имя. И чтобы человек умел довольствоваться тем, что имеет.
— А если ему хочется чего-то другого?
— Тогда ему придётся самому решить, что важнее: желание или возможность.
Тато задумался. Взрослые часто говорили о возможностях, но ему казалось, что они не всегда замечают желания. Может быть, потому, что желания нельзя положить на стол, пересчитать или обменять на необходимые вещи.
Он ещё не знал, что однажды сам столкнётся с этим противоречием.
Детство, однако, не состояло из одних серьёзных разговоров. Тато любил наблюдать за людьми, прислушивался к уличным голосам, запоминал лица и мог увлечься самой обыкновенной сценой, мимо которой другие проходили, не задерживаясь. Ему были интересны не только события, но и причины, по которым люди поступали именно так, а не иначе.
Если кто-нибудь из домашних сердился, мальчик мог долго размышлять, почему вчера тот же человек смеялся и шутил, а сегодня не желает разговаривать. Если взрослые спорили, Тато пытался понять, кто из них прав, хотя постепенно замечал, что правда не всегда принадлежит одному человеку целиком.
Особенно его привлекали истории о прошлом. В них жили люди, которых уже не было рядом, но их поступки продолжали обсуждать, их имена произносили с уважением или сожалением, а их судьбы становились частью семейной памяти.
По материнской линии Тато был родственником Григола Орбелиани — поэта, военного и общественного деятеля, который впоследствии сыграет важную роль в истории грузинской культуры. Для мальчика имя дяди постепенно становилось не просто именем известного родственника, а напоминанием о том, что слово может иметь вес, а поэзия — быть частью жизни общества.
dspace.nplg.gov.ge+1
Но пока Тато был ещё слишком мал, чтобы осознать значение этого родства.
Его мир оставался домашним и близким: материнский голос, отцовские наставления, разговоры старших, книги, городские улицы и бесконечное множество впечатлений, из которых постепенно складывался характер.
Иногда он подолгу смотрел в окно. За ним двигалась жизнь Тифлиса: проезжали экипажи, шли прохожие, кто-то останавливался у соседнего дома, кто-то торопился по своим делам. Вдалеке поднимались горы, и их очертания менялись в зависимости от времени суток. Утром они казались близкими и ясными, к вечеру уходили в синеву, словно приглашая воображение туда, куда ещё не ступала нога.
— Тато, ты опять задумался? — спрашивала мать.
— Нет, мама.
— Тогда почему молчишь?
— Я смотрю.
— На что?
— На город.
Ефимия подходила к окну и становилась рядом.
— Разве ты его раньше не видел?
— Видел. Но сегодня он другой.
Она взглянула на сына. За окном действительно ничего необычного не происходило. Тот же свет, те же крыши, те же улицы. Однако спорить с детским восприятием она не стала.
— Может быть, это ты сегодня смотришь на него иначе, — сказала она.
Тато повернулся к матери, словно хотел задать ещё один вопрос, но передумал.
Возможно, именно в такие минуты и начиналось то, что позднее станет поэтическим зрением Николоза Бараташвили. Не внезапное озарение и не чудесный дар, проявившийся однажды среди обычных детских занятий, а медленное накопление впечатлений, чувств и вопросов, на которые взрослые не всегда могли дать ответ.
Мальчик ещё не знал, что ему предстоит пережить разочарования, несбывшиеся надежды и раннее расставание с родным городом. Он не знал, что его собственная жизнь окажется намного короче, чем жизнь многих людей, чьи имена он будет слышать за семейным столом.
Пока он просто рос.
И каждый новый день добавлял к его внутреннему миру ещё одну подробность: слово, мелодию, человеческое лицо, случайный разговор или вид далёких гор.
Тогда никто не мог предсказать, какие из этих воспоминаний однажды вернутся к нему в стихах.
Но, быть может, именно из них и складывалась та невидимая дорога, по которой через много лет помчится Мерани.
Конец 3-й главы.
Глава 4. Уроки, которые не давали книги
В те годы дорога к Тифлисскому благородному училищу стала для Тато частью привычного распорядка жизни. Утром город ещё только пробуждался, над крышами домов поднимался лёгкий дымок, торговцы начинали раскладывать свой товар, а на узких улицах уже слышались голоса извозчиков, звон колокольчиков и перекличка людей, спешивших по своим делам. Тато шёл рядом с сопровождавшим его взрослым или, когда позволяли обстоятельства, старался пройти часть пути самостоятельно. Он любил смотреть по сторонам, замечая то, мимо чего другие проходили, не задерживая взгляда.
Училище встречало учеников строгим фасадом и деловой тишиной. Здесь не было домашнего тепла, к которому мальчик привык в доме родителей, зато существовал особый порядок, требовавший собранности и внимания. В классах пахло деревом, бумагой, чернилами и зимней одеждой, высыхавшей после дождя. На партах лежали книги и тетради, а у доски учителя терпеливо ожидали, когда ученики займут свои места.
Тато быстро понял, что школа отличается от всего, что он знал прежде. Дома можно было спросить мать о непонятном слове, услышать её рассказ о старинной грузинской книге, а затем незаметно перейти к разговору о людях, которых она знала или о которых читала. В училище же каждый предмет имел своё место, каждый урок — своё время, а ответ ученика должен был соответствовать заданному вопросу.
Однако среди преподавателей был человек, чьи занятия постепенно стали для Тато чем-то большим, чем обычное обучение. Это был Соломон Додашвили.
Он не производил впечатления человека, которому необходимо постоянно напоминать о своём положении. В его облике не было показной суровости, а в голосе — привычки подавлять собеседника. Он умел говорить спокойно, но так, что ученики невольно прислушивались. Его интересовали не только правильные ответы, но и то, каким путём мальчик пришёл к своему выводу.
Однажды, когда класс занимался чтением и разбором текста, Додашвили остановился возле парты Тато.
— Ты уже закончил?
— Да, господин учитель.
— Тогда скажи, что ты понял из прочитанного.
Тато поднял глаза. Он знал, что текст можно пересказать почти дословно, назвать действующих лиц и объяснить значение незнакомых выражений. Но вопрос прозвучал иначе. Учитель спрашивал не о содержании, а о том, что осталось у него в душе после чтения.
— Мне кажется, — начал мальчик, немного помедлив, — что человек иногда говорит одно, а думает совсем другое.
Додашвили слегка улыбнулся.
— Это ты заметил в книге или в жизни?
— И там, и там.
— Значит, ты читаешь внимательнее, чем некоторые взрослые.
Несколько учеников тихо засмеялись. Тато смутился, опустил взгляд и принялся поправлять лежавшую перед ним тетрадь.
— Не торопись стесняться своих мыслей, — сказал учитель. — Но и не торопись считать их истиной. Мысль должна пройти испытание сомнением. Только тогда она чего-нибудь стоит.
Эти слова запомнились Тато, хотя в тот день он ещё не мог до конца понять их значение.
Соломон Додашвили принадлежал к поколению грузинских просветителей, для которых образование было не просто способом получить положение или устроить собственную жизнь. Они видели в знании возможность пробуждения человека, его внутренней самостоятельности и способности отвечать за свои поступки. Он был философом, писателем и публицистом, человеком, которого волновала судьба родного языка и культуры. Для учеников он прежде всего оставался учителем, но за его уроками чувствовалось нечто большее, чем школьная программа.
Тато постепенно начал замечать, что Додашвили редко удовлетворяется механическим повторением выученного. Если ученик называл правильную дату, учитель мог спросить, почему это событие произошло именно тогда. Если мальчик пересказывал прочитанное, он интересовался, согласен ли тот с поступком героя. Иногда вопрос казался простым, но ответить на него было гораздо труднее, чем на целую страницу учебника.
— Представьте себе, — сказал однажды Додашвили, обращаясь к классу, — что перед вами два человека. Один знает множество книг и умеет красиво говорить. Другой знает меньше, но способен признать свою ошибку и не поступиться совестью ради выгоды. Кого из них вы назовёте образованным?
— Первого, — поспешно ответил один из учеников. — Он ведь больше знает.
— А если он использует свои знания, чтобы обманывать людей?
Мальчик замолчал.
— Тогда второго, — отозвался кто-то с задней парты.
— Почему?
— Потому что он честнее.
Учитель обвёл взглядом класс.
— Вот об этом и следует думать. Знание без нравственного основания может стать опасным оружием. Человеку недостаточно научиться читать книги. Он должен научиться читать собственные поступки.
Тато слушал, не отрывая взгляда от учителя. Ему нравилось, когда разговор выходил за пределы учебного задания и открывал перед ним вопросы, на которые нельзя было найти готовый ответ в конце главы.
После урока он задержался у парты, медленно складывая книги. Большинство учеников уже вышли в коридор, где раздавались голоса и шаги.
— Господин Додашвили, можно вас спросить?
— Конечно, Тато. Что тебя занимает?
— Вы сказали, что человек должен уметь читать собственные поступки. А если он понимает, что поступил неправильно, но уже ничего не может исправить?
Учитель не сразу ответил. Он посмотрел на мальчика внимательнее, словно хотел убедиться, что вопрос возник не из желания продолжить разговор, а действительно беспокоит его.
— Тогда ему следует хотя бы не повторять своей ошибки, — сказал он. — Не всё в нашей власти можно вернуть. Но почти всегда остаётся возможность изменить то, что мы сделаем завтра.
— Значит, прошлое уже не принадлежит нам?
— Оно принадлежит нам, Тато, но не так, как настоящее. Прошлое нельзя переделать, зато можно понять. А тот, кто не хочет понимать собственных ошибок, рискует всю жизнь наступать на одни и те же камни.
Мальчик кивнул. Ему хотелось задать ещё несколько вопросов, но он почувствовал, что учитель торопится, и отошёл.
В тот вечер он долго думал об их разговоре. Дома мать заметила, что сын необычно молчалив.
— Что случилось, Тато? — спросила Ефимия, когда они остались вдвоём. — Ты сегодня словно принёс из училища какую-то тайну.
— Нет, мама. Просто учитель говорил о том, что нельзя исправить прошлое.
— А ты с ним не согласен?
— Я не знаю. Если человек совершил что-нибудь плохое, разве ему достаточно просто больше так не поступать?
Ефимия отложила книгу.
— Нет, сынок. Одного обещания мало. Иногда нужно попросить прощения, иногда — исправить причинённый вред. А иногда человек должен всю жизнь помнить о том, что сделал, чтобы никогда больше не причинять такой боли другим.
— Но если он не может попросить прощения?
— Тогда пусть хотя бы не обманывает себя. Совесть редко оставляет человека в покое, если он действительно виноват.
Тато задумался.
— Получается, совесть тоже учит?
— Иногда лучше любого учителя, — ответила мать. — Только её уроки не всегда бывают лёгкими.
Он посмотрел на лежавшую перед ней книгу. На обложке были видны следы времени, потемневшие края страниц и потёртый переплёт. Мальчик знал, что мать дорожит этой книгой, хотя никогда не обращалась с ней как с драгоценностью. Она читала её так, словно разговаривала с кем-то, кто жил далеко от неё, но оставался близким.
— Мама, а можно научиться понимать людей по книгам?
— Можно научиться замечать в них то, чего раньше не замечал. Но понять живого человека до конца невозможно, если никогда не слушать его самого.
— А если он молчит?
Ефимия улыбнулась.
— Тогда придётся быть терпеливым. Не каждый человек умеет сразу рассказать о том, что у него на сердце.
Возможно, именно тогда Тато впервые почувствовал, что литература и жизнь неразделимы. Книга могла открыть перед ним чужую судьбу, но настоящая человеческая боль не всегда укладывалась в строки. Чтобы понять другого, нужно было не только читать, но и наблюдать, слушать, сопереживать, а порой просто находиться рядом, не требуя объяснений.
В училище у него появились товарищи, с которыми он проводил немало времени. Среди них были мальчики с разными характерами и разными семейными обстоятельствами. Одни охотно спорили, другие предпочитали держаться в стороне, третьи старались обратить на себя внимание учителей. Тато не стремился стать главным в компании, но его присутствие постепенно начинали замечать. Он мог долго слушать чужой спор, а потом неожиданно произнести фразу, которая заставляла остальных взглянуть на предмет разговора иначе.
Однажды во время перемены несколько учеников заговорили о будущем. Один мечтал о военной службе, другой хотел попасть на государственную службу, третий уверял, что непременно отправится учиться за пределы Грузии.
— А ты, Тато, чего хочешь? — спросил его один из товарищей.
— Пока не знаю.
— Как это не знаешь? Все чего-нибудь хотят.
— Я тоже хочу, только ещё не понимаю, что именно.
— Значит, ты хочешь всего сразу, — рассмеялся мальчик.
Тато улыбнулся, но спорить не стал.
Ему действительно хотелось многого. Он мечтал о знаниях, о далёких странах, о возможности увидеть мир за пределами знакомых улиц. Его привлекала мысль о путешествии в Россию, где можно было бы продолжить образование. Но пока это было лишь желанием, которое не имело ни ясного плана, ни определённой дороги.
— А если бы тебе предложили уехать завтра, ты бы согласился? — спросил товарищ.
— Наверное, да.
— И совсем не жалко было бы оставить Тифлис?
Тато посмотрел на него с удивлением.
— Я ведь не перестал бы любить его только потому, что оказался бы далеко.
Товарищ пожал плечами, не найдя, что ответить.
Но для самого Тато этот вопрос оказался неожиданно важным. Он вдруг понял, что мечта об отъезде не означает желания забыть родной город. Напротив, чем больше он узнавал о других странах, тем яснее чувствовал связь с местом, где родился. Тифлис не был для него просто точкой на карте. Здесь находились дом, родители, знакомые улицы, голоса людей, запахи дворов и шум Куры. Здесь начиналась его память, а значит, отсюда начиналось и всё, что ему предстояло написать, даже если он тогда ещё не подозревал об этом.
Учитель продолжал открывать перед учениками мир, который не помещался в школьных книгах. Он говорил о значении языка, о необходимости образования, о достоинстве человека. Не всякий урок превращался в философскую беседу, и не всякое слово находило немедленный отклик. Иногда Тато уставал, отвлекался, думал о доме или о том, что увидел по дороге в училище. Он оставался обычным мальчиком, которому хотелось смеяться с товарищами, спорить, играть и иногда не думать ни о чём серьёзном.
Но некоторые мысли уже не отпускали его.
Особенно его занимало отношение человека к родному языку. Он слышал вокруг грузинскую речь, но в городе звучали также русский, армянский, персидский и другие языки. В разных кварталах менялись вывески, обычаи, интонации, даже способы приветствия. Тифлис был городом, где люди постоянно соприкасались друг с другом, не переставая оставаться разными.
— Почему люди иногда стесняются говорить на своём языке? — спросил Тато однажды во время беседы с учителем.
Додашвили посмотрел на него.
— А ты встречал таких людей?
— Иногда мне кажется, что некоторые считают другой язык более важным.
— Язык сам по себе не делает человека выше или ниже другого. Каждый народ имеет право хранить свою речь, свои песни, свои книги. Но для этого недостаточно гордиться прошлым. Нужно продолжать создавать настоящее.
— Значит, если мы не будем писать на своём языке, он может исчезнуть?
— Язык живёт, пока на нём говорят, думают, спорят, поют и пишут. Он не нуждается в громких обещаниях. Ему нужны люди, которые не ленятся передавать его следующим поколениям.
Эти слова Тато запомнил. Позднее, когда он сам начнёт искать собственную поэтическую речь, ему придётся столкнуться с трудностями, о которых мальчик пока не мог даже догадываться. Но уже теперь он чувствовал, что слово — не простое украшение человеческой жизни. Оно сохраняет память, связывает людей и позволяет одному поколению услышать другое.
Однажды после занятий он увидел Додашвили во дворе училища. Учитель стоял у окна и беседовал с другим преподавателем. Тато хотел пройти мимо, но Додашвили заметил его и жестом подозвал.
— Ты сегодня куда-то спешишь?
— Нет, господин учитель. Я просто собирался домой.
— Тогда скажи мне: о чём ты думаешь, когда остаёшься один?
Тато растерялся. Такой вопрос он не ожидал услышать.
— О разном.
— Это понятно. А что из этого разного возвращается чаще всего?
Мальчик задумался.
— Иногда я думаю, почему люди не могут жить так, чтобы не причинять друг другу зла.
Додашвили внимательно посмотрел на него.
— А ты уверен, что они этого не хотят?
— Не знаю. Но ведь многие знают, что поступают неправильно, и всё равно продолжают.
— Потому что знать о добре и быть способным поступать по-доброму — не одно и то же. Между ними иногда лежит вся человеческая жизнь.
— Значит, человеку трудно стать лучше?
— Очень трудно. Но если бы это было невозможно, не стоило бы учиться, читать, воспитывать детей и писать книги.
Учитель положил руку ему на плечо.
— Не старайся слишком рано найти ответы на все вопросы, Тато. Сохрани способность задавать их. Человек, который перестал спрашивать себя, правильно ли он живёт, может однажды обнаружить, что прожил чужую жизнь.
Мальчик вышел из училища с необычным чувством. Слова учителя не были похожи на наставления, которые взрослые иногда произносят детям, желая заставить их вести себя послушно. В них не было требования немедленно согласиться. Напротив, Додашвили словно оставлял ему право сомневаться, размышлять и искать собственную дорогу.
В последующие годы Тато ещё не раз вспоминал эти разговоры. Он не мог знать, что судьба его учителя окажется трагической. Соломон Додашвили был связан с теми событиями грузинской истории, которые позднее получат название заговора 1832 года. После его раскрытия последовали аресты и суровые наказания. Додашвили был отправлен в ссылку, где в 1836 году умер, так и не вернувшись на родину.
Для Тато это будет не просто потеря одного из преподавателей. Он увидит, как легко человек, посвятивший себя просвещению и служению родной культуре, может оказаться бессилен перед жестокими обстоятельствами времени.
Но пока до этого было ещё несколько лет.
Пока учитель входил в класс, раскрывал книгу и задавал вопросы, на которые не всегда существовало правильных ответов. Пока мальчик возвращался домой, рассказывая матери о занятиях, а затем оставался у окна, наблюдая, как вечер постепенно опускается на город.
В его сознании медленно складывался особый мир. В нём рядом существовали прочитанные книги, материнские рассказы, отцовская сдержанность, шумные улицы Тифлиса и слова учителя, которые заставляли задумываться о человеческом достоинстве. Всё это ещё не становилось стихами, но уже подготавливало почву для них.
Тато не знал, что однажды ему придётся говорить о свободе, одиночестве, любви и судьбе так, как до него не говорил никто. Он ещё не знал своего Мерани и не слышал его стремительного бега. Но в мальчике, который внимательно слушал взрослых и не спешил соглашаться с готовыми ответами, уже пробуждался человек, которому однажды станет тесно в пределах привычной жизни.
А пока он просто учился. И, сам того не замечая, усваивал самые важные уроки — те, которым не было отдельной страницы ни в одной школьной книге.
Конец 4-й главы.
Глава 5. Первое столкновение с действительностью
Детство редко заканчивается в тот день, когда человек впервые понимает, что мир устроен несправедливо. Чаще оно уходит постепенно, почти незаметно: сначала исчезает беззаботность, потом привычная уверенность в том, что взрослые способны решить любую проблему, а однажды приходит понимание, что даже самые близкие люди не всегда могут исполнить желания тех, кого любят.
Тато приближался к тому возрасту, когда подобные открытия становятся неизбежными. Он уже не был маленьким мальчиком, которого можно было отвлечь интересной книгой или прогулкой по городу. Его занимали вопросы, на которые родители не всегда могли дать ответ, а некоторые ответы, напротив, старались от него скрыть.
Он замечал, что в доме всё чаще говорят о деньгах. Разговоры взрослых обрывались, когда он входил в комнату, а мать иногда откладывала покупку какой-нибудь вещи, объясняя это тем, что она пока не нужна. Отец, князь Мелитон Бараташвили, сохранял привычную сдержанность, но Тато уже научился различать в его молчании усталость и тревогу.
Семья принадлежала к грузинскому дворянству, однако прежнее положение рода не означало достатка. За фамилией, происхождением и памятью о предках не всегда стояли деньги, необходимые для спокойной жизни. Тато постепенно начинал понимать эту разницу. Взрослые могли говорить о чести рода, о достоинстве и обязанностях, но повседневная жизнь требовала совсем других расчётов.
Однажды вечером он застал отца за письменным столом. Перед Мелитоном лежали бумаги, несколько писем и раскрытая книга счетов. Отец что-то подсчитывал, время от времени откладывая перо и задумчиво проводя рукой по лбу.
— Ты ещё не спишь? — спросил он, заметив сына.
— Нет, отец. Я хотел поговорить с тобой.
— Тогда садись. Что случилось?
Тато устроился напротив. Он некоторое время рассматривал бумаги, стараясь понять, чем так занят отец, но спрашивать о них не решался.
— Я хотел узнать, правда ли, что после окончания училища можно продолжить учёбу в России.
Мелитон отложил перо.
— Можно. Если для этого есть возможность.
— А что для этого нужно?
— Прежде всего хорошее образование, затем разрешение и средства на дорогу и содержание. Одного желания, как ты понимаешь, недостаточно.
— Я бы очень хотел учиться дальше.
— Я знаю.
— Мне кажется, там можно узнать гораздо больше. Увидеть другие города, познакомиться с учёными, прочитать книги, которых здесь нет.
Отец слушал внимательно. В его взгляде не было насмешки, но и той радости, которую Тато надеялся увидеть, тоже не было.
— Ты ещё молод, сын. Не следует думать, будто всё, что находится далеко, непременно лучше того, что рядом.
— Я так не думаю. Но разве плохо хотеть увидеть мир?
— Нет. Плохо только забывать, что у всякого путешествия есть цена, а у всякого решения — последствия.
Тато опустил глаза. Он понял, что разговор закончился, хотя отец ещё ничего прямо не запретил.
— Значит, пока это невозможно?
Мелитон помолчал.
— Я не хочу давать тебе обещаний, которые не смогу исполнить.
Эти слова оказались тяжелее прямого отказа. Тато поблагодарил отца и вышел, стараясь не показать разочарования. Он не сердился на Мелитона. Напротив, ему было жаль, что человек, которого он привык считать сильным и способным справиться с любыми обстоятельствами, вынужден признавать собственное бессилие.
В коридоре он встретил мать. Ефимия, судя по всему, слышала часть разговора.
— Ты расстроился? — спросила она.
— Нет, мама. Только я думал, что если хорошо учиться, то можно добиться всего.
— Хорошая учёба открывает многие двери, но не все они открываются сразу.
— Тогда зачем человеку мечтать о том, чего он не может получить?
Ефимия посмотрела на сына с особой нежностью.
— Потому что мечта помогает ему не останавливаться там, где обстоятельства поставили преграду. Но нужно научиться отличать мечту от требования к жизни. Она не обязана исполнять всё, чего мы хотим.
Тато задумался.
— А если человек очень старается?
— Тогда он хотя бы не сможет упрекнуть себя в том, что ничего не сделал.
Мать погладила его по волосам, и он почувствовал, что разговор с ней не избавил его от огорчения, но помог немного иначе взглянуть на случившееся.
В училище он стал чаще замечать различия между собой и некоторыми товарищами. Одни рассказывали о поездках, которые их семьи собирались предпринять, другие говорили о знакомых, способных помочь им поступить на службу или продолжить образование. Для них будущее представлялось дорогой, на которой достаточно выбрать направление. Тато же всё яснее понимал, что его собственная дорога будет зависеть не только от способностей и желания.
Особенно остро он ощутил это, когда однажды после занятий несколько учеников заговорили о военной службе. Разговор начался с обычных мальчишеских рассуждений о мундирах, лошадях и дальних походах, но постепенно превратился в спор о том, кем каждый хотел бы стать.
— Я непременно буду военным, — заявил один из товарищей. — Не хочу всю жизнь просидеть за бумагами.
— А я, пожалуй, предпочёл бы государственную службу, — возразил другой. — Там можно добиться положения и помогать семье.
— А ты, Тато? — спросили его.
Он пожал плечами.
— Пока не решил.
— Ты всё ещё мечтаешь об учёбе в России?
— Да.
— А потом?
— Потом посмотрим.
— Хороший ответ, — усмехнулся товарищ. — Так можно прожить всю жизнь, ничего не решив.
Тато не стал спорить, но слова задели его. Он и сам понимал, что неопределённость не может продолжаться бесконечно. Однако ему не хотелось выбирать занятие только потому, что оно считалось подходящим или обещало надёжное положение.
Вскоре он столкнулся ещё с одним обстоятельством, которое заставило его задуматься о будущем. Его физические особенности не позволяли рассчитывать на ту военную карьеру, о которой мечтали некоторые молодые люди его круга. Хромота, мешавшая ему, стала не просто телесной особенностью, а напоминанием о границах, которые невозможно преодолеть одним усилием воли.
Тато не любил говорить об этом. Он не желал, чтобы окружающие смотрели на него с жалостью, и особенно не переносил снисходительных замечаний. Иногда он замечал, что кто-то из товарищей задерживает на нём взгляд, а потом поспешно отворачивается. Это раздражало его сильнее, чем открытая насмешка.
Однажды после занятий он задержался во дворе. Несколько учеников собирались устроить небольшое состязание, и один из них, заметив Тато, предложил ему присоединиться.
— Пойдём с нами. Посмотрим, кто быстрее доберётся до ворот.
Тато посмотрел на товарища, затем на остальных мальчиков.
— Нет, сегодня не буду.
— Почему? Боишься проиграть?
Вопрос был задан вроде бы шутливо, но прозвучал неприятно.
— Я не обязан участвовать в каждом состязании, чтобы доказать тебе, что чего-то стою.
Мальчик покраснел.
— Я ведь не хотел тебя обидеть.
— Тогда не нужно говорить того, чего сам не понимаешь.
Тато ушёл, чувствуя, как внутри поднимается раздражение. Он знал, что товарищ не собирался причинить ему боль, но добрые намерения не всегда избавляют от последствий неосторожных слов.
Дома мать заметила его настроение.
— Ты сегодня опять чем-то недоволен?
— Я устал от того, что люди считают необходимым объяснять мне, чего я не могу.
— А ты сам не знаешь?
— Знаю.
— Тогда почему тебя так задевают их слова?
Тато хотел ответить сразу, но не нашёл подходящих слов.
— Потому что я не хочу, чтобы меня оценивали только по этому.
Ефимия внимательно посмотрела на него.
— И правильно. Человека нельзя измерить одной особенностью. Но помни, сынок: если ты будешь всю жизнь доказывать окружающим, что они неправы, у тебя не останется времени на то, чтобы стать самим собой.
Он улыбнулся. Мать умела говорить так, что даже неприятная правда переставала казаться обидной.
— А как же быть, если они действительно неправы?
— Не всегда нужно отвечать. Иногда достаточно прожить жизнь так, чтобы твои поступки говорили громче чужих слов.
В тот вечер Тато долго сидел у окна. Внизу слышались голоса прохожих, где-то неподалёку играла музыка, а из соседнего двора доносился звон посуды. Город жил своей обычной жизнью, и никому не было дела до того, что молодой человек впервые почувствовал себя ограниченным обстоятельствами, которые не выбирал.
Он думал о России, о продолжении образования, о службе, о будущем. Ему хотелось найти занятие, которое не зависело бы от того, насколько быстро он ходит или какое положение занимает его семья. Но он ещё не знал, где именно находится эта дорога.
Вскоре мысли о собственном будущем стали переплетаться у него с размышлениями о судьбе родной страны. Он слышал разговоры старших о переменах, происходивших в Грузии, о власти, о прошлом царства, о том, как менялась жизнь после присоединения к Российской империи. В этих разговорах было немало противоречий. Одни видели в новых обстоятельствах возможность порядка и защиты, другие с тревогой говорили об утрате прежней самостоятельности.
Тато ещё не обладал достаточными знаниями, чтобы судить обо всём этом. Но он уже понимал, что история — не только то, что происходило с царями и полководцами. Она входила в дома обычных людей, влияла на их возможности, меняла их судьбы и заставляла принимать решения, которых они прежде не ожидали.
Однажды вечером он спросил мать:
— Мама, а почему люди так часто говорят о прошлом, словно оно было лучше настоящего?
— Потому что прошлое уже нельзя изменить, — ответила Ефимия. — В нём остаётся то, что мы любим, и постепенно забывается то, от чего хотели бы избавиться.
— Значит, люди вспоминают не саму жизнь, а то, какой хотели бы её помнить?
— Иногда именно так. Но есть и другое. Человек может помнить прошлое не ради сожаления, а ради того, чтобы понять, что ему следует сохранить.
Тато задумался.
Он ещё не знал, насколько глубоко в его поэзии отзовётся эта мысль. Ему предстояло увидеть, как личная боль соединяется с тоской по родине, как любовь к человеку превращается в размышление о свободе, а невозможность изменить собственную судьбу становится частью более широкого вопроса о человеческом предназначении.
Пока же он только учился принимать то, что не мог изменить, и не отказываться от того, к чему стремился.
Так начиналась его взрослая жизнь — не с торжественного решения и не с громкого события, а с нескольких непростых открытий, после которых прежний мир уже не мог казаться таким простым.
Конец 5-й главы.
Глава 6. Друзья юности
В юности человек особенно нуждается в тех, с кем можно разделить не только радость, но и сомнения. Родители по-прежнему остаются самыми близкими людьми, учителя могут направить мысль, книги способны открыть новые миры, однако всё это не заменяет разговора с ровесником, который переживает похожие тревоги и ещё не научился скрывать свои чувства за взрослой рассудительностью.
Для Тато училище стало не только местом занятий. Здесь формировался круг общения, в котором он постепенно находил своё место. Одни товарищи были шумными и беспечными, другие предпочитали рассуждать о политике и литературе, третьи больше интересовались будущей службой и возможностями, которые открывало дворянское происхождение. Не со всеми он становился близок, но почти каждый оставлял в его памяти какой-нибудь след.
Ему нравились люди, которые умели говорить откровенно и не боялись признаться, что чего-то не знают. Он не любил пустого хвастовства, хотя и сам иногда поддавался мальчишескому желанию произвести впечатление. Впрочем, подобные попытки редко удавались ему надолго. Стоило разговору коснуться того, что действительно его занимало, как он забывал о необходимости казаться старше или значительнее.
Среди товарищей особенно выделялся один юноша, которого в нашем повествовании назовём Георгием. Это собирательный художественный образ, созданный для передачи атмосферы школьной дружбы, а не документально установленный портрет конкретного одноклассника Бараташвили.
Георгий был полной противоположностью Тато. Он говорил быстро, смеялся громко, легко вступал в спор и мог за несколько минут подружиться с человеком, которого прежде никогда не видел. Если Тато долго обдумывал ответ, Георгий уже успевал высказать три собственных мнения и предложить четвёртое.
— Ты когда-нибудь отвечаешь сразу? — спросил он однажды, когда они шли после занятий.
— Когда вопрос не требует размышлений.
— А кто определяет, требует он или нет?
— Тот, кто не хочет говорить глупости.
Георгий расхохотался.
— Вот поэтому с тобой трудно спорить. Ты всегда оставляешь себе возможность сказать, что ещё не всё обдумал.
— А ты, наоборот, сначала говоришь, а потом начинаешь думать.
— Зато мне никогда не бывает скучно!
Тато тоже рассмеялся. Ему нравилась эта лёгкость, хотя иногда он уставал от бесконечного потока слов. Впрочем, именно Георгий нередко вытаскивал его из привычного уединения и заставлял участвовать в общих затеях.
Однажды после уроков они вместе с несколькими товарищами отправились прогуляться по городу. День был ясный, и Тифлис казался особенно приветливым. Солнце освещало стены домов, на улицах пахло свежим хлебом, фруктами и дымом очагов. Из открытых окон доносились разговоры, а в одном из дворов кто-то настраивал струнный инструмент.
Георгий предложил свернуть на улицу, где, по его словам, находилось место, откуда открывался прекрасный вид на город.
— Ты там уже бывал? — спросил Тато.
— Нет.
— Тогда откуда знаешь, что вид прекрасный?
— Потому что иначе не может быть. Там же высота!
— Очень убедительное доказательство.
— Ты слишком много сомневаешься, Тато. Если бы люди сначала проверяли всё, о чём я говорю, никто бы никуда не ходил.
Они поднялись по узкой улице, несколько раз останавливаясь, чтобы пропустить встречных прохожих. Вскоре перед ними действительно открылся вид на часть города. Крыши домов спускались к реке, над кварталами поднимались церковные купола, а вдали виднелись горы, словно охранявшие Тифлис от всего внешнего мира.
Товарищи заговорили о том, каким город станет через двадцать или тридцать лет. Один предположил, что появятся новые улицы и большие здания, другой уверял, что торговля сделает Тифлис богаче, третий мечтал о широких дорогах и удобных домах.
— А ты что думаешь? — спросил Георгий.
Тато не сразу ответил.
— Мне хотелось бы, чтобы город стал лучше, но не потерял себя.
— Что значит — потерял себя?
— Посмотри вокруг. Здесь всё связано с тем, что было до нас. Даже если построить новые дома, нельзя сделать так, чтобы люди забыли старые улицы, песни, разговоры, обычаи.
— Но разве город не должен меняться?
— Должен. Только перемены бывают разными. Можно построить новый дом, не разрушая память о старом.
Георгий некоторое время смотрел на город.
— Знаешь, Тато, иногда ты говоришь так, будто тебе уже лет пятьдесят.
— А иногда ты ведёшь себя так, будто тебе всё ещё десять.
— Значит, мы прекрасно дополняем друг друга!
Они снова рассмеялись.
Такие прогулки постепенно стали для них привычными. Иногда друзья спорили о прочитанных книгах, иногда говорили о преподавателях, иногда просто шли по улицам, не имея определённой цели. В этих беседах Тато учился замечать, насколько по-разному люди воспринимают один и тот же мир.
Один товарищ мог увлечённо рассказывать о военных походах, другой — о театре, третий — о девушке, которую однажды увидел на семейном вечере и с тех пор не мог забыть. Тато слушал их с интересом. Он ещё не всегда понимал, что именно движет человеком, когда тот говорит о любви, ревности или честолюбии, но постепенно начинал чувствовать, что за каждым поступком скрывается целая история.
Особенно любил он вечера, когда друзья собирались вместе и разговор незаметно переходил от шуток к серьёзным темам. Тогда каждый пытался доказать, что его взгляд на жизнь самый правильный, и даже самые скромные участники компании находили в себе смелость возразить остальным.
Однажды спор возник из-за прочитанного стихотворения. Один из молодых людей утверждал, что настоящая поэзия должна быть понятной каждому и не нуждается в сложных образах.
— Если человек пишет так, что его никто не понимает, зачем он вообще пишет? — спросил он.
— А если он говорит о том, чего другие ещё не умеют выразить? — возразил Тато.
— Тогда пусть объяснит.
— Не всё можно объяснить прямо. Иногда человек чувствует то, для чего ещё не придумано обычных слов.
— Значит, ты считаешь, что поэт может писать непонятно?
— Я считаю, что поэт должен быть честным. Если он пытается казаться умнее других, это одно. Но если он действительно переживает то, что не помещается в привычные слова, нельзя требовать от него, чтобы он сделал свою мысль проще только ради удобства читателя.
— А читатель тут ни при чём?
— Конечно, при чём. Но поэзия — не торговля, где каждый обязан предложить товар, который понравится покупателю.
Георгий хлопнул ладонью по столу.
— Вот теперь ты сказал что-то такое, с чем я согласен!
— А до этого не соглашался?
— До этого я просто ждал, когда ты закончишь.
Все засмеялись.
Тато тоже улыбнулся, но внутри у него продолжал жить этот спор. Он ещё не считал себя поэтом и не думал о том, что когда-нибудь его собственные стихи вызовут недоумение, восхищение или непонимание. Однако уже тогда он чувствовал, что слово должно быть свободным от желания понравиться любой ценой.
В кругу молодых людей нередко возникали разговоры о Грузии. Они вспоминали её историю, говорили о прежних царях, о войнах, о людях, чьи имена сохранились в преданиях. Иногда спорили о том, какой должна быть страна и что могут сделать для неё люди их поколения.
В таких беседах Тато становился особенно внимательным. Он редко пытался произвести впечатление громкими заявлениями, но его вопросы иногда заставляли остальных задуматься.
— Мы всё время говорим о том, какой была Грузия, — заметил он однажды. — А кто-нибудь думает о том, какой она станет?
— Для этого нужно знать, что происходит сейчас, — ответил один из товарищей.
— Именно. Нельзя жить только воспоминаниями.
— А разве прошлое ничего не значит?
— Значит. Но оно не должно заменять нам будущее.
Георгий поднял стакан с вином, которое хозяин дома предложил молодым гостям.
— За будущее Грузии! Только пусть оно наступит не слишком поздно, а то мы состаримся, пока его дождёмся.
Все поддержали тост.
Тато тоже поднял стакан, хотя его мысли были гораздо серьёзнее произнесённых слов. Он чувствовал, что любовь к родине не может ограничиваться красивыми речами и воспоминаниями о великих предках. Но как именно молодой человек должен служить своей стране, если у него пока нет ни положения, ни богатства, ни возможности влиять на события, он ещё не знал.
Иногда в разговорах возникало имя Григола Орбелиани, дяди Тато по материнской линии. Это был человек известный, военный и поэт, представитель грузинского дворянства, чья жизнь была связана с событиями и противоречиями эпохи. Для Тато он был не только родственником, но и одним из тех людей, чья судьба могла служить примером того, как поэзия и общественная жизнь переплетаются в одной человеческой биографии.
— Тебе повезло, — сказал однажды Георгий. — У тебя среди родственников есть известные люди.
— А ты думаешь, известная фамилия делает человека лучше?
— Нет, но она хотя бы помогает войти в комнату, куда других не пустят.
— Возможно. Только потом всё равно придётся самому отвечать за то, что ты там скажешь.
Георгий рассмеялся.
— Вот за это я тебя и уважаю. Ты даже собственному преимуществу не позволяешь тебя радовать.
— Я радуюсь тому, что имею. Но не хочу считать чужие заслуги своими.
В этих словах проявлялась черта, которая с годами станет всё заметнее: Тато стремился сохранить внутреннюю независимость, даже когда обстоятельства могли бы сделать его более уступчивым. Он уважал происхождение и традиции, но не хотел, чтобы они заменяли личную ответственность.
Однако дружба юности не состояла из одних разговоров о судьбе родины и человеческом достоинстве. Бывали и совершенно беззаботные дни, когда компания отправлялась за город, спорила о пустяках, смеялась над неудачными шутками и возвращалась домой затемно. Тато мог подолгу наблюдать за товарищами, замечая, как меняется их настроение, как один человек становится смелее рядом с другим, а третий старается скрыть обиду за насмешкой.
Он постепенно открывал для себя, что дружба требует не только общих интересов, но и терпения. Не каждый близкий человек способен понять тебя сразу. Иногда нужно выслушать то, с чем ты не согласен, иногда — простить неловкое слово, а иногда — прямо сказать другу, что он поступает неправильно.
Однажды Георгий пришёл к нему поздно вечером. Он был необычно серьёзен и, едва переступив порог, попросил поговорить без посторонних.
— Что случилось? — спросил Тато.
— Я поссорился с отцом.
— Сильно?
— Он хочет, чтобы я поступил на службу. Говорит, что пора перестать тратить время на пустяки.
— А ты не хочешь?
— Не хочу именно сейчас. Мне кажется, я ещё ничего не видел и ничего не понял. Как можно выбрать всю жизнь, если ты даже не знаешь, чего от неё ждёшь?
Тато невольно улыбнулся.
— Ты говоришь почти моими словами.
— Только у тебя отец, кажется, не требует от тебя немедленно определиться.
— Он тоже думает о моём будущем. Просто мы пока не нашли решения.
Георгий прошёлся по комнате.
— А если отец прав? Может быть, действительно пора становиться взрослым?
— А что ты понимаешь под взрослостью?
— Уметь отвечать за себя.
— Тогда, пожалуй, ты уже начал взрослеть. Ведь ты пришёл сюда не для того, чтобы жаловаться, а чтобы понять, что делать дальше.
Георгий остановился.
— Ты всегда умеешь найти хорошую сторону даже в неприятностях.
— Нет. Просто не хочу принимать первое решение только потому, что мне сейчас тяжело.
Они ещё долго разговаривали. Тато не давал другу готовых советов и не пытался убедить его, что отец неправ. Он только помогал ему рассмотреть ситуацию с разных сторон. Постепенно Георгий успокоился и признался, что, возможно, сам был слишком резок во время разговора.
Когда гость ушёл, Тато ещё некоторое время сидел у стола. Он думал о том, как странно устроена человеческая близость: порой человек приходит к тебе с проблемой, а в результате вы оба начинаете лучше понимать собственную жизнь.
Вскоре он заметил, что друзья всё чаще обращаются к нему за советом. Ему не всегда удавалось помочь, но он никогда не относился к чужим переживаниям легкомысленно. Возможно, именно тогда в нём зарождалось то качество, которое позднее будет проявляться и в его поэзии: способность видеть за внешним поступком внутреннюю драму человека.
Юность постепенно приобретала собственный ритм. Учёба, домашние обязанности, встречи с товарищами, прогулки по Тифлису, разговоры о будущем — всё это складывалось в жизнь, которая с каждым годом становилась сложнее и интереснее.
Тато уже не был ребёнком, ожидающим от взрослых объяснений. Он начинал самостоятельно оценивать происходящее, хотя ещё часто ошибался и далеко не всегда понимал мотивы окружающих. Его сердце было открыто миру, но мир не торопился отвечать ему взаимностью.
Впереди его ждали новые испытания, и некоторые из них окажутся гораздо болезненнее тех, с которыми он столкнулся до сих пор. Но пока рядом были товарищи, с которыми можно было смеяться, спорить и мечтать. И пока существовал Тифлис — город, в котором каждый день открывал перед ним что-нибудь новое.
Однажды, возвращаясь домой после долгой прогулки, Тато остановился на улице и посмотрел на вечернее небо. Над крышами зажигались первые звёзды, в окнах появлялся тёплый свет, а где-то вдали звучала музыка. Он подумал, что жизнь, наверное, и состоит из таких мгновений, которые кажутся обыкновенными, пока не проходят годы и человек не начинает понимать, насколько дорогими они были.
Он ещё не знал, что однажды будет вспоминать эту юность с особенной нежностью, что многие лица исчезнут из его повседневной жизни, а некоторые разговоры навсегда останутся только в памяти. Но уже теперь он чувствовал, что взросление не означает расставания с мечтами. Скорее, оно учит человека платить за них собственной смелостью, терпением и верностью себе.
И, может быть, именно поэтому Тато так дорожил дружбой: рядом с друзьями ему ещё удавалось оставаться тем молодым человеком, которому хотелось верить, что впереди достаточно времени, чтобы многое изменить.
А впереди его действительно ждало многое. Только совсем скоро в его жизнь войдёт чувство, которое окажется сильнее рассудка и не спросит разрешения ни у разума, ни у обстоятельств.
Конец 6-й главы.
Глава 7. Город за крепостными стенами
Тифлис никогда не был для Тато просто местом, где он родился и провёл детство. Чем старше он становился, тем яснее понимал, что город обладает собственной душой, которую невозможно увидеть с одной улицы или из окна родительского дома. Чтобы узнать его, нужно было ходить по его переулкам, слушать разговоры жителей, заглядывать во дворы, наблюдать за торговцами, ремесленниками, чиновниками и теми, кто приходил сюда из далёких мест в надежде найти работу или начать новую жизнь.
Город менялся вместе с людьми, и каждый его квартал словно рассказывал отдельную историю.
Старый Тифлис жил шумно и многолико. Над узкими улицами нависали балконы, деревянные галереи соединяли дома, а за резными дверями скрывались небольшие дворики, где соседи знали друг друга по голосам и привычкам. Летом здесь пахло нагретым деревом, фруктами и пылью, зимой — дымом очагов и влажным камнем. В лавках торговались, в мастерских стучали молотки, из открытых окон доносились песни, а на перекрёстках можно было услышать сразу несколько языков.
Тато особенно нравилось наблюдать за тем, как город просыпается. Он замечал людей, которые появлялись на улицах почти в одно и то же время, знал, у какой лавки обычно задерживаются торговцы, где собираются старики, а где молодёжь любит проводить свободные часы. Некоторые лица становились ему знакомыми, хотя он никогда не разговаривал с их обладателями.
Однажды утром он попросил разрешения отправиться в город одному. Ефимия сначала отнеслась к этому желанию с осторожностью.
— Ты ведь знаешь, что я не люблю, когда ты уходишь без предупреждения.
— Я не собираюсь далеко. Хочу пройтись по старым улицам.
— И долго будешь гулять?
— Вернусь к обеду.
Мать внимательно посмотрела на него.
— Тогда обещай, что не станешь задерживаться без причины.
— Обещаю.
Она всё же дала ему несколько наставлений, после чего Тато вышел из дома с тем особенным чувством свободы, которое возникает у молодого человека, когда ему впервые доверяют самостоятельно распоряжаться своим временем.
Он направился к старым кварталам. По дороге ему встретился знакомый ремесленник, который чинил деревянную раму у входа в мастерскую. Тато остановился поздороваться.
— Доброе утро! Как работа?
— Работа не спрашивает, какое сегодня утро, княжич, — ответил тот, не прекращая своего занятия. — Если рама сломалась, её нужно чинить и в дождь, и в праздник.
— Значит, у ремесленника нет выходных?
— Есть, конечно. Только иногда их приходится ждать дольше, чем хотелось бы.
Тато улыбнулся и задержался ещё на несколько минут. Ему нравилось разговаривать с людьми, которые не старались казаться кем-то другим. Они говорили о своих заботах прямо, не украшали жизнь красивыми словами и редко жаловались без причины.
Чуть дальше он увидел пожилого торговца, раскладывавшего на прилавке товар. Рядом стояли две женщины, обсуждавшие цены. Их разговор постепенно перешёл на нехватку денег, дороговизну и трудности, с которыми сталкивались семьи.
— Раньше было легче, — сказала одна из женщин.
— Раньше тоже жаловались, — возразила другая. — Только теперь мы забываем, на что жаловались тогда.
Тато невольно остановился. В этих словах было что-то похожее на недавний разговор с матерью о прошлом и памяти.
Он пошёл дальше, размышляя о том, как различаются человеческие судьбы. Для одних город был местом торговли и заработка, для других — пространством семейной памяти, для третьих — дорогой к службе или образованию. Но каждый зависел от того, что происходило вокруг, даже если не интересовался политикой и не знал имён людей, принимавших важные решения.
У одного из перекрёстков Тато встретил Георгия. Тот стоял возле небольшой лавки и оживлённо беседовал с молодым человеком.
— Вот кого я хотел увидеть! — воскликнул Георгий, заметив приятеля. — Ты куда направляешься?
— Просто гуляю.
— Тогда пойдём с нами. Мы собираемся пройти к реке.
— А кто это с тобой?
— Знакомый моего знакомого, который, как выяснилось, знает половину Тифлиса и считает себя знатоком другой половины.
Молодой человек рассмеялся и протянул Тато руку.
— Давид, — представился он.
— Тато.
Они познакомились и отправились вместе. Давид оказался человеком разговорчивым, но не таким шумным, как Георгий. Он хорошо знал городские кварталы, интересовался торговлей и часто бывал в местах, куда Тато редко заходил.
По дороге Давид рассказывал о людях, которые приезжали в Тифлис из разных областей Грузии и соседних стран. Одни искали работу, другие привозили товары, третьи надеялись найти покровителей или получить место на службе.
— Город похож на большой перекрёсток, — заметил Давид. — Здесь каждый куда-нибудь направляется, даже если сам этого не понимает.
— А ты? — спросил Тато. — Куда направляешься?
— Пока туда, где можно заработать. Потом, может быть, туда, где можно жить спокойнее.
— А разве здесь нельзя жить спокойно?
Давид посмотрел на него с лёгкой улыбкой.
— Ты, княжич, видишь город со стороны человека, у которого есть дом и семья. А для того, кто приехал сюда без денег и связей, спокойствие выглядит совсем иначе.
Тато почувствовал, что в его словах нет желания обидеть. Давид просто говорил о другом опыте, который сам Тато пока не знал.
— Наверное, ты прав, — ответил он. — Я не обо всём могу судить.
— Уже хорошо, — заметил Георгий. — А то обычно ты сначала споришь, а потом признаёшь, что собеседник тоже человек разумный.
Они рассмеялись.
К полудню друзья вышли к реке. Кура несла свои воды между берегами, и город отражался в ней неровными пятнами света. На другом берегу виднелись дома, мосты и дороги, по которым двигались люди. Тато долго смотрел на воду.
— Ты часто сюда приходишь? — спросил Давид.
— Не так часто, как хотелось бы.
— А что тебя здесь привлекает?
— Не знаю. Наверное, то, что река всё время движется, хотя город остаётся на месте.
— Значит, ты находишь в реке философию?
— Возможно.
Георгий покачал головой.
— С ним невозможно спокойно прогуляться. Даже вода у него превращается в рассуждение о жизни.
Но Тато не обиделся. Он действительно чувствовал, что в движении реки есть что-то удивительное. Вода проходила мимо домов, мостов и человеческих судеб, не задерживаясь ни у одного берега. Люди рождались, любили, ссорились, строили планы, умирали, а река продолжала свой путь.
— Иногда мне кажется, — произнёс он, — что человек тоже должен куда-нибудь двигаться. Даже если не знает, куда именно.
Давид посмотрел на него.
— Главное, чтобы он не перепутал движение с бегством.
Эта фраза неожиданно понравилась Тато. Он повторил её про себя, стараясь запомнить.
В тот день они ещё долго бродили по городу. Заходили в небольшие лавки, наблюдали за работой ремесленников, встречали знакомых Георгия. Иногда разговоры становились шумными, иногда переходили в серьёзные споры. Тато всё больше убеждался, что Тифлис нельзя понять, оставаясь в пределах одного круга общения.
Особенно его занимали люди, чья жизнь складывалась совсем иначе, чем жизнь его семьи. Он видел стариков, которые торговали на улицах, молодых работников, возвращавшихся после тяжёлого дня, женщин, несших домой покупки, детей, игравших в пыльных переулках. У каждого было собственное представление о счастье, собственные тревоги и собственная память.
Вечером, возвращаясь домой, Тато встретил пожилого человека, сидевшего у входа в небольшой дом. Тот смотрел на прохожих, опираясь на трость.
— Добрый вечер, — поздоровался Тато.
Старик ответил и после короткого разговора спросил:
— Ты часто ходишь по этим улицам?
— Когда есть свободное время.
— Тогда смотри внимательнее. Город меняется быстрее, чем кажется. То, что сегодня стоит перед тобой, завтра может исчезнуть.
— Но ведь люди помнят прежние улицы?
— Помнят, пока живы те, кто их знал. Потом остаются рассказы. А ещё позже — только названия.
Тато посмотрел на старика с интересом.
— Значит, город тоже может умереть?
— Не совсем. Иногда умирают его дома, иногда — его привычки, иногда — люди, которые делали его узнаваемым. Но город продолжает жить, если остаётся кому его любить.
Тато поблагодарил старика и пошёл дальше. Он чувствовал, что этот разговор продолжает то, о чём он думал весь день. Город не был неподвижной декорацией, среди которой разворачивается человеческая жизнь. Он сам становился частью человеческой судьбы, впитывал радости и горести своих жителей, сохранял их голоса и постепенно превращал их в собственную память.
Дома Ефимия встретила сына с лёгким беспокойством.
— Ты обещал вернуться к обеду.
— Прости, мама. Я задержался.
— Где ты был?
— Гулял по старым улицам, потом встретил Георгия и одного его знакомого. Мы долго ходили по городу.
— И что нового ты узнал?
Тато задумался, затем ответил:
— Что я знаю о Тифлисе гораздо меньше, чем думал.
Ефимия улыбнулась.
— Это хорошее открытие. С него начинается настоящее знание.
Он рассказал ей о встрече с ремесленником, о разговоре с Давидом, о старике, который говорил о памяти города. Мать слушала внимательно и иногда задавала уточняющие вопросы.
— Видишь, — сказала она наконец, — книги дают нам возможность узнать то, чего мы не видели. Но иногда достаточно выйти за порог, чтобы понять, сколько ещё осталось неизвестного.
Тато посмотрел на неё.
— Значит, чтобы написать о городе, нужно знать не только его историю?
— Нужно знать людей, которые в нём живут.
Он ничего не ответил, но слова матери остались с ним.
В последующие недели он всё чаще стал выходить на прогулки. Тифлис открывался ему постепенно, и вместе с этим менялось его отношение к самому себе. Он всё меньше чувствовал себя только сыном княжеской семьи и учеником училища. Ему хотелось понять людей, которые жили рядом, и узнать, что скрывается за привычными выражениями, жестами и поступками.
Он ещё не умел превращать увиденное в стихи, но уже собирал материал для будущей поэзии, даже не подозревая об этом.
Город за крепостными стенами переставал быть для него просто родным местом. Он становился целым миром, в котором каждый человек имел право на собственную историю.
И в этом мире Тато предстояло встретить не только дружбу и разочарование, но и любовь.
Конец 7-й главы.
Глава 8. Девушка у окна
Весна в Тифлисе приходила постепенно. Сначала становились мягче утренние часы, затем на деревьях появлялись первые нежные листья, а солнечный свет начинал задерживаться на крышах домов дольше обычного. Город словно освобождался от зимней сдержанности и вновь наполнялся голосами, музыкой и ожиданием перемен.
Для Тато весна всегда имела особое значение. Он любил это время года за его способность возвращать человеку надежду, даже если зима оставила после себя немало неприятных воспоминаний. В такие дни ему хотелось больше гулять, читать, разговаривать с друзьями и наблюдать за тем, как меняется окружающий мир.
Однажды Георгий сообщил ему, что в доме одного знакомого состоится небольшой музыкальный вечер.
— Ты пойдёшь со мной? — спросил он.
— А кто будет?
— Несколько семей, знакомые моего отца, молодые люди. Будет музыка, разговоры, возможно, танцы.
— Тогда почему ты так торопишься?
— Потому что мне сказали, что там будут девушки.
Тато улыбнулся.
— Теперь понятно.
— Не смотри на меня так. Ты ведь тоже должен когда-нибудь познакомиться с кем-нибудь, кроме книг и собственных мыслей.
— А ты уже составил список подходящих знакомых?
— Пока нет. Но вечер обещает быть интересным.
Тато не собирался отказываться. Ему было любопытно увидеть людей, о которых Георгий говорил с таким воодушевлением, да и сам он уже начинал испытывать интерес к той части жизни, которая прежде казалась ему далёкой и несколько загадочной.
В назначенный день они отправились вместе. Дом, где устраивали вечер, принадлежал одной из состоятельных тифлисских семей. Гостей встречали в просторной комнате, украшенной коврами и картинами. На столах стояли блюда с фруктами, сладостями и напитками. В соседнем помещении музыканты готовились к выступлению.
Тато вошёл вслед за Георгием и на несколько мгновений остановился, осматриваясь. Он заметил знакомые лица, услышал несколько приветствий и вскоре оказался втянут в разговор о последних городских новостях.
Георгий, как обычно, быстро освоился. Он успел поздороваться с хозяином дома, обменяться шутками с молодыми людьми и уже через несколько минут стоял возле группы девушек, стараясь привлечь их внимание.
Тато держался несколько в стороне. Он не испытывал неловкости, но не любил начинать разговор только ради того, чтобы заполнить тишину. Ему было интереснее наблюдать за людьми, слушать их интонации и пытаться понять, что скрывается за привычными словами.
Музыканты начали играть. Сначала прозвучала мелодия, знакомая многим присутствующим, затем другая, более медленная и задумчивая. Разговоры постепенно стихли, и гости стали внимательнее прислушиваться к музыке.
Именно тогда Тато впервые заметил девушку у окна.
Она стояла немного в стороне от остальных, возле открытой створки, через которую в комнату проникал вечерний воздух. На ней было светлое платье, а волосы были аккуратно убраны. Девушка не старалась привлечь к себе внимание, не смеялась громче других и не искала взглядов молодых людей. Она слушала музыку, слегка наклонив голову, словно старалась уловить не только мелодию, но и то, что скрывалось за ней.
Тато задержал на ней взгляд дольше, чем собирался.
Он не знал её имени, не слышал её голоса и даже не был уверен, что она заметила его присутствие. Но в её спокойной сосредоточенности было что-то, что отличало её от остальных гостей.
— Ты уже нашёл себе занятие? — неожиданно спросил Георгий, появившись рядом.
Тато отвёл глаза.
— Какое занятие?
— Не притворяйся. Я видел, куда ты смотришь.
— Я слушал музыку.
— Разумеется. И музыка, конечно, находилась возле окна.
Тато усмехнулся.
— Ты невыносим.
— Зато наблюдателен. Пойдём, я познакомлю тебя с ней.
— Не нужно.
— Почему?
— Потому что я даже не знаю, хочет ли она знакомиться.
Георгий удивлённо посмотрел на него.
— С каких это пор ты стал таким осторожным?
— С тех пор, как понял, что человек не обязан отвечать на каждое наше желание.
— Ну что ж, философ. Тогда оставайся здесь и продолжай слушать музыку.
Георгий ушёл, а Тато снова посмотрел в сторону окна. Девушка уже разговаривала с пожилой женщиной, стоявшей рядом. Она улыбалась, но улыбка её была сдержанной и спокойной.
Вскоре гости начали перемещаться по комнатам. Кто-то приглашал девушек на танец, кто-то обсуждал выступление музыкантов, а хозяин дома обходил приглашённых, проверяя, всем ли удобно.
Тато оказался возле небольшого столика, где лежали книги и несколько нотных тетрадей. Он взял одну из них, пролистал и услышал рядом голос:
— Вы интересуетесь музыкой?
Он обернулся.
Перед ним стояла та самая девушка.
— Не уверен, что достаточно хорошо в ней разбираюсь, — ответил он. — Но люблю слушать.
— Иногда этого достаточно.
— А вы занимаетесь музыкой?
— Немного. Мне больше нравится слушать, чем играть.
— Почему?
Девушка слегка улыбнулась.
— Когда играешь сама, приходится думать о нотах, движениях и том, чтобы не ошибиться. А когда слушаешь, можно позволить себе просто чувствовать.
Тато посмотрел на неё с интересом.
— Мне кажется, это относится не только к музыке.
— Возможно. Но вы, кажется, привыкли всё объяснять.
Он смутился.
— Не всегда.
— Тогда сегодня у вас есть возможность попробовать просто слушать.
Девушка улыбнулась и отошла к другим гостям.
Тато остался у столика, держа в руках нотную тетрадь. Он чувствовал себя несколько растерянным. Разговор был коротким и совершенно обыкновенным, но в нём оказалось больше живого интереса, чем во многих продолжительных беседах.
Через некоторое время Георгий снова подошёл к нему.
— Ну что, познакомился?
— Да.
— И как?
— Нормально.
— Только нормально?
— А что ты хотел услышать?
— Хотя бы её имя!
Тато посмотрел на него и вдруг понял, что действительно не спросил имени девушки.
Георгий рассмеялся так громко, что несколько человек обернулись.
— Вот это да! Ты умудрился поговорить с девушкой и не узнать, как её зовут!
— Не вижу в этом трагедии.
— А я вижу. Теперь придётся выяснять.
— Не нужно ничего выяснять.
— Хорошо, не буду. Но если судьба снова сведёт вас, постарайся хотя бы запомнить имя.
Тато покачал головой, но улыбнулся.
Вечер продолжался. Музыканты исполнили ещё несколько произведений, затем начались танцы. Георгий успел пригласить на танец одну из девушек и теперь с таким усердием демонстрировал свои умения, что Тато невольно рассмеялся.
Сам он не танцевал. Ему хотелось ещё раз поговорить с незнакомкой, но он не знал, как подойти к ней, не показавшись навязчивым. Несколько раз их взгляды встречались, и каждый раз Тато отводил глаза чуть раньше, чем следовало бы.
Когда гости стали расходиться, он уже решил, что вечер закончится без новой встречи. Однако у выхода девушка оказалась рядом с ним.
— До свидания, — сказала она.
— До свидания.
— Надеюсь, вам понравилась музыка.
— Очень. Особенно последняя мелодия.
— Мне тоже.
Он хотел спросить, как её зовут, но в этот момент к девушке подошла сопровождавшая её женщина. Они попрощались с хозяевами и вышли.
Тато остался стоять у двери, чувствуя странное сожаление. Он не знал, увидит ли её снова, и не мог объяснить, почему ему так хотелось этого.
На обратном пути Георгий не упускал случая поддразнить приятеля.
— Ну что, как тебе вечер?
— Хорошо.
— А девушка?
— Тоже хорошо.
— Она тебе понравилась?
Тато некоторое время молчал.
— Да, пожалуй.
Георгий удивлённо посмотрел на него. Он ожидал очередной уклончивой фразы, но Тато ответил совершенно спокойно.
— И что теперь?
— Ничего. Я ведь даже не знаю, как её зовут.
— Узнаешь.
— Возможно.
— И снова начнёшь рассуждать о том, что человек не обязан отвечать на наши желания?
— А разве это неправда?
Георгий рассмеялся.
— Правда. Но иногда человеку всё-таки нужно сделать первый шаг.
Тато ничего не ответил. Он смотрел на освещённые окна домов и думал о девушке, которую видел всего несколько минут, но которая почему-то продолжала оставаться в его мыслях.
Дома он долго не мог уснуть. Перед глазами возникало её лицо, вспоминался голос, спокойная улыбка и слова о музыке, которую можно просто чувствовать. Он пытался убедить себя, что это всего лишь впечатление от необычного знакомства, что завтра он займётся обычными делами и забудет о сегодняшнем вечере.
Но утром, едва проснувшись, он снова вспомнил о ней.
За завтраком Ефимия заметила, что сын необычно задумчив.
— Ты вчера поздно вернулся?
— Не очень.
— И как прошёл вечер?
— Хорошо. Там была музыка.
— Только музыка?
Тато поднял глаза.
— А что ещё должно было быть?
Мать улыбнулась, но не стала продолжать расспросы.
— Ты стал чаще задумываться о чём-то своём.
— Разве это плохо?
— Нет. Просто иногда человеку полезно делиться тем, что занимает его мысли.
— А если он сам ещё не понимает, что именно его занимает?
Ефимия посмотрела на сына с мягкой улыбкой.
— Тогда не нужно торопить события.
Тато понял, что мать, возможно, догадывается о причине его задумчивости, но не желает вмешиваться. Он был ей благодарен за это.
В тот день он отправился на занятия, однако мысли его то и дело возвращались к музыкальному вечеру. В какой-то момент он поймал себя на том, что пытается вспомнить каждое слово девушки, каждое движение её рук, даже то, как она стояла у окна и слушала музыку.
Он ещё не знал, что любовь иногда начинается именно так — не с признания, не с обещания и даже не с уверенности в ответном чувстве, а с неожиданного желания снова увидеть человека, который до этого мгновения был совершенно чужим.
Впереди его ждала новая встреча. Но вместе с ней придут вопросы, сомнения и испытания, о которых он пока не мог догадываться.
Тато ещё не понимал, что первое впечатление иногда становится началом долгой внутренней истории, которую невозможно закончить одним лишь решением забыть.
Конец 8-й главы.
Глава 9. Сердце, не умеющее молчать
После того музыкального вечера Тато несколько дней пытался убедить себя, что ничего особенного не произошло. Он продолжал ходить на занятия, встречаться с товарищами, читать книги и помогать матери по дому. Со стороны его жизнь оставалась прежней, однако внутри что-то изменилось. Теперь в привычных событиях появилось ожидание, которому он не мог найти разумного объяснения.
Он ловил себя на том, что вспоминает девушку в самые неподходящие минуты. Иногда её лицо возникало перед ним во время урока, когда учитель задавал вопрос и требовал внимания. Иногда он вспоминал её слова, возвращаясь домой по знакомым улицам. А однажды, услышав из открытого окна мелодию, похожую на ту, что звучала в доме во время вечера, он остановился посреди дороги и несколько минут слушал музыку.
Его раздражала собственная рассеянность. Тато привык относиться к своим мыслям серьёзно, проверять их, искать причины и последствия. Но теперь он столкнулся с чувством, которое не желало подчиняться рассудку.
Георгий, конечно, первым заметил перемену.
— Ты сегодня опять задумчивый, — сказал он, когда они встретились после занятий.
— А когда я бываю другим?
— Когда рядом нет девушки, о которой ты думаешь.
— Ты слишком много внимания уделяешь моей жизни.
— Потому что твоя жизнь стала гораздо интереснее!
Тато улыбнулся.
— Если тебе так хочется знать, я действительно иногда вспоминаю тот вечер.
— Вот видишь! Уже лучше. А теперь осталось узнать, кто она такая.
— Я не собираюсь разыскивать её по всему городу.
— Никто не предлагает тебе разыскивать. Просто нужно узнать, в каких домах бывают её родственники, с кем она знакома, где её можно встретить.
— Георги, ты говоришь так, будто готовишь военную операцию.
— В некотором смысле так и есть. Только вместо крепости у нас девушка, а вместо солдат — два молодых человека, один из которых слишком много размышляет.
Тато рассмеялся.
— Ты неисправим.
— Зато я умею действовать. Доверься мне.
Однако Тато не хотел, чтобы знакомство превращалось в погоню за человеком, который мог даже не помнить его имени. Он предпочитал ждать естественного случая, хотя сам понимал, насколько неопределённым было такое ожидание.
Вскоре случай действительно представился.
Несколько дней спустя мать сообщила, что собирается навестить одну знакомую семью и хотела бы взять сына с собой. Тато согласился без особого интереса, пока не услышал фамилию хозяев. Она показалась ему знакомой, но он не сразу понял почему.
— Ты ведь был на музыкальном вечере у их родственников? — спросила Ефимия, заметив его задумчивость.
Тато поднял глаза.
— Возможно.
— Там собирались несколько семей. Я не уверена, что ты помнишь всех приглашённых.
Он почувствовал, как сердце неожиданно забилось быстрее.
— А кто ещё будет?
Мать посмотрела на него внимательнее.
— Этого я пока не знаю. Почему ты спрашиваешь?
— Просто интересно.
Ефимия ничего не сказала, но её улыбка стала чуть заметнее.
В назначенный день они отправились в гости. Дом оказался просторным, с несколькими комнатами, выходившими в общий двор. Хозяйка встретила Ефимию тепло, и вскоре женщины увлеклись разговором о знакомых, семейных делах и последних событиях в городе.
Тато сначала чувствовал себя лишним. Он поздоровался с хозяином, обменялся несколькими фразами с молодыми людьми, а затем отошёл к окну, откуда был виден небольшой сад.
Он уже начал думать, что вечер пройдёт без всяких неожиданностей, когда услышал знакомый голос.
— Вы опять предпочитаете стоять возле окна?
Он обернулся.
Перед ним была та самая девушка.
На этот раз Тато не растерялся так сильно, как прежде, хотя радость от встречи всё равно оказалась неожиданной.
— Видимо, у меня появилась привычка, — ответил он.
— Тогда надеюсь, что она не мешает вам разговаривать с людьми.
— Иногда мешает. Особенно когда люди задают вопросы, на которые трудно ответить.
— А вы всегда стараетесь отвечать?
— Не всегда. Но мне кажется невежливым оставлять человека без ответа.
Девушка улыбнулась.
— Тогда я должна предупредить вас, что иногда задаю слишком много вопросов.
— Это не обязательно недостаток.
— Значит, мы можем продолжить знакомство?
Тато почувствовал, что настал момент, которого он так долго ждал.
— С удовольствием. Только на этот раз я хотел бы узнать ваше имя.
Девушка рассмеялась.
— Наконец-то! Я уже думала, что вы никогда не решитесь спросить.
Она назвала своё имя.
Для нашего повествования этот персонаж остаётся художественно созданным образом: мы не будем приписывать его конкретной исторической личности или выдавать придуманную встречу за установленный факт. Но чувства, которые рождаются в этой сцене, вполне могли быть знакомы молодому человеку, вступавшему в пору первой любви.
Тато представился в ответ, и они впервые заговорили не о музыке, а о себе.
Девушка рассказала, что любит читать, хотя не всегда находит время для книг. Её интересовали семейные истории, старые предания и рассказы о людях, которые жили в других странах. Тато удивился, обнаружив, что их интересы во многом совпадают.
— А вы любите стихи? — спросил он.
— Люблю, если они не заставляют меня чувствовать, будто я должна немедленно стать печальной.
— Значит, вам не нравятся грустные стихи?
— Нравятся. Но мне кажется, что поэт иногда слишком старается показать свою печаль и забывает о том, что читатель тоже должен что-то почувствовать самостоятельно.
Тато посмотрел на неё с неподдельным интересом.
— Вы говорите так, будто уже спорили с поэтами.
— Нет. Просто читала некоторых из них.
— И что же вам больше всего нравится?
Девушка задумалась.
— Когда в нескольких строках человек говорит о том, что сам долго не мог объяснить. Тогда кажется, что поэт не сочинил эти слова, а нашёл их где-то внутри себя.
Тато не ответил сразу. Он почувствовал, что разговор коснулся чего-то очень близкого ему самому.
— Наверное, это и есть самое трудное, — произнёс он. — Найти слова, которые не исказят чувство.
— А вы пробовали?
— Иногда.
— Значит, вы пишете?
Он немного смутился.
— Пока не знаю, можно ли это назвать настоящим писательством.
— Почему же?
— Потому что я ещё не уверен, что умею говорить так, чтобы меня услышали.
Девушка посмотрела на него с любопытством.
— Но вы ведь ещё молоды. Разве обязательно быть уверенным в себе, прежде чем начать?
Тато улыбнулся.
— Пожалуй, нет.
Их разговор прервался, когда к девушке подошла хозяйка дома. Она попросила её помочь с приготовлением к ужину. Девушка попрощалась и ушла, но теперь Тато знал её имя и мог обращаться к ней не как к незнакомке у окна, а как к человеку, с которым уже успел разделить несколько мыслей.
Позднее, когда гости собрались за столом, он несколько раз ловил её взгляд. Они не разговаривали, но этого оказалось достаточно, чтобы вечер приобрёл для него особое значение.
Возвращаясь домой, Тато был необычно молчалив.
— Ты сегодня хорошо провёл время? — спросила Ефимия.
— Да, мама.
— Мне показалось, что ты нашёл интересного собеседника.
Он посмотрел на неё.
— Мы немного поговорили о книгах.
— Только о книгах?
— И о стихах.
Ефимия улыбнулась.
— Тогда разговор действительно был интересным.
Тато рассмеялся, но ничего больше не сказал.
В ту ночь он долго не мог уснуть. В памяти возвращались отдельные фразы, интонации и улыбка девушки. Он пытался представить, каким будет их следующий разговор, о чём они станут говорить, узнает ли она когда-нибудь его стихи.
И вдруг поймал себя на мысли, которая показалась ему почти пугающей: ему хотелось не просто встретить её снова. Ему хотелось, чтобы она тоже вспоминала о нём.
Это было уже не обычное любопытство.
В последующие недели их встречи становились всё более частыми. Они пересекались на семейных вечерах, иногда разговаривали в присутствии других гостей, а порой находили несколько минут для беседы наедине. Ничего необычного в этих встречах не было. Они не произносили громких признаний, не давали друг другу обещаний и не строили планов. Но с каждой беседой Тато всё сильнее чувствовал, что рядом с этой девушкой он становится другим.
Он начинал внимательнее следить за собственными словами, опасаясь сказать что-нибудь неосторожное. Иногда, напротив, говорил слишком много, а потом сожалел, что не сумел вовремя остановиться. Ему хотелось казаться умным, но одновременно он боялся, что его слова покажутся напыщенными.
Однажды девушка спросила его:
— Почему вы иногда так долго молчите?
— Я думаю.
— О чём?
— О том, что сказать.
— А почему нельзя просто говорить то, что приходит в голову?
— Потому что не всякая мысль заслуживает того, чтобы становиться словом.
— А вы не боитесь, что из-за этого пропустите что-нибудь важное?
Тато задумался.
— Теперь, кажется, боюсь.
Девушка улыбнулась.
— Тогда, может быть, вам стоит иногда говорить раньше, чем вы всё обдумаете.
Он рассмеялся.
— Вы предлагаете мне изменить характер?
— Нет. Только не прятать его за размышлениями.
Эта фраза запомнилась ему особенно сильно.
Тато начал понимать, что любовь не обязательно требует от человека стать другим. Иногда она лишь помогает ему увидеть то, что давно существовало внутри, но оставалось незамеченным.
Он всё чаще писал. Сначала это были отдельные строки, затем небольшие стихотворные наброски, которые он никому не показывал. Некоторые из них казались ему неудачными, другие он перечитывал по нескольку раз, пытаясь понять, удалось ли передать то чувство, которое возникло в его душе.
Он ещё не решался посвятить девушке стихотворение. Ему казалось, что такое посвящение будет слишком прямым и преждевременным. Но он уже замечал, что в его записях появились новые интонации, которых прежде не было.
Однажды вечером Георгий застал его за столом.
— Что ты пишешь?
— Ничего особенного.
— Тогда почему прячешь?
— Потому что не хочу показывать.
Георгий попытался заглянуть в листок, но Тато быстро накрыл его ладонью.
— Вот теперь я окончательно убеждён, что дело серьёзное.
— Какое дело?
— Ты пишешь стихи. И, судя по всему, кому-то посвящаешь их.
Тато покраснел.
— Не выдумывай.
— Я ничего не выдумываю. Я просто умею наблюдать.
— Тогда понаблюдай за чем-нибудь другим.
Георгий рассмеялся, но на этот раз не стал настаивать.
Когда друг ушёл, Тато снова посмотрел на листок. Несколько строк были зачёркнуты, одна осталась незаконченной. Он долго держал перо над бумагой, но продолжить не смог.
Ему вдруг показалось, что всё, что он чувствует, гораздо больше и сложнее тех слов, которые он умеет находить.
Он отложил перо и подошёл к окну.
Вечерний Тифлис жил своей обычной жизнью. Где-то играли музыканты, в соседнем доме разговаривали люди, по улице проходили поздние прохожие. Тато смотрел на город и думал о том, что впервые в жизни ему хочется не просто увидеть что-нибудь прекрасное, а разделить это с другим человеком.
Он ещё не знал, насколько хрупким может оказаться такое желание.
Но сердце уже начало говорить, и заставить его замолчать становилось всё труднее.
Конец 9-й главы.
Глава 10. Письмо, оставшееся без ответа
Первые чувства редко приходят в жизнь человека с ясным пониманием того, что следует делать дальше. Они могут быть сильными, почти всепоглощающими, но при этом оставлять человека беспомощным перед самым простым вопросом: как сказать другому о том, что происходит у тебя внутри?
Тато постепенно приближался к этому вопросу.
Он уже не мог довольствоваться короткими встречами и случайными разговорами. Ему хотелось узнать, что думает девушка о нём, как воспринимает их знакомство, вспоминает ли их беседы так же часто, как он сам.
Однако спросить прямо он не решался.
Воспитание, привычка к сдержанности и страх показаться смешным удерживали его от поспешных признаний. Он понимал, что девушка может не разделять его чувств, и эта мысль причиняла ему почти физическую боль.
Однажды Георгий, выслушав очередной рассказ о встрече, не выдержал.
— Тато, сколько ещё ты собираешься ждать?
— Чего?
— Пока она сама догадается, что ты думаешь о ней?
— Я ничего такого не говорил.
— Ты и не говоришь. Но достаточно посмотреть на твоё лицо, когда произносят её имя.
Тато отвернулся.
— А если я ошибаюсь?
— В чём?
— Может быть, ей просто приятно со мной разговаривать. Не больше.
Георгий некоторое время молчал, затем ответил уже без привычной насмешки:
— Тогда ты должен быть готов принять это. Но нельзя всю жизнь оставаться в неизвестности только потому, что боишься услышать неприятный ответ.
— Легко сказать.
— Конечно. Я ведь не на твоём месте.
Тато улыбнулся.
— Вот именно.
В тот вечер он впервые всерьёз задумался о письме.
Ему казалось, что на бумаге легче выразить то, что невозможно произнести при встрече. Письмо позволяло выбирать слова, перечитывать их, исправлять, удалять лишнее и не торопиться. Оно не требовало немедленного ответа и давало возможность сказать о чувствах, не наблюдая каждую секунду за лицом собеседницы.
Но именно поэтому письмо казалось ему опасным. Написанное слово оставалось на бумаге, и уже нельзя было сделать вид, будто ничего не произошло.
Несколько дней он откладывал решение. Потом однажды вечером, когда в доме стало тихо, достал чистый лист и положил перед собой.
Он долго смотрел на бумагу.
Сначала написал обращение, затем зачеркнул его. Попробовал начать с воспоминания о музыкальном вечере, но слова показались ему слишком простыми. Он хотел рассказать о том, как изменилось его отношение к обычным дням, как теперь он замечает то, мимо чего прежде проходил, как одна встреча способна наполнить смыслом целую неделю.
Но чем больше он писал, тем яснее понимал, что письмо превращается в рассуждение, а не в признание.
Он отложил перо, прошёлся по комнате и снова сел за стол.
На этот раз он решил писать проще.
Он рассказал девушке, что её разговоры стали для него важными, что он с нетерпением ждёт встреч и что иногда вспоминает её слова, когда остаётся один. Он не требовал ответа и не просил обещаний. Ему хотелось лишь, чтобы она знала: их знакомство стало для него чем-то большим, чем случайностью.
Когда письмо было закончено, Тато перечитал его несколько раз. В нём не было ничего чрезмерного, но каждое предложение казалось ему слишком откровенным.
Он сложил лист и убрал его в конверт.
Теперь предстояло решить, как передать письмо.
На следующий день он встретился с Георгием и рассказал ему о своём намерении.
— Ты написал?
— Да.
— И что теперь?
— Не знаю.
— Ты ведь не собираешься носить его с собой до конца жизни?
— Пока не решил.
Георгий посмотрел на него с притворным отчаянием.
— Иногда мне кажется, что ты способен написать целую книгу о том, как трудно передать одно письмо.
— Не исключено.
— Давай я помогу.
— Нет.
— Почему?
— Потому что это моё письмо и мои чувства. Я должен сам решить, что с ними делать.
Георгий пожал плечами.
— Хорошо. Но помни, что иногда решительность нужна не меньше, чем умение красиво писать.
Тато кивнул.
Через несколько дней представилась возможность передать письмо. На одном из семейных вечеров девушка оказалась рядом с ним в небольшой комнате, где гости могли спокойно поговорить вдали от музыки и общего шума.
Тато заранее приготовился к разговору, но, увидев её, почувствовал, что все придуманные фразы исчезли из памяти.
— Вы сегодня молчаливы, — заметила она.
— Наверное, я просто устал.
— Вы часто устаете от разговоров?
— Нет. Скорее от того, что не всегда нахожу нужные слова.
Девушка посмотрела на него внимательнее.
— Иногда слова не так важны, как то, что человек хочет сказать.
Тато достал из кармана сложенный конверт.
— Я написал вам письмо. Не знаю, правильно ли поступаю, но мне хотелось, чтобы вы его прочитали.
Она не сразу протянула руку.
— Это что-то важное?
— Для меня — да.
Девушка взяла конверт и посмотрела на него.
— Я прочитаю.
— Спасибо.
Он хотел сказать ещё что-нибудь, но в этот момент их позвали к остальным гостям. Разговор закончился, и Тато отошёл, чувствуя одновременно облегчение и тревогу.
Теперь письмо находилось не у него. Его слова перестали быть только его внутренней тайной.
В следующие дни ожидание стало почти невыносимым.
Он просыпался с мыслью о письме и ложился спать, не получив ответа. При встречах с девушкой пытался понять по её взгляду, прочитала ли она написанное и что почувствовала. Но она вела себя почти так же, как прежде. Иногда улыбалась, иногда разговаривала с ним, иногда была занята другими людьми.
Тато не знал, следует ли ему заговорить о письме или лучше подождать.
Однажды он всё-таки решился.
— Вы получили моё письмо?
— Да, — ответила девушка.
— И прочитали?
— Прочитала.
Он почувствовал, как внутри всё напряглось.
— Я надеюсь, оно не поставило вас в неловкое положение.
Девушка немного помолчала.
— Нет. Вы написали очень искренне.
— Тогда почему вы ничего не ответили?
Она опустила глаза.
— Потому что не знаю, что вам сказать.
Тато почувствовал, как его надежда начинает таять.
— Вы не обязаны отвечать только потому, что я написал.
— Я понимаю.
— И не обязаны чувствовать то же самое.
Девушка посмотрела на него.
— Вы очень добры ко мне, Тато. Мне приятно с вами разговаривать. Но я не хочу обещать того, чего сама пока не понимаю.
Он попытался улыбнуться.
— Я не прошу вас ничего обещать.
— Тогда, пожалуйста, не сердитесь на меня.
— Я не сержусь.
И это было правдой. Он не испытывал к ней ни обиды, ни раздражения. Ему просто стало больно от того, что чувство, которое уже заняло такое большое место в его душе, не нашло столь же ясного отклика в душе другого человека.
Они ещё немного поговорили о посторонних вещах, стараясь вернуть прежнюю лёгкость общения. Но Тато уже чувствовал, что между ними возникло нечто новое. Письмо изменило их отношения, даже если никто из них не хотел этого признавать.
Вечером он вернулся домой и долго сидел за столом. Перед ним лежала чистая бумага. Он взял перо, но писать не стал.
Ему хотелось снова обратиться к девушке, объяснить, что он не требует от неё любви, что ему достаточно возможности оставаться рядом. Но он понимал, что подобное объяснение может стать ещё одной попыткой добиться ответа, которого она пока не готова дать.
Впервые он почувствовал, что любовь требует не только смелости признаться, но и мужества отступить.
На следующий день Георгий заметил его настроение.
— Ты передал письмо?
— Да.
— И что она ответила?
— Пока ничего определённого.
— Значит, ещё есть надежда.
Тато покачал головой.
— Не нужно превращать каждое её слово в обещание.
— Но ты ведь не собираешься отказываться от неё?
— Я не знаю. Наверное, мне нужно немного времени.
Георгий посмотрел на друга с непривычной серьёзностью.
— Только не позволяй этой истории сломать тебя.
Тато улыбнулся.
— Я не думаю, что она может меня сломать.
Но, произнося эти слова, он ещё не понимал, насколько глубоко первая любовь способна изменить человека.
В следующие дни он стал больше времени проводить за чтением и письмом. Иногда его стихи получались светлыми, почти радостными, иногда в них появлялась печаль, которую он прежде не испытывал. Он не пытался специально сделать свои строки грустными. Просто теперь ему было известно, что даже самое прекрасное чувство может приносить страдание.
Однажды Ефимия увидела его за столом. Перед ним лежали несколько исписанных листов, и он, заметив мать, поспешно прикрыл их книгой.
— Неужели ты опять что-то скрываешь? — спросила она с улыбкой.
— Нет, мама. Просто ещё не готов показывать.
— Значит, это что-то важное.
Тато посмотрел на неё.
— А как понять, что человек действительно любит?
Ефимия не ответила сразу. Она села рядом и некоторое время рассматривала сына.
— Думаю, любовь начинается тогда, когда другой человек становится тебе дорог не только потому, что рядом с ним хорошо. Ты начинаешь думать о его счастье, даже если оно не всегда совпадает с твоими желаниями.
— А если он не отвечает взаимностью?
— Тогда любовь становится труднее. Но это не означает, что чувство было напрасным.
— Почему?
— Потому что оно может многое изменить в самом человеке. Иногда мы узнаём о себе больше через неразделённое чувство, чем через годы спокойной жизни.
Тато долго молчал.
— Значит, не всякая любовь должна завершаться счастьем?
— Не всякая история завершается так, как нам хочется. Но это не делает её бессмысленной.
Ефимия погладила его по руке и вышла из комнаты.
Тато снова посмотрел на свои записи. Теперь он понимал, что письмо, оставшееся без ответа, не обязательно означает конец истории. Но оно уже заставило его увидеть границу между собственным желанием и свободой другого человека.
Он сложил листы, убрал их в ящик и подошёл к окну.
Над Тифлисом опускался вечер. В домах зажигались огни, на улицах постепенно становилось тише. Город не знал о его переживаниях и не собирался менять привычный ход жизни ради одного молодого человека. Но для Тато всё вокруг уже выглядело иначе.
Он впервые почувствовал, что сердце способно жить собственной жизнью, не спрашивая разрешения у рассудка. И теперь ему предстояло научиться не только любить, но и принимать то, что любовь не всегда означает обладание.
Письмо не принесло ему ответа, которого он ждал. Зато оно открыло перед ним новую сторону человеческой души — ту, где надежда соседствует с сомнением, а нежность может причинять боль.
Именно там, в этой ещё незнакомой глубине, постепенно рождался будущий поэт.
Конец 10-й главы.
Глава 11. Бал, на котором всё изменилось
В тот вечер Тифлис словно решил показать себя с самой праздничной стороны. В дом, где устраивали бал, съезжались гости из разных частей города. У подъезда останавливались экипажи, лакеи распахивали дверцы, помогали дамам выйти на освещённую фонарями мостовую. Из открытых окон доносились звуки музыки, а в саду, куда выходили двери большого зала, уже собирались первые гости, предпочитавшие вечернюю прохладу душному воздуху помещений.
Тато получил приглашение за несколько дней до бала. Он прочитал его дважды, затем положил на стол и долго смотрел на бумагу, словно в нескольких вежливых строках скрывалось нечто гораздо более важное, чем обычное светское приглашение.
Он знал, что она будет там.
После их последней встречи прошло достаточно времени, чтобы первые порывы сердца немного утихли, но недостаточно, чтобы он научился относиться к ней спокойно. Он по-прежнему вспоминал её голос, манеру слушать собеседника, лёгкую улыбку, появлявшуюся на лице не сразу, а словно после внутреннего размышления. Ему хотелось верить, что между ними ещё возможно нечто большее, чем несколько случайных разговоров.
Перед выходом Ефимия заметила, как сын в который раз поправляет воротник.
— Ты сегодня особенно внимательно относишься к своему внешнему виду, — сказала она, стараясь скрыть улыбку.
— Разве это запрещено?
— Ничуть. Просто прежде я не замечала, чтобы ты столько времени проводил перед зеркалом.
— Может быть, я наконец решил исправить некоторые недостатки своей наружности.
— Не думаю, что зеркало способно помочь тебе в том, что действительно тебя беспокоит.
Тато обернулся к матери.
— Ты всегда замечаешь больше, чем я хотел бы.
— Матери иногда приходится замечать даже то, о чём сын предпочитает молчать.
Она подошла и поправила складку на его сюртуке.
— Только не пытайся сегодня стать другим человеком ради того, чтобы кому-то понравиться. Это редко приносит счастье.
— А если человеку хочется понравиться именно одному человеку?
— Тогда ему особенно важно остаться самим собой.
Тато поцеловал мать в руку и вышел.
В зале уже играли музыканты. Скрипки вели лёгкую мелодию, виолончель придавала ей глубину, а гости двигались по паркету с той непринуждённостью, которая обычно приходит после нескольких танцев и первых бокалов вина. Тато поздоровался со знакомыми, обменялся несколькими фразами с хозяином дома и остановился у одной из колонн.
Он увидел её почти сразу.
Она стояла неподалёку от окна в окружении двух дам и молодого человека, которого Тато прежде не встречал. На ней было светлое платье, не слишком броское, но удивительно подходившее к её лицу. Она разговаривала с гостями и временами улыбалась, однако в её поведении чувствовалась некоторая сдержанность.
Тато не сразу решился подойти. Он дождался, когда разговор закончится, и лишь тогда направился к ней.
— Я рад, что вы пришли, — произнёс он.
— А я рада, что вы здесь, — ответила она.
Эти простые слова показались ему добрым знаком. Он хотел продолжить разговор, но к девушке подошёл тот самый молодой человек.
— Позвольте представить вам князя Александра, — сказала она. — Он недавно вернулся в Тифлис.
Молодые люди обменялись приветствиями.
Александр был хорошо одет, держался уверенно и говорил с той лёгкостью, которая нередко отличает людей, привыкших бывать в обществе. Он сразу же обратился к девушке с вопросом о танце, и Тато понял, что ему придётся отступить.
— Надеюсь, вы не откажете мне в следующем танце, — успел сказать он.
— Если он ещё останется свободным, — ответила она.
Она улыбнулась, и Тато отошёл.
Он попытался присоединиться к разговору двух знакомых, но почти не слышал их слов. Его взгляд невольно возвращался к девушке. Александр танцевал с ней, что-то говорил ей на ухо, и она смеялась. Ничего необычного в этом не было. На балу люди танцевали, разговаривали, знакомились, смеялись. Однако для человека, чьё сердце уже успело связать с другим человеком множество несбывшихся ожиданий, самые обыкновенные движения могли приобрести болезненный смысл.
— Ты сегодня не слишком разговорчив, — заметил подошедший знакомый.
— Наверное, музыка мешает думать.
— Странное объяснение для человека, который сам любит музыку.
— Иногда музыка напоминает о том, о чём лучше было бы не вспоминать.
Знакомый рассмеялся, приняв его слова за шутку, и вскоре ушёл к другим гостям.
Когда танец закончился, девушка действительно подошла к Тато. Она протянула ему руку, и они направились к свободной части зала.
— Вы обещали мне этот танец, — напомнил он.
— Я помню.
— Значит, вы не забываете своих обещаний?
— По крайней мере, стараюсь.
Они некоторое время двигались под музыку. Тато танцевал осторожно, следя за каждым шагом, и вскоре почувствовал, что девушка заметила его напряжение.
— Вы сегодня совсем не похожи на себя прежнего, — сказала она.
— А каким вы помните меня прежнего?
— Вы говорили о книгах, о стихах, о городе. Казалось, что всё это для вас гораздо важнее того, что происходит вокруг. Сегодня же вы словно прислушиваетесь к каждому движению людей.
— Возможно, потому, что сегодня я впервые понял, насколько многое происходит без моего участия.
Она посмотрела на него внимательнее.
— Неужели вы всегда хотите участвовать во всём, что происходит?
— Нет. Но иногда достаточно одного события, чтобы понять: ты не можешь оставаться простым наблюдателем.
Музыка закончилась. Они отошли к окну, за которым темнел сад.
— Тато, — произнесла она после короткого молчания, — я хотела бы поговорить с вами.
Он сразу почувствовал, что разговор будет непростым.
— Я слушаю.
— Мне кажется, вы ждёте от нашего знакомства большего, чем я могу вам дать.
Он не ответил сразу.
— Вы говорите это потому, что не хотите меня обидеть?
— Я говорю это потому, что не хочу обманывать вас.
— А если бы я не ждал ничего?
— Тогда наши разговоры были бы проще.
Тато опустил глаза. Он понимал, что она не обязана отвечать на его чувство, но от этого понимания не становилось легче.
— Я не просил вас давать мне обещания, — произнёс он наконец.
— Знаю. Но иногда человек должен сказать правду прежде, чем другой успеет построить на его молчании целую жизнь.
В её голосе не было ни холодности, ни насмешки. Скорее, она сама испытывала неловкость и сожаление. Тато посмотрел на неё и впервые увидел не ту девушку, которую создало его воображение, а самостоятельного человека со своими обстоятельствами, страхами и правом выбирать.
— Вы правы, — сказал он. — Я, вероятно, слишком многое додумал за вас.
— Не сердитесь на меня.
— Я не сержусь. Было бы несправедливо сердиться на человека за то, что он не способен чувствовать так, как хотелось бы другому.
Она хотела что-то ответить, но в этот момент к ним подошёл Александр. Он предложил девушке выйти в сад, где уже начиналась следующая часть вечера.
Она посмотрела на Тато.
— Простите меня.
— Вам не за что просить прощения.
Она ушла вместе с Александром.
Тато остался у окна. Из сада доносились голоса, смех и музыка. В зале вновь начинался танец, и пары одна за другой выходили на середину. Он смотрел на них, не испытывая прежнего желания присоединиться к празднику.
Позднее, уже собираясь уходить, он увидел девушку возле лестницы. Она разговаривала с родственницей и на мгновение встретилась с ним взглядом. Тато слегка поклонился. Она ответила тем же.
Ни один из них не сделал шага навстречу другому.
По дороге домой он долго молчал. В голове звучали её слова о правде, которую лучше сказать прежде, чем другой человек успеет построить на молчании целую жизнь.
Впервые ему стало ясно, что любовь может оказаться не только радостью встречи, но и испытанием способности отпустить. Он ещё не знал, сумеет ли пройти это испытание достойно, но уже понимал, что заставить другого человека разделить твою судьбу невозможно.
Дома Ефимия не спала. Она сидела в гостиной с книгой, хотя по выражению её лица было видно, что читала она давно уже не страницы.
— Бал закончился? — спросила она.
— Да.
— Ты рано вернулся.
— Иногда праздник заканчивается раньше музыки.
Мать закрыла книгу.
— Вы поговорили?
Тато удивлённо посмотрел на неё.
— Откуда ты знаешь?
— Я не знаю. Я только вижу, что ты вернулся не таким, каким уходил.
Он сел напротив неё.
— Кажется, я впервые понял, что нельзя требовать от жизни ответа только потому, что очень долго задавал ей один и тот же вопрос.
Ефимия протянула руку и накрыла его ладонь своей.
— Это нелёгкое понимание, сынок. Но оно приходит к каждому, кто любит не только собственные мечты, но и другого человека.
Тато не стал больше ничего говорить. Он поднялся к себе, зажёг свечу и открыл тетрадь. Некоторое время держал перо над бумагой, не решаясь записать первую строку. Потом начал писать, стараясь не думать о том, кто однажды прочтёт эти слова.
В ту ночь он впервые почувствовал, что пережитое может стать стихотворением, даже если само переживание не принесло ему счастья.
Конец одиннадцатой главы.
Глава 12. Там, где кончается юность
Прошло несколько лет, и Тато всё чаще ловил себя на мысли, что время изменило не столько город вокруг него, сколько его собственное отношение к этому городу.
Тифлис оставался прежним в своих главных чертах. По утрам над Курой поднимался туман, на улицах звенели колокольчики экипажей, торговцы открывали лавки, ремесленники начинали работу, а в домах за высокими деревянными дверями шла жизнь, о которой случайный прохожий мог только догадываться. Но теперь Тато видел в этих привычных картинах не только красоту и своеобразие родного города. Он всё чаще замечал усталость людей, их заботы, бедность, зависимость от чужой воли и постоянную необходимость приспосабливаться к обстоятельствам.
Ему исполнилось восемнадцать лет. Детство уже осталось позади, а юность, ещё недавно казавшаяся бесконечной, постепенно уступала место обязанностям, которые нельзя было отложить до следующего дня.
В 1835 году он окончил Тифлисское благородное училище. Учёба была завершена, и перед ним, казалось бы, должна была открыться дорога к дальнейшему образованию. Он давно мечтал продолжить занятия в России, расширить свои знания, познакомиться с литературой и культурной жизнью больших городов. Эта мечта жила в нём не один год, и он не собирался отказываться от неё без борьбы.
Однажды вечером Тато разложил на столе бумаги, связанные с возможным продолжением учёбы. Он пытался подсчитать расходы, перечитывал сведения о дороге, стоимости проживания и необходимых средствах. Цифры никак не желали складываться в обнадёживающую картину.
Мелитон вошёл в комнату и остановился у двери.
— Ты опять занимаешься своими расчётами?
— Пытаюсь понять, сколько потребуется денег.
Отец подошёл к столу и посмотрел на листы.
— Я уже говорил тебе, что постараюсь сделать всё возможное.
— Я помню.
— Но ты должен понимать и другое. Наше положение не позволяет мне обещать то, чего я не смогу выполнить.
Тато отложил перо.
— Я не хочу, чтобы ты продавал последнее ради моей учёбы.
— Никто не собирается продавать последнее. Но иногда приходится выбирать между несколькими необходимыми вещами, и не всегда удаётся выбрать то, что хотелось бы.
Мелитон говорил спокойно, без раздражения, однако сын заметил в его лице усталость. Отец не был человеком, которому легко давались признания в собственном бессилии. Он привык отвечать за семью, принимать решения, скрывать тревогу и не показывать детям, насколько тяжело порой складываются обстоятельства.
— Значит, поездка в Россию пока невозможна, — сказал Тато.
— Я бы не хотел, чтобы ты называл это окончательным решением.
— Но и строить планы на одних надеждах неразумно.
Отец внимательно посмотрел на него.
— Ты стал рассуждать совсем как взрослый человек.
— Наверное, потому, что мне уже приходится думать о вещах, о которых раньше думал только ты.
Мелитон положил руку ему на плечо.
— Мне жаль, что я не могу дать тебе всего, чего ты заслуживаешь.
— Не говори так, отец. Ты дал мне гораздо больше, чем деньги на дорогу.
Отец ничего не ответил. Он лишь слегка сжал плечо сына и вышел из комнаты.
Тато долго сидел неподвижно. Ему было обидно, но он не хотел превращать свою обиду в упрёк человеку, который и без того нёс на себе тяжесть семейных забот. Он понимал, что его желание учиться в России не может существовать отдельно от реальности, в которой жили родители.
На следующий день он отправился к Соломону Додашвили. Ему хотелось поговорить с человеком, который когда-то научил его не принимать чужие слова за окончательную истину и не бояться задавать вопросы.
Однако в училище его ждала новость: привычная жизнь вокруг учителя уже изменилась. Политические события, связанные с заговором 1832 года, разрушили судьбы многих людей. Сам Додашвили оказался среди тех, кто подвергся преследованию и был отправлен в ссылку. Его прежнего присутствия в школьных стенах уже не было.
Тато долго стоял возле здания, вспоминая уроки, разговоры и вопросы, которые когда-то казались ему отвлечёнными. Теперь многие из них приобрели совершенно иной смысл.
Он вспомнил, как учитель говорил о достоинстве человека, о праве думать самостоятельно и о цене, которую иногда приходится платить за убеждения. Тогда эти слова казались частью книжного мира. Теперь он видел, что за ними могут стоять реальные человеческие судьбы.
Вечером он рассказал об этом матери.
— Мне кажется, мы слишком поздно понимаем значение некоторых людей, — произнёс он.
Ефимия отложила рукоделие.
— Иногда мы понимаем их значение вовремя, но не можем ничего изменить.
— Тогда что остаётся?
— Сохранить то, чему они нас научили.
Тато задумался.
— А если однажды и это окажется недостаточным?
— Тогда придётся учить других. Так и продолжается жизнь человеческой мысли.
Он посмотрел на мать. В её словах не было утешительной простоты. Она не обещала, что всё будет хорошо, не убеждала его в том, что трудности непременно приведут к счастью. Но она умела говорить о вещах, которые помогали человеку не терять внутреннюю опору.
Вскоре перед Тато встал вопрос о службе. Образование было окончено, а семейные обстоятельства требовали, чтобы он начал самостоятельно зарабатывать. Его прежние мечты о военной карьере уже не могли осуществиться из-за физического недостатка, который мешал ему нести военную службу. Теперь оставался путь чиновника.
Он не испытывал к этой перспективе особенного воодушевления. Ему представлялось, что служебная жизнь будет состоять из бумаг, распоряжений, бесконечных согласований и разговоров, в которых люди чаще всего говорят не то, что думают. Но он не мог позволить себе выбирать только между тем, что нравилось, и тем, что не нравилось.
Однажды, возвращаясь домой после очередного разговора о службе, он встретил Давида. Тот заметно повзрослел, хотя в его улыбке ещё сохранялась прежняя мальчишеская непосредственность.
— Ну что, господин выпускник, — приветствовал он Тато, — теперь ты станешь важным человеком?
— Если для этого достаточно получить должность, то, вероятно, стану.
— А если должность не принесёт тебе счастья?
— Тогда придётся искать счастье где-нибудь в другом месте.
Давид рассмеялся.
— Ты всё ещё говоришь так, словно собираешься написать об этом стихотворение.
— А ты всё ещё считаешь, что стихотворение можно написать только о любви?
— Разве есть что-нибудь важнее любви?
— Есть вещи, которые иногда оказываются тяжелее любви. Например, необходимость жить не так, как мечтал.
Давид перестал улыбаться.
— Значит, ты всё-таки решил поступить на службу?
— Похоже, другого выхода пока нет.
— И что же будет с твоими стихами?
Тато посмотрел на него с лёгкой усмешкой.
— Надеюсь, чиновничья должность не потребует от меня отказаться от собственной головы.
— А если потребует?
— Тогда, возможно, я окажусь плохим чиновником.
Они пошли дальше, обсуждая общих знакомых и последние новости. Разговор постепенно вернулся к привычным шуткам, но мысль о будущем уже не оставляла Тато.
Первые служебные обязанности оказались не столь простыми, как ему представлялось. Он должен был привыкать к установленному порядку, к точности документов, к необходимости соблюдать инструкции и считаться с решениями людей, занимавших более высокое положение. Его наблюдательность, прежде направленная главным образом на характеры и переживания людей, теперь всё чаще замечала противоречие между официальными словами и действительными намерениями.
Он видел, как один человек мог говорить о справедливости, а затем без колебаний унижать подчинённого. Как другой, не обладая ни высоким происхождением, ни влиятельными связями, сохранял достоинство даже в самых неприятных обстоятельствах. И постепенно Тато начинал понимать, что человеческая ценность далеко не всегда совпадает с тем местом, которое человек занимает в общественной иерархии.
По вечерам он возвращался к своим бумагам и стихам. Иногда ему удавалось написать несколько строк, иногда он только перечитывал прежнее написанное и оставался недоволен. Он уже не мог позволить себе бесконечные часы размышлений, которыми располагал прежде. Работа, семейные заботы и новые знакомства постепенно заполняли его дни.
Но именно теперь поэзия становилась для него необходимостью.
В один из таких вечеров он сидел у окна. На столе лежали служебные бумаги, рядом раскрытая тетрадь. За окном Тифлис медленно погружался в сумерки. Где-то далеко слышались голоса, стук колёс и редкие звуки музыки.
Ефимия вошла в комнату и заметила, что сын уже давно не пишет.
— Что случилось?
— Ничего особенного. Просто пытаюсь понять, куда исчезает время.
— Оно никуда не исчезает. Оно становится частью того, что ты делаешь.
— Раньше мне казалось, что вся жизнь впереди и я успею всё.
— А теперь?
— Теперь я понимаю, что многое может не случиться вовсе.
Мать села рядом.
— Это не значит, что нужно отказаться от мечты.
— Но разве мечта не становится иногда обузой, если человек не может её осуществить?
— Только тогда, когда он считает её единственным смыслом своей жизни.
Тато посмотрел на тетрадь.
— А если она и есть этот смысл?
— Тогда тебе придётся найти способ сохранить её, даже если дорога к ней окажется совсем не такой, какой ты представлял.
Он долго молчал. Потом взял перо и начал писать. Сначала медленно, словно каждое слово приходилось извлекать из глубины, затем увереннее.
Ефимия не стала заглядывать в тетрадь. Она знала, что сыну иногда необходимо оставаться одному со своими мыслями.
В ту ночь Тато не написал ничего, что могло бы сразу изменить его судьбу. Он не нашёл способа отправиться в Россию, не получил обещания о блестящем будущем и не избавился от тревог, которые сопровождали его взросление. Но он сделал для себя нечто более важное: перестал ждать, что жизнь сначала предоставит ему все необходимые условия, а уже потом позволит стать самим собой.
Юность уходила не в один день. Она отступала постепенно, оставляя после себя воспоминания, несбывшиеся надежды и вопросы, на которые ещё предстояло ответить. Тато вступал в новую полосу жизни, не зная, куда она приведёт его, но уже понимая, что даже среди служебных обязанностей, денежных затруднений и чужих распоряжений у него должно остаться место для того, что нельзя было измерить ни должностью, ни состоянием.
Это место принадлежало поэзии.
Конец 12-й главы.
Глава 13. Чужой выбор
В Тифлисе наступила весна, и город словно ненадолго забыл о своих повседневных заботах. На склонах вокруг крепости появилась первая зелень, сады наполнились запахом цветущих деревьев, а вечерами улицы становились особенно оживлёнными. Из открытых окон доносились голоса, звуки фортепиано и разговоры людей, которые после долгой зимы снова стремились проводить время вне дома.
Тато всё чаще бывал в обществе. Служба постепенно приучала его к установленному распорядку, хотя он по-прежнему не мог примириться с тем, что значительная часть дня уходила на занятия, не имевшие, как ему казалось, отношения к настоящей жизни. Он научился выполнять поручения внимательно и добросовестно, но душа его оставалась где-то за пределами канцелярских комнат, среди книг, разговоров и людей, чьи судьбы не укладывались в служебные формуляры.
О девушке, с которой он познакомился несколько лет назад, он старался не вспоминать. Однако человеческая память редко подчиняется приказам. Иногда достаточно было услышать знакомую мелодию или увидеть издали похожий силуэт, чтобы прошлое вновь напомнило о себе.
Он не искал встреч с ней, но и не избегал тех домов, где они могли случайно оказаться вместе. Ему казалось, что теперь он способен разговаривать с ней спокойно, не ожидая особенных слов и не пытаясь прочесть в каждом взгляде скрытый смысл.
Однажды вечером приглашение на небольшой музыкальный приём принесла одна из знакомых семьи. Тато сначала хотел отказаться, сославшись на служебные дела, но мать, услышав об этом, посоветовала ему не превращать осторожность в привычку.
— Ты слишком часто стал выбирать одиночество, — сказала она.
— Разве это плохо?
— Иногда одиночество помогает человеку услышать себя. Но если он начинает прятаться в нём от жизни, оно перестаёт быть полезным.
— Ты хочешь, чтобы я пошёл?
— Я хочу, чтобы ты сам решил, чего хочешь.
Тато улыбнулся.
— Вот видишь, ты опять оставляешь мне самое трудное.
— Именно этому я и пыталась тебя научить.
Он согласился пойти.
Вечер проходил в доме, который Тато уже посещал прежде. Гости собрались в большой гостиной, где возле стены стояло фортепиано. Молодая хозяйка дома играла грузинские и европейские мелодии, а после исполнения одного из произведений присутствующие попросили её повторить особенно понравившийся фрагмент.
Тато стоял возле книжного шкафа, когда заметил знакомую фигуру. Девушка разговаривала с пожилой женщиной. Она выглядела немного иначе, чем прежде: в её манерах появилась большая уверенность, а лицо приобрело ту спокойную выразительность, которая приходит с годами и пережитыми событиями.
Она первой заметила его.
— Вы давно не бывали у нас, — сказала она, когда они поздоровались.
— Дела службы отнимают немало времени.
— Значит, вы стали очень занятым человеком.
— Не настолько, чтобы забыть старых знакомых.
Она улыбнулась.
— Это приятно слышать.
Некоторое время они говорили о музыке, о знакомых семьях, о переменах в городе. Разговор был лёгким, почти дружеским, и Тато поймал себя на том, что действительно больше не испытывает прежнего волнения. Он уже не пытался угадать, что скрывается за её словами, и не ждал, что случайная встреча непременно должна изменить его жизнь.
Но затем она произнесла:
— Мне хотелось бы сообщить вам одну новость.
Тато посмотрел на неё.
— Надеюсь, хорошую?
Она ненадолго замолчала.
— Моя семья приняла решение относительно моего будущего. Вскоре состоится помолвка.
Он почувствовал, как внутри что-то болезненно сжалось, хотя внешне сумел сохранить спокойствие.
— Поздравляю вас.
— Вы ещё не знаете, с кем.
— Разве это имеет значение? Если вы согласились, значит, считаете этот выбор правильным.
Она отвела взгляд.
— Не всё было так просто.
Тато не стал задавать вопросов. Он понял, что перед ним открывается возможность услышать подробности, но не был уверен, что имеет на это право.
— Вы счастливы? — спросил он наконец.
Девушка посмотрела на него с некоторой растерянностью.
— Я не знаю, можно ли назвать счастьем то, что ещё не началось. Но я надеюсь, что со временем смогу полюбить человека, которого выбрала моя семья.
— А вы сами выбрали его?
Она не сразу ответила.
— В нашей жизни не всегда удаётся отделить собственное желание от обстоятельств. Он хороший человек, из достойной семьи. Родители считают, что это разумный союз.
— Но ваше сердце ещё не ответило?
— Сердце не всегда знает, что для него лучше.
Тато тихо усмехнулся.
— Возможно. Но иногда оно знает, чего не хочет.
Она посмотрела на него внимательнее.
— Вы всё ещё думаете, что человек должен следовать только своим чувствам?
— Нет. Я думаю, что он должен хотя бы честно признаться себе, когда поступает иначе.
В её глазах появилась грусть.
— Вы не изменились, Тато.
— Напротив. Я многое понял с тех пор, как мы познакомились.
— И что же?
— Что нельзя требовать от другого человека той смелости, которой, возможно, не хватает тебе самому.
Она хотела возразить, но не нашла подходящих слов.
В этот момент к ним подошёл мужчина средних лет, которого Тато видел в обществе несколько раз. Он обратился к девушке, напомнив, что её ожидает мать. Она кивнула и повернулась к Тато.
— Надеюсь, мы ещё увидимся.
— В Тифлисе трудно навсегда потерять друг друга.
Она слегка улыбнулась и ушла.
Тато остался у книжного шкафа. Он смотрел на корешки старых книг, не различая названий. Внутри поднималось чувство, которое он уже считал преодолённым. Но теперь оно было другим. Прежде он страдал от неизвестности, от неуверенности, от надежды, которая то возникала, то исчезала. Теперь перед ним стоял факт: она собиралась строить свою жизнь с другим человеком.
И это решение не принадлежало ему.
Позднее, когда гости стали расходиться, Тато вышел в сад. Воздух был прохладным, и над деревьями уже поднималась луна. Он остановился возле каменной скамьи и услышал шаги.
К нему подошёл молодой человек, с которым он познакомился ещё в начале вечера.
— Вы, кажется, знакомы с хозяйкой этих событий? — спросил тот.
— Да, мы встречались прежде.
— Хорошая девушка. Ей повезло с семьёй. Говорят, её родители сумели устроить прекрасную партию.
Тато повернулся к собеседнику.
— Вы говорите о помолвке?
— Разумеется. Разве вы не знаете?
— Теперь знаю.
Молодой человек продолжал рассуждать о достоинствах будущего жениха, о его положении и связях. Тато слушал молча, пока собеседник наконец не заметил его невесёлого выражения.
— Простите, я не хотел вас огорчить. Вы, кажется, тоже были с ней знакомы?
— Да. Но знакомство ещё не даёт человеку права распоряжаться чужой судьбой.
Собеседник удивлённо посмотрел на него.
— Вы говорите так, словно речь идёт о каком-то несчастье.
— Не всякое несчастье заметно окружающим.
Тато попрощался и направился к выходу.
Дома он не сразу поднялся в свою комнату. Ефимия сидела в гостиной и разбирала бумаги. Увидев сына, она отложила их.
— Ты вернулся раньше, чем я ожидала.
— Вечер оказался короче, чем я думал.
— Ты встретил её?
Тато остановился.
— Да.
Мать не стала расспрашивать. Она уже достаточно хорошо знала его, чтобы понимать: иногда один вопрос способен причинить больше боли, чем долгое молчание.
— Она выходит замуж, — сказал он после небольшой паузы.
Ефимия внимательно посмотрела на сына.
— Ты знал, что когда-нибудь это может произойти.
— Знал. Но знание и сама встреча с действительностью — разные вещи.
— Она сама приняла решение?
— Похоже, её семья сыграла в нём большую роль. Но я не могу судить о том, что происходит в её душе.
— И не нужно.
Тато сел напротив матери.
— Мне странно, что я испытываю не только печаль. Есть ещё какое-то чувство облегчения, словно закончился долгий спор, в котором я не мог победить, потому что спорил сам с собой.
— Возможно, ты наконец перестал ждать ответа, который не мог быть дан.
— Но почему же тогда так больно?
— Потому что ты живой человек, сынок. Разум может понять то, с чем сердце ещё долго будет мириться.
Он опустил голову.
— Я не хочу ненавидеть её за то, что она выбрала другую жизнь.
— Тогда не ненавидь. Сохрани благодарность за то хорошее, что было между вами, даже если этого оказалось недостаточно для счастья.
Тато поднялся и подошёл к окну.
В саду тихо шелестели деревья. Где-то вдалеке звучала музыка, и на мгновение ему показалось, что он снова оказался в том праздничном зале, где несколько лет назад впервые понял, насколько хрупкими могут быть человеческие надежды.
Но теперь он смотрел на прошлое иначе.
Он не хотел превращать свою любовь в обвинение. Не хотел считать себя обманутым только потому, что другой человек не смог разделить его чувство. И уж тем более не хотел делать чужой выбор причиной собственного озлобления.
Поздно ночью Тато открыл тетрадь и написал несколько строк. Они не были посвящены конкретной женщине. В них говорилось о человеке, который однажды должен научиться отпускать то, что ему дорого, если удержать это можно только против воли другого.
Он ещё не знал, что именно из подобных переживаний постепенно складывается особенный голос поэта. Но уже чувствовал, что некоторые строки рождаются не тогда, когда человек получает желаемое, а тогда, когда вынужден искать смысл в том, чего лишился.
На следующее утро он отправился на службу, как обычно. Город жил своей жизнью, солнце поднималось над крышами, на улицах начиналась торговля. Никто из встречных не мог догадаться, что для одного молодого человека вчерашний вечер стал ещё одной границей между надеждой и действительностью.
И всё же Тато не чувствовал, что его жизнь закончилась вместе с этой любовью. Впереди оставались годы, встречи, новые испытания и стихи, которым ещё предстояло найти дорогу к людям.
Он только начинал понимать, что судьба человека не всегда определяется тем, что он сумел сохранить. Иногда она определяется тем, что он сумел пережить, не потеряв себя.
Конец тринадцатой главы.
Глава 14. Разговор при свечах
Осень пришла в Тифлис незаметно. Сначала ночи стали прохладнее, затем ветер начал срывать с деревьев первые листья, а по утрам над рекой всё чаще появлялась густая дымка. Город постепенно возвращался к более спокойному ритму после летних поездок и загородных встреч.
Тато продолжал служить, хотя его отношение к службе оставалось двойственным. Он уже научился выполнять поручения без прежнего внутреннего сопротивления, но не перестал замечать, как часто человеческая жизнь зависит от решений, принятых людьми, которые никогда не узнают тех, кого эти решения касаются.
В один из вечеров его пригласили в дом дальних родственников. Приглашение было неожиданным, и он сперва собирался отказаться, но затем решил, что не стоит превращать пережитое разочарование в повод избегать общества.
В доме было многолюдно. За большим столом разговаривали мужчины, в соседней комнате женщины обсуждали семейные новости, а несколько молодых людей спорили о литературе. Тато присоединился к последним. Разговор начался с европейских авторов, но вскоре перешёл к судьбе грузинского языка и будущему отечественной поэзии.
— Мы слишком часто оглядываемся на чужую литературу, — заметил один из молодых людей. — Нам кажется, что всё значительное уже написано где-то далеко от нас.
— А разве учиться у других — значит отказываться от своего? — возразил Тато.
— Нет, но иногда подражание становится удобнее самостоятельного творчества.
— Тогда нужно искать собственный голос, а не закрывать двери перед чужим опытом.
— Ты говоришь так, словно уже нашёл его.
Тато улыбнулся.
— Нет. Я только надеюсь, что однажды найду.
Спор продолжался ещё некоторое время. Тато говорил о необходимости развивать родную литературу, не превращая её в музей старых форм, и о том, что поэт должен знать не только язык предшественников, но и жизнь современников.
Позднее, когда большинство гостей перешло в столовую, он остался в гостиной. На небольшом столике горели две свечи. Их свет отражался в стекле окна, за которым стояла тёмная осенняя ночь.
— Вы опять спорили о литературе? — услышал он знакомый голос.
Тато обернулся.
Перед ним стояла она.
Он не видел её несколько месяцев. Девушка выглядела спокойной, но в её лице появилась некоторая усталость. На пальце блестело кольцо.
— Вы, кажется, стали узнавать мои привычки, — ответил он.
— В вашем случае это несложно. Если рядом собираются молодые люди и начинают спорить о книгах, можно почти наверняка ожидать, что вы окажетесь среди них.
— Значит, у меня уже сложилась репутация человека, который не умеет молчать?
— Напротив. Вы умеете молчать гораздо дольше, чем большинство людей. Просто когда начинаете говорить, вас трудно остановить.
Он рассмеялся.
— Это уже похоже на обвинение.
— Скорее, на наблюдение.
Они сели неподалёку друг от друга. Некоторое время говорили о знакомых, о семейных новостях, о том, как быстро меняется жизнь. Затем девушка неожиданно спросила:
— Вы всё ещё пишете стихи?
— Да.
— Часто?
— Когда удаётся найти время. Иногда мне кажется, что служба отнимает у меня слишком много часов, но, возможно, дело не только в ней.
— В чём же?
— В том, что с годами человек начинает иначе относиться к словам. Прежде ему достаточно было сильного чувства, чтобы захотелось писать. Теперь он чаще спрашивает себя, имеет ли право произнести то или иное слово.
Она внимательно посмотрела на него.
— Вы стали серьёзнее.
— Не уверен, что это всегда достоинство.
— А мне кажется, что вы стали осторожнее.
— Возможно, это одно и то же.
Она опустила взгляд на кольцо.
Тато заметил это движение, но не стал делать вид, будто не понял его значения.
— Вы счастливы? — спросил он.
Девушка немного помолчала.
— Я стараюсь привыкнуть к своей новой жизни.
— Это не совсем ответ.
— Другого у меня пока нет.
— Тогда не нужно придумывать его ради меня.
Она подняла глаза.
— Вы всегда так говорили. Мне казалось, что вы требуете от людей слишком большой откровенности.
— Я не требую. Но сам предпочитаю знать, когда человек не хочет отвечать.
— Иногда молчание бывает добрее правды.
— Иногда. Но порой оно оставляет слишком много места для чужих догадок.
Девушка задумчиво посмотрела на свечи.
— Вы помните наш первый разговор?
— Конечно.
— Я тогда боялась, что вы неправильно меня поймёте.
— А теперь?
— Теперь мне кажется, что я сама не всегда понимала, чего хочу.
Тато некоторое время молчал.
— Мы все не сразу узнаём себя, — сказал он. — Иногда для этого приходится прожить немало лет.
— Но вы, кажется, уже знаете, чего хотите от жизни.
— Я знаю только, чего не хотел бы потерять.
— И что же это?
— Возможность оставаться свободным хотя бы в собственных мыслях.
Она улыбнулась.
— Вы всё ещё мечтаете о свободе.
— А разве это плохо?
— Нет. Только не каждый человек может позволить себе такую мечту.
— Возможно, поэтому она и нужна.
Из соседней комнаты донёсся смех. Кто-то позвал хозяйку, затем зазвучала музыка. Девушка повернулась к двери, но не сразу поднялась.
— Тато, — сказала она, — я иногда вспоминаю наши разговоры. Не думайте, что они ничего для меня не значили.
Он посмотрел на неё спокойно, хотя внутри вновь возникло прежнее волнение.
— Я не думаю так.
— Тогда позвольте мне сказать ещё кое-что. Я не хотела причинять вам боль.
— Я знаю.
— Но я не могла поступить иначе.
— Вы не обязаны оправдываться передо мной.
Она поднялась.
— Мне пора.
Тато тоже встал.
— Рад был вас видеть.
— И я.
Они попрощались. Она ушла в соседнюю комнату, где её уже ждала родственница. Тато остался возле столика, наблюдая, как свеча постепенно оплавляется и маленькая капля воска стекает по подсвечнику.
Он не испытывал прежнего желания вернуть прошлое. Но в её словах было что-то, что заставило его задуматься. Возможно, они оба когда-то были слишком молоды, чтобы понять, насколько сложно отделить собственное чувство от ожиданий семьи, общественных правил и обстоятельств.
Он не знал, счастлива ли она. Не знал, насколько правильным оказался её выбор. И впервые понял, что не обязан знать этого, чтобы продолжать собственную жизнь.
Когда он вернулся домой, на столе лежала раскрытая тетрадь. Тато снял сюртук, зажёг свечу и сел писать.
За окном шумел ветер, а в комнате было тихо. Он думал о том, как много в человеческой жизни зависит от невысказанных слов, от несостоявшихся разговоров, от решений, которые принимаются не только сердцем, но и страхом перед будущим.
Перо двигалось по бумаге. В его стихах всё чаще появлялись не отдельные впечатления, а целые картины: человек перед неизвестностью, дорога, уходящая за горизонт, чувство одиночества среди множества людей, желание преодолеть пределы, поставленные обстоятельствами.
Тато ещё не знал, что впереди его ждут испытания гораздо серьёзнее любовных разочарований. Он пока не мог представить, как далеко заведут его размышления о свободе, судьбе и человеческом достоинстве.
Но той осенью он уже начинал ощущать, что поэзия для него — не украшение жизни и не способ развлечься в свободные часы. Она становилась внутренней необходимостью, без которой мир постепенно терял бы свои очертания.
И чем больше он узнавал о людях, тем яснее понимал: настоящая свобода начинается не тогда, когда человек получает возможность делать всё, что пожелает, а тогда, когда даже в несвободных обстоятельствах сохраняет способность отвечать за собственный выбор.
Конец 14-й главы.
Глава 15. Любовь, которой не суждено стать судьбой
Зима в тот год выдалась холоднее обычного. В Тифлисе рано темнело, по утрам на крышах домов лежал иней, а ветер, спускавшийся с окрестных высот, заставлял прохожих плотнее запахивать плащи. На улицах стало меньше праздных гуляющих, зато в домах чаще собирались небольшими компаниями, чтобы провести вечер за разговорами, музыкой и чтением.
Тато всё больше времени посвящал литературе. Он перечитывал грузинских поэтов, знакомился с переводами европейских авторов, возвращался к собственным стихотворениям, написанным в прежние годы. Иногда ему казалось, что некоторые строки уже не принадлежат тому человеку, которым он был, когда впервые взялся за перо. Он узнавал в них прежнюю боль, но теперь видел её словно со стороны, понимая, что пережитое изменило его сильнее, чем он мог предположить.
Однажды ему передали приглашение на семейный вечер. Среди приглашённых должна была быть и она. Тато долго держал записку в руках, размышляя, стоит ли идти. Потом положил её на стол и занялся чтением. Однако к вечеру всё-таки решил принять приглашение.
Он не хотел, чтобы воспоминание о девушке превратилось в стену, отделяющую его от людей.
Дом был знакомым. В гостиной горели лампы, на столах стояли блюда с фруктами и сладостями, а несколько молодых людей спорили о последних литературных новостях. Хозяйка встретила Тато приветливо и сразу же предложила ему присоединиться к беседе.
Он заметил девушку не сразу. Она сидела у окна и разговаривала с пожилой дамой. На ней было тёмное платье, а на пальце по-прежнему блестело обручальное кольцо.
Когда их взгляды встретились, она слегка кивнула.
Тато ответил поклоном и продолжил разговор с хозяином дома.
Вскоре общество переместилось в музыкальную комнату. Одна из молодых женщин села за фортепиано, и гости постепенно умолкли. Тато стоял возле двери, слушая мелодию. Когда исполнение закончилось, девушка подошла к нему.
— Вы давно не писали мне, — сказала она.
— Я не знал, имею ли право.
— Разве для того, чтобы написать несколько строк, нужно особое разрешение?
— Иногда нужно понимать, что эти строки не станут лишним беспокойством для другого человека.
Она задумалась.
— Вы стали слишком осторожны.
— Жизнь иногда учит осторожности лучше любых наставников.
Они вышли в небольшую комнату, где было тише. Там стоял круглый стол, несколько кресел и книжный шкаф. Девушка остановилась возле окна.
— Я хотела бы поговорить с вами откровенно, — произнесла она.
— Я слушаю.
— Вы, наверное, думаете, что я забыла наши прежние разговоры.
— Я не думаю об этом.
— А зря. Я часто вспоминаю их. Особенно тот вечер, когда мы говорили о свободе человека выбирать собственную судьбу.
Тато почувствовал, что она хочет сказать нечто важное, и не стал торопить её.
— Я тогда была убеждена, что смогу привыкнуть к новой жизни, — продолжила она. — Мне казалось, что достаточно поступить разумно, прислушаться к родителям, не сопротивляться обстоятельствам, и со временем всё встанет на свои места.
— А теперь?
— Теперь я понимаю, что разумность не всегда приносит душевный покой.
Он посмотрел на неё.
— Но вы не жалеете о своём выборе?
Она долго молчала.
— Я не знаю, имею ли право жалеть. Мой муж добр ко мне. Он не причиняет мне зла. Семья приняла меня хорошо. Но иногда мне кажется, что я живу чужой жизнью, хотя сама согласилась на неё.
Тато отвёл взгляд. Он не ожидал услышать подобные слова и не знал, что ответить.
— Вы должны быть осторожны, — сказал он наконец. — Не потому, что я боюсь ваших признаний, а потому, что любое слово может стать началом того, чего потом уже нельзя будет остановить.
— Вы думаете, я хочу вернуться к тому, что было?
— Я не знаю, чего вы хотите. Но не хотел бы, чтобы вы приняли решение только потому, что сейчас вам одиноко.
Она приблизилась к креслу и опустилась на него.
— Вы всегда старались понять меня, даже когда я сама себя не понимала.
— Возможно, потому, что мне было легче видеть ваши сомнения, чем собственные.
Она впервые за весь разговор улыбнулась.
— Значит, мы оба были не слишком мудры.
— Молодость редко отличается мудростью. Зато у неё есть другое достоинство: она заставляет человека верить, что ещё можно всё изменить.
— А теперь вы уже не верите?
— Верю. Но не считаю, что всякое изменение обязательно должно происходить за счёт чужого несчастья.
Они замолчали.
За стеной снова заиграла музыка. Тато смотрел на девушку и понимал, что перед ним уже не та юная собеседница, которую он когда-то встретил на музыкальном вечере. Она изменилась, пережила собственные сомнения, обрела новый опыт, но в её глазах по-прежнему жила та самая неуверенность, которую он заметил ещё в начале их знакомства.
— Я благодарна вам, — произнесла она.
— За что?
— За то, что вы не пытаетесь воспользоваться моими сомнениями.
Он слегка поклонился.
— Я надеюсь, что когда-нибудь вы найдёте покой.
— А вы?
Тато задумался.
— Я пока ищу дорогу.
Она протянула ему руку. Он осторожно пожал её, и в этом простом жесте было больше прощания, чем во многих длинных речах.
Когда Тато вернулся в гостиную, он уже не испытывал желания следить за её движениями. Он поговорил с хозяевами, попрощался с несколькими знакомыми и вышел на улицу.
Ночь была ясной. Над крышами домов сияли звёзды, а вдали темнели очертания гор. Он шёл медленно, вспоминая их разговор, и чувствовал, что внутри него завершается нечто важное.
Он больше не хотел быть человеком, который живёт ожиданием чужого решения. Не хотел превращать собственное чувство в бесконечный вопрос, на который никто не обязан отвечать.
Но он не собирался и отрицать то, что пережил.
Ведь любовь, которой не суждено стать судьбой, всё равно может оставить после себя богатство, если человек сумеет сохранить в памяти не только боль, но и благодарность.
Дома он достал старую тетрадь. Среди исписанных страниц нашёл несколько строк, написанных в ту пору, когда ещё надеялся на взаимность. Перечитал их, улыбнулся и закрыл тетрадь.
Потом открыл чистую страницу.
Теперь ему хотелось писать не о том, как человек ждёт ответа от любимой женщины, а о том, как он ищет своё место в огромном и не всегда справедливом мире.
И эта тема оказалась гораздо шире его прежних переживаний.
Конец пятнадцатой главы.
Глава 16. Дороги расходятся
Вскоре Тато получил известие, которое окончательно изменило его привычный распорядок. Служебные обстоятельства требовали большей самостоятельности, а семейные дела всё чаще заставляли его принимать участие в вопросах, которые прежде решали отец и старшие родственники.
Он понимал, что его юношеские планы не осуществились. Россия оставалась далёкой мечтой, военная служба была невозможна, а чиновничья карьера не вызывала в нём особенного воодушевления. Но он уже перестал смотреть на свою жизнь как на неудавшийся вариант чужого замысла.
Ему предстояло научиться жить с тем, что имелось, не отказываясь от того, к чему стремилась душа.
Однажды утром отец позвал его к себе.
— Тато, нам нужно поговорить.
Сын отложил бумаги.
— Что случилось?
— Ничего чрезвычайного. Но я хочу, чтобы ты знал: теперь тебе придётся чаще бывать в обществе людей, с которыми связаны наши семейные дела.
— Я готов.
— Не торопись соглашаться. Там не всегда говорят то, что думают, и не всегда поступают так, как обещают.
Тато улыбнулся.
— Значит, мне придётся учиться ещё и этому.
— Тебе придётся учиться понимать людей, не становясь похожим на тех, кто тебе неприятен.
Отец произнёс эти слова без особой торжественности, словно говорил о простом бытовом правиле. Но Тато запомнил их.
В следующие недели он действительно стал чаще сопровождать отца на встречи, знакомиться с людьми, обсуждать семейные вопросы и присутствовать при разговорах, в которых затрагивались имущественные дела, служебные назначения и положение различных дворянских семей.
Он замечал, насколько различными могли быть люди, объединённые одинаковым происхождением. Одни обладали природным достоинством и никогда не унижали тех, кто находился ниже их по положению. Другие считали собственную фамилию достаточным основанием для уважения и требовали почтения даже тогда, когда не заслуживали его ничем, кроме родословной.
Тато не любил подобных разговоров, но постепенно научился не показывать своего отношения раньше времени.
В один из дней он оказался в доме, где собрались несколько молодых дворян. Разговор начался с обсуждения недавних событий, но вскоре перешёл к положению Грузии в составе Российской империи.
— Что толку рассуждать о прошлом? — сказал один из присутствующих. — Мир изменился. Нужно приспосабливаться к тому, что существует теперь.
— Приспосабливаться можно по-разному, — возразил другой. — Не обязательно забывать собственный язык и историю.
— История не накормит семью.
— Но без истории человек однажды перестанет понимать, кто он такой.
Тато слушал молча, пока один из молодых людей не обратился к нему:
— А ты что думаешь? Ты ведь любишь рассуждать о таких вещах.
— Мне кажется, вопрос поставлен неправильно.
— Почему?
— Потому что мы говорим так, будто человеку обязательно нужно выбирать между прошлым и настоящим. Но разве можно построить достойное будущее, совершенно не понимая, откуда ты пришёл?
— Красивые слова, — усмехнулся первый собеседник. — Но что они дают на практике?
— Иногда они помогают не совершать ошибок, которые потом невозможно исправить.
— Например?
Тато задумался.
— Например, не считать чужое достоинство чем-то менее важным только потому, что этот человек не обладает твоими возможностями. Не думать, что сила всегда означает правоту. И не путать покорность с мудростью.
В комнате стало тише.
Один из молодых людей внимательно посмотрел на него.
— Ты говоришь так, будто собираешься стать философом.
— Нет. Я всего лишь пытаюсь понять, как жить среди людей и не стыдиться самого себя.
После разговора Тато вышел в сад. Ему было приятно, что он сумел высказать свою мысль, но вместе с тем он чувствовал тревогу. Вопросы, которые ещё недавно казались ему отвлечёнными, теперь всё чаще приобретали общественный смысл.
Он вспоминал рассказы старших о прошлом Грузии, о её царях, воинах, поэтах, о людях, которые пытались сохранить страну в периоды тяжёлых испытаний. Эти истории не были для него простым собранием славных имён. За каждой из них стояли человеческие решения, ошибки, жертвы и надежды.
Вечером он долго беседовал с матерью.
— Иногда мне кажется, что я слишком много думаю о том, на что не могу повлиять, — сказал он.
— А ты уверен, что можешь повлиять только на то, что находится в твоей власти?
— Разумеется, нет. Но ведь есть вещи, которые зависят от решений гораздо более сильных людей.
— Сила человека не всегда измеряется тем, сколько решений он может принять за других.
— А чем же она измеряется?
— Тем, насколько он способен сохранить человеческое достоинство, когда обстоятельства складываются против него.
Тато улыбнулся.
— Ты опять говоришь так, словно читаешь мне урок.
— Возможно, потому, что я уже не могу учить тебя так, как в детстве. Теперь мне остаётся только делиться тем, что сама поняла за свою жизнь.
— Но я всё ещё нуждаюсь в твоих уроках.
Ефимия ласково посмотрела на него.
— Тогда не переставай задавать вопросы.
В ту ночь Тато вышел на балкон. Над городом стояло звёздное небо. Внизу, за оградами домов, продолжалась обычная жизнь: кто-то возвращался домой, кто-то закрывал лавку, где-то спорили, а в одном из окон ещё долго горел свет.
Он думал о дорогах, которые расходятся в разные стороны. О людях, которые когда-то были близки, но постепенно перестали понимать друг друга. О мечтах, которые приходится оставлять, чтобы выполнить обязанности. О стране, чья история продолжалась независимо от желаний каждого отдельного человека.
Ему вспомнилась девушка, с которой теперь его связывали лишь редкие воспоминания. Он не знал, как сложилась её жизнь, и больше не пытался представить её будущее. Их дороги действительно разошлись, и в этом не было ни предательства, ни чьей-то победы.
Была только жизнь, в которой каждый человек выбирал собственный путь и принимал последствия своего выбора.
Тато вернулся в комнату, достал тетрадь и начал писать. В его новых строках всё чаще появлялась дорога — не как украшение стиха, а как образ человеческой судьбы. Она могла вести через горы, пересекать долины, исчезать за горизонтом, но никогда не обещала путнику лёгкого путешествия.
Он ещё не знал, что однажды этот образ обретёт имя и станет одним из самых сильных символов грузинской поэзии. Пока же он только чувствовал, что человеку необходимо идти вперёд, даже если он не знает, что ждёт его за следующим поворотом.
И, быть может, именно в этом заключалась первая настоящая свобода, которую он сумел открыть для себя.
Конец 16-й главы.
Глава 17. Человек среди чужих людей
Служебная жизнь постепенно приобретала для Тато привычные очертания. Он уже знал, в какое время следует приходить в канцелярию, к кому обращаться по различным вопросам, какие бумаги требуют особого внимания и какие поручения нельзя откладывать даже тогда, когда они кажутся незначительными. Он научился сдерживать раздражение, когда приходилось по нескольку раз переписывать документы из-за мелких неточностей, и перестал удивляться тому, что иной вопрос, который можно было решить за несколько минут, иногда обсуждался целыми днями.
Но привычка ещё не означала согласия.
В первые месяцы службы Тато надеялся, что со временем найдёт в своей работе нечто большее, чем исполнение чужих распоряжений. Ему хотелось верить, что даже в чиновничьей должности можно приносить пользу людям, что внимательное отношение к чужой беде способно изменить хотя бы отдельную человеческую судьбу. Однако действительность нередко оказывалась сложнее его представлений.
Однажды в канцелярию пришёл пожилой грузинский крестьянин. Его одежда была поношенной, сапоги покрыты засохшей грязью, а в руках он держал небольшой свёрток с бумагами. Мужчина долго стоял у двери, не решаясь обратиться к служащим. Наконец он подошёл к столу, за которым сидел один из чиновников.
— Мне сказали, что здесь можно узнать о моём прошении, — произнёс он.
Чиновник даже не поднял головы.
— Каком прошении?
— О земле. У нас спор с владельцем соседнего участка. Мой отец обрабатывал эту землю, потом я, а теперь её хотят отнять.
— Есть документы?
Старик развернул свёрток и осторожно положил бумаги на стол.
— Вот всё, что у меня осталось.
Чиновник бегло просмотрел листы и вернул их владельцу.
— Документы оформлены неправильно. Обратитесь к тому, кто разбирается в таких делах.
— Я уже обращался. Мне сказали прийти сюда.
— Значит, вам дали неправильный совет.
Старик растерянно посмотрел на него.
— Но куда же мне теперь идти?
— Следующий!
Тато, находившийся за соседним столом, поднял голову. Он видел, как посетитель медленно собирает бумаги, словно боится потерять хотя бы одну из них.
— Подождите, — сказал он.
Чиновник недовольно повернулся.
— Что такое?
— Я хотел бы посмотреть документы.
— Зачем? Я уже объяснил ему, что они оформлены неправильно.
— Возможно, я смогу подсказать, чего именно не хватает.
— Это не входит в твои обязанности.
— Но человеку необходимо понять, что ему делать дальше.
Чиновник пожал плечами и вернулся к своей работе. Старик подошёл к Тато и снова разложил бумаги.
Тато внимательно изучил их. Он не был специалистом по всем вопросам земельного права, но сумел разобраться, что посетитель не понимал порядка подачи прошения и не знал, в какое учреждение следует обращаться.
— Вот здесь вам необходимо получить подтверждение, — объяснил он, указывая на один из листов. — А затем приложить копию этого документа к вашему заявлению. Без неё дело не смогут рассмотреть.
— А где мне получить такое подтверждение?
Тато назвал учреждение и объяснил, как туда добраться.
Старик слушал внимательно, время от времени кивая.
— Значит, ещё не всё потеряно?
— Пока ваше дело не рассмотрено, никто не может сказать, чем оно закончится. Но теперь вы хотя бы знаете, что делать.
Мужчина бережно сложил бумаги.
— Благодарю вас, молодой господин. Вы со мной поговорили так, словно я тоже человек.
Тато почувствовал, как эти слова неприятно отозвались в душе.
— А разве кто-то сомневался в этом?
Старик ничего не ответил. Он только поклонился и вышел.
Когда Тато вернулся к работе, тот самый чиновник подошёл к его столу.
— Ты слишком много времени уделяешь посторонним людям.
— Он пришёл по делу.
— У каждого посетителя есть своё дело. Если будешь разбираться со всеми, когда же ты станешь заниматься своими обязанностями?
— Я не задержал работу.
— Сегодня не задержал. А завтра?
Тато поднял глаза.
— Если завтра ко мне снова обратится человек, которому никто не объяснит, куда идти, я постараюсь ему помочь.
Чиновник усмехнулся.
— Молодость, мой друг, ещё не знает цены времени.
— Возможно. Но я надеюсь, что со временем не узнаю и цены равнодушия.
Служащий посмотрел на него с некоторым удивлением и отошёл.
Вечером Тато долго вспоминал старика. Ему было неприятно осознавать, что для человека, пришедшего просить о помощи, сама встреча с равнодушием могла оказаться не менее тяжёлой, чем потеря земли.
Он понимал, что не способен исправить всё, что происходило вокруг него. Но постепенно приходил к мысли, что человеческое достоинство начинается с малого: с внимательного взгляда, с доброго слова, с готовности выслушать того, кому больше не к кому обратиться.
Вскоре он познакомился с одним из молодых служащих, которого звали Михаил. Тот был образован, прекрасно говорил по-русски и по-французски, любил литературу и обладал редким умением находить общий язык с самыми разными людьми. В отличие от многих своих коллег, Михаил не стремился произвести впечатление важного человека и относился к службе с определённой иронией.
Однажды после работы они вместе вышли на улицу.
— Скажи, Тато, — спросил Михаил, — ты действительно собираешься провести здесь всю жизнь?
— Пока я не вижу другой возможности.
— Это не ответ.
— А ты сам знаешь, чем хотел бы заниматься?
Михаил рассмеялся.
— Если бы знал, давно бы этим занимался. Мне иногда кажется, что мы все попали в какой-то странный механизм. Каждый день делаем одно и то же, а потом убеждаем себя, что именно так и выглядит взрослая жизнь.
— Возможно, для некоторых людей это действительно так.
— А для тебя?
Тато остановился возле небольшой лавки, где продавали фрукты.
— Мне кажется, человек может служить, заниматься хозяйственными делами, заботиться о семье и всё же не обязан отдавать этому всю свою душу.
— Значит, у тебя есть тайная жизнь?
— Если ты имеешь в виду стихи, то да.
— Я слышал, что ты пишешь.
— Иногда.
— Почему не показываешь?
— Потому что не всякое написанное стоит показывать другим.
Михаил внимательно посмотрел на него.
— А ты не боишься, что однажды станешь слишком осторожным и перестанешь писать вовсе?
Тато улыбнулся.
— Этого я боюсь больше, чем плохих стихов.
Они продолжили прогулку. Разговор постепенно перешёл к литературе, к европейским писателям и к тому, насколько по-разному люди воспринимают одно и то же произведение. Михаил рассказывал о книгах, которые ему удалось достать, а Тато делился впечатлениями от грузинской поэзии.
— Знаешь, что меня удивляет? — сказал Михаил. — Мы можем часами говорить о судьбе какого-нибудь героя, которого никогда не существовало, но почти не замечаем людей, живущих рядом.
— Может быть, потому, что в литературе мы заранее знаем, куда смотреть.
— А в жизни?
— В жизни приходится учиться видеть самому.
Когда они расстались, Тато почувствовал, что у него появился человек, с которым можно говорить не только о службе и повседневных делах. Подобные знакомства были для него особенно важны: они возвращали ощущение, что за пределами канцелярии существует огромный мир, в котором ещё есть место свободной мысли.
В тот вечер он долго не мог уснуть. Вспоминал старика, разговор с Михаилом, слова матери о человеческом достоинстве. Затем поднялся, зажёг свечу и достал тетрадь.
Он начал писать о человеке, который живёт среди множества людей, но всё равно остаётся один на один со своими вопросами. О том, как легко затеряться в повседневных заботах и как трудно сохранить внутреннюю свободу, когда каждый день требует от тебя послушания.
Перо двигалось медленно. Тато перечитывал написанное, исправлял отдельные слова, возвращался к началу. Ему казалось, что он ещё не нашёл нужной интонации, но уже чувствовал направление, в котором должен двигаться.
За окном начинал светлеть восточный край неба.
Он погасил свечу и закрыл тетрадь. Утром снова предстояло идти на службу, снова разбирать бумаги, выслушивать распоряжения и встречаться с людьми, которые не всегда понимали друг друга.
Но теперь он знал, что даже среди этой обыденности может продолжаться другая жизнь — та, которую никто не способен отнять у него, пока он сам не откажется от неё.
Конец семнадцатой главы.
Глава 18. Письма самому себе
У Тато появилась привычка записывать мысли, которые не находили места в обычных разговорах. Иногда это были короткие наблюдения, иногда целые рассуждения о человеческой природе, о Грузии, о времени и о судьбе. Он не предназначал эти записи для печати и редко перечитывал их сразу после написания. Ему казалось, что некоторые мысли должны сначала отлежаться на бумаге, чтобы он сам смог понять, действительно ли они принадлежат ему.
В одну из таких ночей он открыл старую тетрадь и обнаружил между страницами сложенный листок. Это было письмо, написанное несколько лет назад, когда он ещё надеялся на взаимность девушки, с которой познакомился на балу.
Он узнал собственный почерк и невольно улыбнулся.
Тогда он писал иначе. В его словах было больше нетерпения, больше уверенности в том, что сильное чувство непременно должно получить ответ. Он перечитал несколько строк, затем сложил листок и положил обратно.
— Неужели я действительно был таким? — тихо произнёс он.
— Каким? — спросила вошедшая Ефимия.
Он не услышал её шагов.
— Таким нетерпеливым. Таким уверенным, что мир обязан отвечать на мои вопросы.
Мать подошла к столу.
— А разве ты перестал задавать вопросы?
— Нет. Но теперь мне кажется, что не все ответы предназначены для меня.
Ефимия посмотрела на раскрытую тетрадь.
— Ты нашёл старое письмо?
— Да.
— И что почувствовал?
— Сначала неловкость. Потом жалость к тому молодому человеку, который так старательно пытался объяснить другому человеку собственное сердце.
— Почему жалость?
— Потому что он ещё не понимал, что чувства нельзя доказать словами.
Мать села напротив.
— Ты ошибаешься, Тато. Иногда слова помогают другому человеку понять то, чего он прежде не замечал. Просто они не могут заставить его чувствовать то, чего в нём нет.
— Значит, слова всё-таки имеют значение?
— Конечно. Но они не обладают властью над чужой душой.
Он задумался.
— Мне иногда хочется написать письмо человеку, который никогда не ответит.
— Кому?
Тато улыбнулся.
— Самому себе.
Ефимия рассмеялась.
— Тогда тебе придётся быть очень внимательным адресатом.
После ухода матери он долго смотрел на чистый лист. Потом написал сверху: «Письмо самому себе».
Сначала ему было трудно начать. Он не знал, следует ли обращаться к себе прежнему, к человеку, которым станет через несколько лет, или к тому, кто сидел сейчас за столом и пытался разобраться в собственных мыслях.
Наконец он начал:
«Ты думаешь, что уже многое понял, но не обманывайся. Перед тобой ещё немало дорог, и каждая из них может привести туда, куда ты вовсе не собирался идти. Не считай свои нынешние убеждения окончательными. Не презирай тех, кто мыслит иначе, но и не позволяй чужой уверенности заменить тебе собственный разум».
Он остановился, перечитал написанное и продолжил.
«Не думай, что страдание делает человека лучше само по себе. Оно может научить состраданию, но может и озлобить. Не считай себя выше тех, кто не умеет выражать свои чувства словами. Не забывай, что у каждого человека есть своя история, о которой ты ничего не знаешь».
Тато отложил перо.
Ему вспомнился старик, пришедший в канцелярию. Вспомнился Михаил, который говорил о странном механизме взрослой жизни. Вспомнилась мать, умевшая отвечать на сложные вопросы простыми словами.
Он снова взял перо.
«Не отказывайся от своей страны только потому, что не можешь изменить её настоящее. Не идеализируй её прошлое, забывая о страданиях простых людей. Не измеряй любовь количеством жертв, которые ты готов принести. И никогда не путай верность с неспособностью признать собственную ошибку».
Последняя мысль заставила его задуматься особенно долго.
Он понял, что пишет не столько наставление будущему себе, сколько пытается установить правила, по которым хотел бы жить сам. Но правила, придуманные человеком в спокойной комнате, часто оказываются бессильными перед настоящим испытанием. И всё же он не хотел отказываться от попытки.
На следующий день Михаил заметил, что Тато выглядит необычно задумчивым.
— Опять писал всю ночь?
— Откуда ты знаешь?
— У тебя такой вид, словно ты провёл несколько часов в обществе очень неприятного собеседника.
— Возможно, так и было.
— Кто же этот несчастный?
— Я сам.
Михаил рассмеялся.
— Тогда тебе следовало бы выбрать собеседника получше.
— Боюсь, другого у меня пока нет.
Они вышли из канцелярии и направились к реке. По дороге Михаил рассказал, что собирается навестить знакомого, у которого есть несколько новых книг.
— Приходи вечером, — предложил он. — Посидим, почитаем, поспорим. Ты ведь не собираешься всю жизнь разговаривать только со своей тетрадью?
— Тетрадь хотя бы не перебивает.
— Зато она никогда не скажет тебе, что ты неправ.
— В этом её главный недостаток.
Вечером они встретились в небольшом доме на одной из тихих улиц. Там собрались несколько молодых людей, увлечённых литературой. На столе лежали книги, журналы и рукописные листы. Разговор шёл о поэзии, о переводах, о том, почему одни произведения становятся известными при жизни автора, а другие находят читателя спустя десятилетия.
Один из присутствующих высказал мысль, что поэт должен прежде всего стремиться к признанию.
Тато возразил:
— Разве признание может быть главным основанием творчества?
— А зачем тогда писать, если никто не читает?
— Чтобы выразить то, что иначе останется невысказанным.
— Но разве этого достаточно?
— Для начала — да. А дальше уже зависит от того, насколько написанное окажется нужно другим людям.
— Ты говоришь так, словно не хочешь известности.
— Я не отказываюсь от неё. Но не хотел бы, чтобы желание понравиться читателю определяло каждую мою строку.
Михаил поддержал его:
— Если поэт будет писать только то, что нравится публике, он скоро перестанет говорить собственным голосом.
— Но если он будет писать только для себя, — заметил другой собеседник, — его произведения могут оказаться никому не нужны.
Тато задумался.
— Возможно, задача поэта именно в том, чтобы найти дорогу между этими двумя крайностями. Не предавать собственное чувство, но и не забывать о человеке, который однажды откроет его книгу.
Разговор продолжался до позднего вечера. Когда Тато возвращался домой, он чувствовал приятную усталость. Ему было важно не только говорить, но и слышать чужие мнения, замечать, как одна мысль вызывает другую, как спор заставляет пересмотреть собственные убеждения.
Дома он вновь открыл тетрадь.
Письмо самому себе было закончено не полностью. Он добавил ещё несколько строк:
«Не думай, что твоя жизнь принадлежит только тебе. Всё, что ты делаешь, касается других людей, даже если они никогда об этом не узнают. Но помни и обратное: ты не обязан проживать чужую жизнь вместо собственной».
Он поставил дату и закрыл тетрадь.
Прошло немало времени, прежде чем Тато снова перечитал это письмо. Некоторые мысли показались ему слишком прямолинейными, другие — наивными, третьи он сохранил почти без изменений. Но сам факт существования этих записей стал для него важным: он постепенно учился разговаривать с собой честно, не скрывая противоречий и не стараясь казаться лучше, чем был.
За окном шёл дождь. Капли стучали по подоконнику, а в комнате горела свеча. Тато подошёл к окну и посмотрел на тёмные улицы.
Он ещё не знал, что однажды ему придётся оставить привычный город и отправиться туда, где всё будет чужим: люди, обычаи, разговоры, даже воздух. Он пока не представлял, как тяжело человеку, привыкшему к родным улицам, оказаться среди незнакомых лиц.
Но, быть может, именно поэтому он так настойчиво учился понимать самого себя. Ему предстояло сохранить внутренний мир в обстоятельствах, которые могли лишить его привычных опор.
Он вернулся к столу, погасил свечу и лёг спать.
Впервые за долгое время ему не хотелось ничего доказывать ни другим, ни самому себе. Он просто чувствовал, что жизнь продолжается, и этого пока было достаточно.
Конец 18-й главы.
Глава 19. Когда молчит весь мир
Был один из тех осенних вечеров, когда Тифлис словно погружался в задумчивость. Дождь, начавшийся ещё днём, постепенно стих, оставив на мостовой тёмные блестящие полосы. Вода стекала с крыш, в переулках пахло сырой землёй и дымом, а над Курой поднимался туман, скрывавший противоположный берег.
Тато возвращался домой поздно. День выдался тяжёлым: несколько служебных поручений потребовали больше времени, чем он рассчитывал, а разговор с одним из начальников оставил неприятное чувство, которое не удавалось прогнать даже мысленно.
Он не любил бессмысленных споров, но ещё меньше любил несправедливость. Сегодня ему пришлось наблюдать, как человек, обладавший определённым положением, разговаривал с подчинённым так, словно перед ним находилось не живое существо, а незначительная часть служебного механизма.
Тато попытался вмешаться, однако быстро понял, что его слова никого не интересуют. Начальник выслушал его с холодной улыбкой и напомнил, что служебная дисциплина не предполагает обсуждения распоряжений.
Всю дорогу домой Тато возвращался к этому разговору. Он спрашивал себя, почему одни люди так легко привыкают к власти над другими и почему многие предпочитают молчать, даже когда понимают, что происходит несправедливость.
Дома его встретила тишина. Ефимия уже ушла отдыхать, отец находился в своей комнате, а прислуга давно закончила вечерние дела. Тато зажёг свечу, снял сюртук и сел возле стола.
Перед ним лежали бумаги, которые он собирался разобрать ещё утром, но теперь они казались совершенно незначительными. Он открыл тетрадь, несколько минут смотрел на чистую страницу, затем закрыл её.
Ему не хотелось писать.
Иногда молчание было необходимо. Но сегодня оно не приносило облегчения. Оно только усиливало ощущение, что внутри него накопилось слишком много мыслей, которым не удавалось найти выход.
Он подошёл к окну.
Город спал. За тёмными крышами едва различались очертания гор. Где-то далеко лаяла собака, затем послышались шаги запоздалого прохожего. В одном из домов ещё горел свет.
Тато подумал о людях, которые сейчас сидели за своими столами, разговаривали с близкими, переживали из-за семейных забот или пытались уснуть, не находя покоя. Каждый из них жил в собственном мире, и никто не мог до конца знать, что происходило в душе другого.
Он вспомнил слова матери о том, что человек не должен терять достоинство даже тогда, когда обстоятельства складываются против него.
Но что делать, если человек уже не замечает, как сам становится причиной чужого унижения? Можно ли вернуть ему способность видеть другого? И почему доброта порой требует от человека большего мужества, чем открытое противостояние?
Тато услышал осторожный стук.
— Ты ещё не спишь? — спросила Ефимия, заглянув в комнату.
— Нет, мама.
— Я видела свет из своей комнаты. Что-то случилось?
— Ничего, о чём стоило бы тревожить тебя ночью.
Она вошла и села в кресло.
— Ты говоришь так, словно тревога бывает только у тех, кому рассказывают о ней.
Тато улыбнулся.
— Сегодня на службе произошёл неприятный разговор.
— Из-за чего?
Он рассказал о случившемся, стараясь не передавать всё в подробностях. Ефимия слушала внимательно, не перебивая.
— И ты считаешь, что должен был поступить иначе? — спросила она, когда он закончил.
— Не знаю. Возможно, мне следовало сказать больше.
— А это изменило бы положение того человека?
— Не уверен.
— Тогда не обвиняй себя в том, что не смог исправить чужую несправедливость одним разговором.
— Но если каждый будет думать именно так, ничего никогда не изменится.
— Верно. Поэтому нельзя оправдывать собственное молчание бессилием. Но и не всякое бессилие является трусостью.
Он посмотрел на мать.
— Как же отличить одно от другого?
Ефимия задумалась.
— Иногда это становится ясно только позднее. Когда ты вспоминаешь свой поступок и понимаешь, что именно тогда руководило тобой: страх, осторожность, забота о другом человеке или нежелание принимать на себя ответственность.
— Значит, человек должен постоянно судить самого себя?
— Не судить, а проверять. Это разные вещи.
Тато некоторое время молчал.
— Мне кажется, я слишком часто ищу ответы, которые невозможно найти.
— А ты уверен, что обязан найти их все?
— Нет. Но если не искать, можно прожить всю жизнь, ничего не поняв.
Ефимия улыбнулась.
— Вот теперь ты говоришь как настоящий сын своего отца и матери.
— А это хорошо?
— Это значит, что ты продолжаешь думать.
Она поднялась, пожелала ему спокойной ночи и вышла.
Тато снова остался один.
Он вернулся к столу, но теперь уже не испытывал прежнего сопротивления. Открыл тетрадь и написал несколько строк о молчании. Не о том молчании, которое приходит от усталости, и не о том, которое спасает человека от ненужных слов, а о молчании, возникающем там, где люди перестают слышать друг друга.
Он писал о человеке, который кричит от боли, но не находит собеседника. О том, кто привык скрывать собственные переживания, потому что никто никогда не спрашивал его, что он чувствует. О людях, которые живут рядом, но порой оказываются дальше друг от друга, чем незнакомцы на разных концах земли.
Постепенно перед ним возникла картина огромного мира, наполненного человеческими голосами, страданиями, надеждами и противоречиями. И среди всего этого мира человек оставался удивительно одиноким.
Тато остановился и перечитал написанное.
Ему показалось, что он приблизился к какой-то важной мысли, но пока не мог выразить её окончательно. Возможно, одиночество не всегда означает отсутствие людей. Иногда оно начинается там, где человек теряет возможность говорить с окружающими на языке собственной души.
На следующий день он встретился с Михаилом. Они долго гуляли вдоль реки, обсуждали прочитанные книги и говорили о том, почему люди так редко способны понять друг друга.
— Ты слишком серьёзно относишься к человеческой природе, — заметил Михаил.
— А как к ней следует относиться?
— С некоторой долей юмора. Иначе можно сойти с ума.
— Юмор помогает увидеть нелепость происходящего, но не всегда объясняет его причины.
— Зато помогает пережить то, что невозможно изменить.
— Это верно.
Михаил посмотрел на него.
— Знаешь, иногда мне кажется, что ты родился не для службы.
— А для чего же?
— Для чего-нибудь такого, что заставляет людей задумываться.
Тато рассмеялся.
— Ты слишком высокого мнения обо мне.
— Возможно. Но я не уверен, что ошибаюсь.
Они остановились у моста. Внизу шумела вода, отражая тусклый свет облачного неба.
— Михаил, — сказал Тато, — ты когда-нибудь чувствовал, что находишься среди людей, но не можешь ни с кем по-настоящему поговорить?
— Разумеется. Особенно на службе.
Оба рассмеялись.
— Я говорю серьёзно.
— Я тоже. Но, если хочешь знать, такое чувство знакомо каждому, кто хотя бы однажды пытался рассказать другим о том, что действительно его волнует.
— И что ты делаешь в такие минуты?
— Ищу человека, который способен слушать. А если не нахожу, читаю хорошую книгу.
— А если и книга не помогает?
Михаил пожал плечами.
— Тогда, наверное, остаётся самому стать человеком, которого ты хотел бы встретить.
Тато задумался над этим ответом.
Они продолжили прогулку, и разговор постепенно перешёл к другим темам. Но слова Михаила остались в его памяти.
Вечером, вернувшись домой, Тато вновь открыл тетрадь. На этот раз он написал не о молчании, а о том, что человек должен сам стать собеседником для другого человека, если не находит такого собеседника в окружающем мире.
Он ещё не знал, что эта мысль однажды получит совсем иное выражение. Но постепенно его внутренний мир становился шире, а вопросы — глубже.
В ту ночь он долго не ложился. Свеча почти догорела, за окном усилился ветер, и Тато впервые за долгое время не пытался заставить себя уснуть. Он позволил мыслям идти своим чередом, словно слушал незримого собеседника, который находился где-то за пределами комнаты.
Мир вокруг него молчал, но внутри уже рождались слова.
Конец девятнадцатой главы.
Глава 20. Поэт и его невидимый собеседник
В тот день Тато проснулся раньше обычного. Ему приснилось, будто он идёт по незнакомой дороге, а рядом с ним движется кто-то, кого он не может разглядеть. Незнакомец не произносил ни слова, но Тато почему-то был уверен, что тот понимает каждую его мысль.
Проснувшись, он долго лежал с открытыми глазами, пытаясь вспомнить подробности сна. Образ постепенно исчезал, оставляя после себя странное чувство присутствия.
Он поднялся, подошёл к окну и увидел, что над городом только начинало светать. Внизу редкие прохожие спешили по своим делам, а на дальних склонах гор лежала лёгкая утренняя дымка.
Тато почувствовал желание выйти из дома.
Он отправился к реке, прошёл по знакомым улицам и вскоре оказался в месте, откуда хорошо просматривались окрестные высоты. Там было почти безлюдно. Только неподалёку стоял старик, опиравшийся на деревянную палку.
— Рано вы сегодня поднялись, молодой человек, — произнёс старик, заметив Тато.
— Иногда лучше проснуться раньше города.
— И что же вы надеетесь найти в такой час?
Тато улыбнулся.
— Пока не знаю.
Старик посмотрел на него с любопытством.
— Значит, вы из тех, кто сначала отправляется в дорогу, а потом решает, куда идти?
— Пожалуй, именно так.
— Это опасная привычка. Можно далеко уйти и обнаружить, что возвращаться уже поздно.
— А разве человек всегда знает, куда приведёт его дорога?
— Нет. Но он должен хотя бы понимать, зачем сделал первый шаг.
Тато сел неподалёку.
— А если он ещё не знает, зачем живёт?
Старик некоторое время молчал.
— Тогда ему следует присмотреться к тому, что заставляет его просыпаться по утрам.
— А если ничего не заставляет?
— Значит, он ещё не нашёл своего дела.
— Вы думаете, у каждого человека оно есть?
— Я думаю, что каждый человек способен найти нечто, ради чего ему стоит жить. Только не всем удаётся это сделать.
Старик говорил неторопливо, без желания поучать. Тато слушал его и чувствовал, что случайная встреча неожиданно продолжает разговор, который он вёл с самим собой уже несколько недель.
— А вы нашли своё дело? — спросил он.
Старик улыбнулся.
— Я вырастил детей, пережил несколько тяжёлых зим, похоронил близких, построил дом и посадил деревья. Если этого недостаточно, значит, я слишком многого от жизни требовал.
Тато рассмеялся.
— А вы никогда не хотели сделать что-нибудь великое?
— Молодой человек, — сказал старик, — великое часто начинается с того, что человек просто не бросает начатое. А потом кто-нибудь другой решает, было ли это велико.
Тато запомнил эти слова.
Они ещё немного поговорили, после чего старик отправился своей дорогой. Тато остался один и долго смотрел на реку.
Ему подумалось, что незримый собеседник из сна, возможно, был не кем-то посторонним, а той частью его самого, которая задавала вопросы и не позволяла довольствоваться простыми ответами.
Вернувшись домой, он достал чистую тетрадь.
На первой странице написал: «Разговоры, которых никто не слышит».
Он не собирался превращать записи в отдельное произведение. Ему хотелось просто сохранить мысли, которые возникали в минуты одиночества.
«Кто ты?» — написал он.
И почти сразу ответил:
«Я тот, кто ещё не знает, кем станет».
«Чего ты ищешь?»
«Дорогу, на которой не придётся отказываться от самого себя».
«А если такой дороги нет?»
«Тогда придётся искать её там, где другие видят только препятствия».
Он остановился, перечитал написанное и почувствовал, что подобный разговор может продолжаться бесконечно. Но ему нравилось это занятие. Оно позволяло задавать себе вопросы, которые в обычной беседе казались слишком сложными или даже странными.
Позднее Тато встретился с Михаилом. Тот принёс несколько книг и предложил провести вечер за чтением.
— Ты опять записываешь свои размышления? — спросил Михаил, заметив тетрадь.
— Да.
— И с кем теперь разговариваешь?
— С человеком, которого не существует.
— Это уже серьёзнее, чем я думал.
— Не спеши смеяться. Иногда невидимый собеседник оказывается внимательнее настоящего.
Михаил взял тетрадь, но Тато сразу же остановил его.
— Нет. Это пока не для чтения.
— Значит, там есть что-то особенно интересное?
— Там есть то, чего я сам ещё не понимаю.
— Тогда тем более интересно.
Тато рассмеялся и убрал тетрадь в ящик.
Они устроились возле стола. Михаил открыл одну из книг, и вскоре разговор перешёл к европейскому романтизму, к природе поэтического воображения и к тому, почему человек так часто обращается к образам далёких дорог, гор, морей и недостижимых горизонтов.
— Возможно, — сказал Михаил, — поэт ищет в природе то, чего не может найти среди людей.
— А что именно?
— Свободу. Простор. Отсутствие границ.
Тато задумался.
— Но разве природа свободна? У неё тоже есть законы.
— Конечно. Только она не объясняет их человеку и не требует, чтобы он соглашался с ними.
— Значит, ты считаешь, что свобода заключается в том, чтобы не отвечать ни перед кем?
— Нет. Я считаю, что человеку необходимо пространство, где он может услышать собственную душу.
Тато медленно кивнул.
— Это верно. Но, возможно, настоящая свобода начинается не с отсутствия границ, а с готовности идти дальше, даже когда границы существуют.
Михаил внимательно посмотрел на него.
— Вот это уже похоже на строку из стихотворения.
— Пока только на мысль.
— Мысль тоже должна когда-нибудь стать строкой.
Разговор продолжался. Они обсуждали, как поэт превращает личное переживание в образ, почему иногда одна метафора способна выразить больше, чем длинное рассуждение, и как трудно найти слова, которые не исказят первоначальное чувство.
В какой-то момент Михаил спросил:
— Тато, а ты когда-нибудь задумывался, каким должен быть настоящий поэт?
— Задумывался.
— И каким же?
Тато не ответил сразу.
— Наверное, он должен уметь видеть то, чего другие не замечают. Но этого мало. Он должен чувствовать чужую боль, даже если сам никогда не переживал ничего подобного. И ещё он не должен бояться правды, даже когда она неприятна ему самому.
— А если правда разрушит его мечту?
— Тогда ему придётся решить, что для него важнее: мечта или правда.
Михаил задумался.
— Ты понимаешь, что такие требования могут оказаться слишком тяжёлыми?
— Понимаю. Но я ведь не говорю, что уже способен им соответствовать.
Они улыбнулись друг другу.
Когда Михаил ушёл, Тато вновь достал тетрадь. Он долго смотрел на записи, сделанные утром, а затем добавил ещё одну мысль:
«Человек ищет собеседника не только для того, чтобы быть услышанным. Иногда ему необходимо услышать самого себя».
Он закрыл тетрадь и подошёл к окну.
Внизу мерцали огни вечернего города. Тифлис казался ему одновременно близким и далёким. Он любил его улицы, дома, шум реки, голоса людей и даже те недостатки, которые прежде раздражали его. Но теперь всё чаще ощущал, что город, в котором он родился, не может вместить всех его стремлений.
Ему хотелось большего, чем спокойная служба и привычный круг знакомств. Он не мог ещё объяснить, чего именно ждёт от жизни, но чувствовал, что впереди должна произойти перемена.
И тогда, сам того не замечая, Тато впервые приблизился к мысли, которая однажды станет сердцем его великого стихотворения: человек не всегда выбирает дорогу, по которой ему предстоит идти, но он может выбрать, с каким мужеством встретит неизвестность.
Невидимый собеседник умолк. А разговор внутри него продолжался.
Конец 20-й главы.
Глава 21. Неспокойное время
К середине тридцатых годов Тифлис уже не был для Николоза Бараташвили тем городом, каким он представлялся ему в детстве. Прежде он видел в нём прежде всего родные улицы, знакомые дворы, шумные базары, старые дома и лица людей, среди которых прошло его детство. Теперь за привычными очертаниями города всё чаще проступало нечто другое — сложная, тревожная жизнь страны, чья судьба давно решалась не только её собственными жителями.
После присоединения Грузии к Российской империи прошло уже несколько десятилетий, однако перемены не завершились. Менялись порядки управления, усиливалось влияние чиновников, по-новому складывались отношения между местным дворянством и имперской администрацией. Одни надеялись, что новая власть принесёт стране спокойствие и защиту, другие с горечью говорили об утрате самостоятельности. Но почти каждый, кто хоть немного задумывался о будущем Грузии, понимал: прежняя жизнь ушла, а новая ещё не обрела ясных очертаний.
Тато слышал эти разговоры повсюду. Они возникали за семейным столом, в домах знакомых, на улицах, возле лавок и в тех небольших компаниях, где молодые люди собирались после службы. Иногда спор начинался с совершенно пустякового замечания, но довольно скоро разговор переходил к судьбе страны.
Однажды вечером Николоз встретил Михаила возле здания, где тот служил. Молодой человек выглядел необычно серьёзным, хотя обычно умел находить повод для шутки даже в самый неподходящий момент.
— Ты сегодня молчалив, — заметил Тато, пожимая ему руку. — Неужели начальство наконец заставило тебя полюбить бумаги?
— Если бы только бумаги, — усмехнулся Михаил. — С бумагами всё просто. Они лежат на столе, и ты можешь хотя бы надеяться, что когда-нибудь их прочтут. Гораздо хуже, когда люди говорят о вещах, которые никто не решается произнести вслух.
— Ты опять слышал разговоры о заговоре?
Михаил оглянулся на прохожих и чуть понизил голос.
— Не только о нём. О людях, которых сослали, о семьях, оставшихся без поддержки, о тех, кто надеялся изменить жизнь страны и теперь старается не вспоминать собственных надежд. Время такое, что даже воспоминания становятся опасными.
Тато некоторое время шёл молча. Заговор 1832 года не был для него отвлечённой исторической страницей. Он знал, что среди людей, связанных с теми событиями, находились представители грузинской образованной среды, дворяне, военные, люди, которых он мог бы встретить в домах знакомых. Особенно тяжело ему было думать о Соломоне Додашвили. Учитель, приучивший его самостоятельно размышлять, теперь находился далеко от родного города, а его судьба напоминала о том, как дорого порой обходится человеку убеждённость.
— Знаешь, Михаил, — произнёс Николоз, — меня больше всего тревожит не то, что люди спорят о прошлом. Меня тревожит, что они постепенно перестают говорить о будущем.
— А что ты предлагаешь? — спросил Михаил. — Собрать всех на площади и объявить, каким оно должно быть?
Тато улыбнулся.
— Ты прекрасно знаешь, что я не умею произносить речи на площади. Да и не уверен, что от них что-нибудь изменится.
— Зато стихи писать умеешь. Может быть, это и есть твоя площадь?
— Пока я не знаю, что именно должен сказать людям.
— Тогда, пожалуй, тебе придётся ещё немного пожить.
Оба рассмеялись, и напряжение ненадолго отступило. Михаил рассказал какую-то забавную историю о своём начальнике, который перепутал два документа и целый час доказывал, что ошибка произошла по вине почерка переписчика. Тато слушал, смеялся и впервые за весь вечер почувствовал себя просто молодым человеком, которому не обязательно каждую минуту думать о тяжёлых вопросах.
Но дома он вновь вернулся к ним.
За окном постепенно темнело. Ефимия сидела у стола и разбирала письма. Увидев сына, она отложила бумаги.
— Ты поздно сегодня.
— Задержался с Михаилом. Разговаривали.
— О чём?
— О стране. О людях. О том, что происходит вокруг нас.
Мать внимательно посмотрела на него.
— И вы нашли ответы?
— Нет. Кажется, мы только убедились, что вопросов стало больше.
Ефимия улыбнулась.
— Это не всегда плохо. Человек, который перестал задавать вопросы, нередко уже решил, что ему незачем думать.
Тато сел напротив неё.
— Мама, скажи, ты помнишь время, когда люди верили, что всё может измениться?
— Я помню рассказы старших. Помню, как говорили о царях, о войнах, о потерях, о надеждах. Но не думай, будто раньше люди жили проще. Каждое поколение считало своё время самым трудным.
— А Грузия?
— Грузия жила и до нас, и будет жить после нас. Но это не значит, что мы можем относиться к её судьбе равнодушно.
Николоз задумался.
— Иногда мне кажется, что люди слишком часто вспоминают о величии прошлого, когда не знают, что делать в настоящем.
Ефимия не сразу ответила. Она поднялась, подошла к книжному шкафу и вынула старую книгу.
— Посмотри на неё, Тато. Сколько поколений держало её в руках? Кто-то читал её при свечах, кто-то прятал во время войны, кто-то передавал детям, опасаясь, что однажды эти слова могут исчезнуть. Разве это не часть настоящего?
— Часть, конечно. Но одной памяти недостаточно.
— Согласна. Однако без памяти человек часто принимает чужую дорогу за собственную.
Она положила книгу перед сыном.
— Ты хочешь понять Грузию. Тогда не ищи её только в старых летописях и рассказах о царях. Смотри на людей, которые каждый день трудятся, растят детей, хоронят близких, надеются и боятся. В их жизни тоже находится история страны.
Тато провёл рукой по переплёту книги. Он подумал, что мать, сама того не подозревая, продолжает уроки Додашвили. Только теперь перед ним не стояла школьная доска, а вопросы, на которые нельзя было ответить одним правильным предложением.
Позднее, оставшись один, Николоз открыл тетрадь. Он записал несколько строк, перечитал их и зачеркнул. Затем попробовал снова. Слова не складывались в стихотворение, но постепенно возникало ощущение, что поэзия должна быть шире личной исповеди. Она не обязана превращаться в политическую речь, не должна повторять чужие лозунги, однако не может и отворачиваться от человеческой боли.
Он вспомнил старого крестьянина, которому когда-то помог разобраться с бумагами, вспомнил ремесленника, говорившего о своём городе, Михаила с его шутками и тревогами, мать, бережно хранившую книги. Все эти люди были разными, но каждый по-своему принадлежал Грузии.
Тато закрыл тетрадь. Ему ещё предстояло найти слова, которые не будут ни жалобой, ни обвинением, ни красивым украшением чужой жизни. Он хотел научиться говорить так, чтобы человек узнавал в стихах не только поэта, но и самого себя.
За окном Тифлис постепенно погружался в ночную тишину. Где-то ещё звучала музыка, вдалеке переговаривались поздние прохожие, а над городом поднимался холодный ветер. Время оставалось неспокойным, и Николоз всё яснее понимал, что спокойствие не всегда является достоинством. Иногда оно бывает лишь удобной привычкой не замечать происходящего.
Конец двадцать первой главы.
Глава 22. Грузия, которой он грезил
На следующее утро Тато отправился за город. Ему хотелось пройтись пешком, подышать свежим воздухом и хотя бы на несколько часов оставить позади служебные бумаги, бесконечные разговоры и городскую суету. День выдался ясным, хотя над дальними горами ещё держались лёгкие облака. Солнце освещало склоны, и Тифлис, постепенно остававшийся позади, казался ему одновременно близким и далёким.
Дорога шла мимо небольших домов, садов и участков земли, которые обрабатывали крестьяне. На одном из дворов мужчина чинил деревянное колесо телеги. Рядом женщина развешивала выстиранное бельё, а двое детей спорили из-за какой-то деревянной игрушки. Николоз остановился, чтобы пропустить телегу, и невольно задержал взгляд на этой простой семейной сцене.
— Хорошее сегодня утро, господин, — сказал мужчина, заметив его внимание.
— Очень хорошее. Как давно вы чините это колесо?
— С тех пор, как оно сломалось, — ответил тот с улыбкой. — А сломалось оно, как назло, именно тогда, когда мне понадобилось ехать в город.
— Значит, колесо выбрало неподходящее время.
— Колёса редко спрашивают разрешения у хозяина.
Они рассмеялись. Мужчина вытер руки о передник и предложил Тато присесть на скамью. Николоз поблагодарил его и немного поговорил с хозяином. Выяснилось, что тот выращивает виноград, держит несколько овец и иногда ездит в город продавать урожай. Жизнь его была нелёгкой: налоги, расходы на семью, непредвиденные поломки и постоянная необходимость рассчитывать каждую монету.
— А дети ваши учатся? — спросил Тато.
— Старший немного умеет читать. Я хочу, чтобы он учился дальше, но пока не знаю, получится ли. В деревне работа нужна каждый день.
— А сам он хочет учиться?
— Хочет. Иногда берёт мою старую книгу и делает вид, будто понимает всё, что там написано. Я не мешаю. Пусть привыкает.
Николоз посмотрел на мальчика, который уже забыл о споре и теперь с любопытством разглядывал незнакомца.
— Не мешайте ему, — сказал он. — Может быть, однажды он прочтёт гораздо больше, чем мы с вами.
— Если только книга не окажется дороже хлеба, — ответил крестьянин без жалобы, словно произнёс давно знакомую истину.
Эти слова остались с Тато и после того, как он продолжил путь. Он думал о том, сколько талантливых детей могли никогда не получить образования, сколько способных людей были вынуждены всю жизнь заниматься только тем, что позволяло прокормить семью. Грузия, которую он любил, не могла состоять лишь из дворцов, старинных храмов, героических преданий и стихов. Она начиналась с таких дворов, с уставших рук, с материнской заботы и детского желания узнать мир.
Немного позже он встретил пожилого ремесленника, который сидел возле своей мастерской и вырезал из дерева небольшую фигурку. Тато остановился, заинтересовавшись его работой.
— Что это будет?
— Пока не знаю, — ответил мастер, не поднимая головы. — Иногда дерево само подсказывает, что из него получится.
— Значит, вы не делаете заранее рисунок?
— Делаю, конечно. Но если дерево сопротивляется, приходится слушать его, а не только собственный замысел.
Николоз улыбнулся.
— Хороший урок для поэта.
— Для поэта? — переспросил мастер. — Вы пишете стихи?
— Пытаюсь.
— Тогда вам следует знать одну вещь. Человек может красиво говорить о дереве, но если никогда не держал в руках резца, его слова останутся словами.
Тато внимательно посмотрел на старика.
— Вы считаете, что поэт должен знать ремесло?
— Я считаю, что всякий человек должен знать цену труду другого человека. Тогда он не станет слишком высоко поднимать собственную голову.
Николоз поблагодарил его и пошёл дальше. Разговор показался ему простым, почти случайным, но в нём было больше смысла, чем во многих рассуждениях образованных людей. Ремесленник не говорил о великом предназначении искусства, не рассуждал о судьбах народов, однако умел отличать настоящий труд от красивого притворства.
Вернувшись домой, Тато застал мать за чтением. На столе лежали несколько книг и старые письма.
— Ты сегодня был за городом? — спросила Ефимия.
— Да. Разговаривал с крестьянином и одним ремесленником.
— И что они тебе рассказали?
— Ничего такого, чего нельзя было бы услышать от других людей. Один мечтает дать сыну образование, но не знает, хватит ли денег. Другой говорит, что даже дерево нужно уметь слушать.
Ефимия отложила книгу.
— А ты ожидал услышать от них что-то необыкновенное?
— Нет. Наверное, именно поэтому их слова так запомнились.
Он сел напротив матери и некоторое время смотрел на лежавшие перед ней страницы.
— Мама, я всё чаще думаю о том, какой должна быть наша страна.
— И какой же ты её видишь?
— Я помню рассказы о древней Грузии, о царях, о битвах, о людях, которые защищали землю. Но мне кажется, что нельзя жить только этими воспоминаниями. Я хочу видеть страну, в которой человек не стыдится своего языка, не боится учиться, не считает бедность своей вечной судьбой. Где достоинство не зависит от того, сколько у тебя земли и кто твой родственник.
— Хорошая мечта, — сказала Ефимия. — Но ты понимаешь, что такая страна не появляется от одного желания?
— Понимаю. Иногда мне даже кажется, что я слишком многого хочу.
— Это не беда, если ты умеешь отличать мечту от тщеславия. Но помни: страна не станет лучше только потому, что один человек написал о ней прекрасные строки.
— Тогда зачем писать?
— Потому что прекрасные строки тоже могут быть нужны человеку. Они не заменят хлеба, не построят дороги и не вылечат больного. Но иногда помогают человеку вспомнить, что он не обязан смиряться с унижением и что его жизнь имеет значение.
Николоз долго молчал. Он понимал, что мать не пытается дать ему готовый ответ. Она лишь возвращала его к той мысли, которую он постепенно открывал сам: любовь к родине не должна превращаться в поклонение прошлому или в привычку восхищаться собственными словами.
Вечером пришёл Михаил. Он был в хорошем настроении и принёс с собой несколько новостей из города, но прежде чем начать рассказывать, заметил раскрытую тетрадь Николоза.
— Опять пишешь?
— Пытаюсь понять, что именно хочу сказать.
— Если будешь так долго думать, все читатели состарятся, прежде чем дождутся твоих стихов.
— Зато не придётся читать то, чего я сам не понимаю.
Михаил засмеялся и сел рядом.
— А если серьёзно, о чём ты думаешь?
— О Грузии. О том, что мы слишком часто говорим о её величии, но редко замечаем, как живут люди сегодня.
— Ты хочешь написать о крестьянах?
— Не только о них. О людях вообще. О тех, кто работает, любит, страдает, надеется, ошибается. О тех, кто не войдёт ни в одну летопись, но без кого не существовало бы ни городов, ни царств, ни самой страны.
Михаил задумчиво провёл пальцем по краю стола.
— Тогда тебе придётся быть осторожным. Люди не всегда любят, когда им показывают то, чего они предпочитают не замечать.
— А поэт должен писать только то, что приятно читать?
— Конечно, нет. Но и превращать каждую строку в обвинение тоже не стоит. Иначе однажды никто не услышит даже справедливых слов.
— Значит, нужно найти такую интонацию, чтобы человек не почувствовал себя обвиняемым, но всё-таки задумался.
— Вот это уже похоже на задачу, которую невозможно решить за один вечер.
— И хорошо, — ответил Тато. — Мне не хотелось бы закончить её слишком быстро.
Они ещё долго разговаривали, переходя от литературы к обычным житейским делам. Михаил рассказал о знакомом, который собирался жениться и уже успел поссориться с будущей тёщей, хотя свадьба ещё не была назначена. Тато смеялся так искренне, что Ефимия, проходя мимо комнаты, тоже не удержалась от улыбки. На какое-то время тревожное настроение последних дней уступило место обычной человеческой радости.
Когда Михаил ушёл, Николоз снова открыл тетрадь. На этот раз он не пытался сразу написать стихотворение. Он записал несколько мыслей, которые прежде казались ему разрозненными: родная земля, человеческое достоинство, свобода, память, ответственность, дорога, которую каждый выбирает сам.
Затем он подошёл к окну. Над крышами Тифлиса темнело небо, и первые звёзды появлялись над горами. Город жил своей вечерней жизнью, не подозревая, что в одном из домов молодой человек пытается найти слова для чувства, которое постепенно становилось сильнее личных обид и несбывшихся надежд.
Тато ещё не знал, что однажды его внутренний поиск обретёт образ коня, которому неведома остановка. Пока перед ним была только дорога — трудная, неровная, порой почти неразличимая. Но он уже понимал, что мечта о Грузии не может быть отделена от мечты о свободном и достойном человеке.
И если поэт действительно способен что-то изменить, то начинать ему следует не с громких обещаний, а с честного взгляда на жизнь.
Конец 22-й главы.
Глава 23. Разговор о свободе
В тот год Тифлис особенно часто становился свидетелем споров, которые начинались с обыкновенных житейских вопросов, а заканчивались разговорами о судьбе целого народа. Люди обсуждали новые распоряжения властей, положение дворянских семей, службу, налоги, образование и перемены, происходившие вокруг них. Одни старались приспособиться к новым обстоятельствам, другие продолжали жить воспоминаниями о прежних временах, а третьи искали возможность понять, каким образом можно сохранить собственное достоинство в мире, где многое решалось без их участия.
Николоз всё чаще замечал, что слово «свобода» произносится людьми с совершенно разными выражениями лица. Для одних оно означало возвращение прежнего государственного устройства, для других — право распоряжаться собственной жизнью, для третьих — возможность говорить на родном языке и не чувствовать себя чужим на земле, где родились их предки. Но встречались и такие, кто употреблял это слово лишь потому, что оно красиво звучало в разговоре.
Однажды вечером Михаил пригласил Тато в дом своего знакомого, где собиралось несколько молодых людей. Хозяин, человек образованный и гостеприимный, любил литературу, интересовался историей и охотно поддерживал разговоры, которые не ограничивались обсуждением погоды и последних городских новостей. В тот вечер за столом сидели четверо гостей, и спор уже начался к тому времени, когда Николоз переступил порог.
— Я говорю вам, — горячо убеждал собеседников молодой дворянин по имени Арчил, — что человек не может быть свободен, если его народ не свободен. Всё остальное — самообман.
— А если народ свободен, но отдельный человек живёт в нищете и не имеет возможности даже прокормить детей? — возразил другой гость, пожилой чиновник. — Разве его положение становится лучше оттого, что он произносит правильные слова о родине?
— Вы предлагаете забыть о стране ради личного благополучия?
— Я предлагаю не забывать о людях, когда вы говорите о стране.
Михаил, сидевший возле окна, заметил появление Николоза и приветственно поднял руку.
— Вот и наш поэт. Теперь у нас будет кому примирить спорщиков.
— Не обещай того, чего я не умею делать, — улыбнулся Тато, снимая верхнюю одежду. — Иногда мне кажется, что спор становится интереснее именно тогда, когда никто не собирается мириться.
Хозяин указал ему свободное место. Николоз поздоровался с присутствующими и некоторое время слушал, не вмешиваясь. Разговор действительно был непростым. Арчил говорил о достоинстве народа, о памяти предков и о том, что невозможно бесконечно существовать под чужим управлением, не утратив в конце концов самого себя. Пожилой чиновник не отрицал важности этих вопросов, но напоминал, что громкие слова не всегда помогают тем, кто каждый день сталкивается с несправедливостью.
— А вы, господин Бараташвили, что думаете? — спросил наконец хозяин.
Тато задумался, прежде чем ответить.
— Мне кажется, мы слишком часто пытаемся определить свободу одним словом, а потом удивляемся, что не понимаем друг друга. Конечно, судьба страны имеет огромное значение. Народ, который забывает собственный язык, историю и культуру, рискует однажды потерять представление о самом себе. Но разве можно считать свободным народ, если его человек не имеет права на собственное достоинство?
Арчил повернулся к нему.
— Вы хотите сказать, что личная свобода важнее свободы страны?
— Нет. Я хочу сказать, что одно без другого неполно. Страна не существует отдельно от людей. Мы можем мечтать о её величии, но если человек боится высказать правду, если бедный не может добиться справедливости, если образованный вынужден молчать из страха перед начальством, то о каком достоинстве мы говорим?
— Но ведь порядок необходим, — заметил чиновник. — Без него общество превратится в толпу, каждый станет требовать того, что считает справедливым.
— Порядок необходим, — согласился Николоз. — Только порядок и справедливость не всегда одно и то же. Иногда порядок сохраняет жизнь общества, а иногда просто приучает людей не замечать несправедливости.
Михаил усмехнулся.
— Осторожнее, Тато. Ты сейчас договоришься до того, что нас всех заставят слушать тебя стоя.
— Не думаю. Скорее всего, нас просто перестанут приглашать на ужины.
Все засмеялись, и спор ненадолго уступил место шуткам. Но Арчил не собирался отказываться от разговора.
— Вы говорите о достоинстве человека. Однако что может сделать отдельный человек, если обстоятельства сильнее его?
— Не знаю, — честно ответил Николоз. — Иногда он может сделать совсем немного. Но даже тогда у него остаётся выбор: согласиться с несправедливостью или хотя бы не называть её справедливостью.
Пожилой чиновник внимательно посмотрел на молодого поэта.
— Хорошо сказано. Но жизнь не всегда оставляет человеку возможность выбора.
— Это правда. Я не собираюсь судить тех, кто вынужден уступать обстоятельствам, чтобы сохранить семью или спасти близких. Но мне кажется опасным превращать вынужденную уступку в жизненное правило. Человек может однажды промолчать от страха, а потом привыкнуть к этому молчанию настолько, что уже не заметит, как оно стало частью его характера.
За столом стало тише. Каждый, вероятно, вспомнил что-то своё. Арчил опустил глаза, а хозяин предложил гостям вина. Разговор постепенно перешёл к литературе, к последним стихам, к старым грузинским песням. Один из присутствующих даже попытался вспомнить строки, которые слышал от отца, но перепутал несколько слов, чем вызвал всеобщий смех.
Позднее, когда гости стали расходиться, Михаил и Николоз задержались во дворе. Ночь была прохладной, и над крышами домов виднелись звёзды.
— Ты сегодня говорил так, будто давно всё решил, — заметил Михаил.
— Напротив. Чем больше я думаю, тем меньше готовых ответов нахожу.
— Тогда почему говоришь так уверенно?
— Потому что в некоторых вещах сомневаться не хочется. Я могу ошибаться в рассуждениях, могу не понимать, каким образом изменить обстоятельства, но не хочу привыкать к мысли, будто унижение человека — это обычная часть жизни.
Михаил поправил воротник.
— А если однажды тебе самому придётся выбирать между правдой и спокойствием?
— Наверное, тогда я и узнаю, насколько твёрды мои сегодняшние слова.
— Хорошо, что ты это понимаешь. А то я уже начал подозревать, что передо мной не поэт, а проповедник.
— Не бойся. Проповедники обычно знают ответы заранее. Я пока только учусь задавать вопросы.
Они засмеялись и пошли по ночной улице. Возле одного из домов Михаил свернул в переулок, а Николоз продолжил путь один.
Дома он долго не ложился спать. Воспоминания о разговоре возвращались к нему, но не в виде готовых формул. Он думал о том, что свобода не обязательно начинается с великих событий. Иногда она начинается с малого: с возможности не лгать самому себе, не унижать слабого, не отказываться от собственного языка, не считать чужую беду несущественной.
Он открыл тетрадь и записал несколько строк. Потом перечитал их и снова отложил перо. Ему казалось, что он приблизился к важной мысли, но пока не мог выразить её так, чтобы она не потеряла своей глубины.
Николоз подошёл к окну. В ночной темноте город казался неподвижным, однако за каждым освещённым окном продолжалась чья-то жизнь. Люди спорили, любили, ссорились, растили детей, тревожились о завтрашнем дне. Каждый из них по-своему понимал свободу, и каждый, вероятно, хотел одного: чтобы жизнь не превращала его в человека, которым он сам не желал становиться.
Тато вернулся к столу и вновь взял перо.
Он ещё не знал, что однажды напишет о свободе не как о предмете спора, а как о движении, которое не признаёт преград. Пока же ему предстояло понять, что свобода требует от человека не только смелости, но и ответственности за то, ради чего он решается идти вперёд.
Конец двадцать третьей главы.
Глава 24. Цена человеческого достоинства
Однажды Николозу пришлось увидеть то, о чём прежде он преимущественно размышлял в разговорах с друзьями. Случилось это во время обычного служебного дня, который поначалу ничем не отличался от десятков других.
В помещении, где работал Тато, с утра было особенно многолюдно. Приходили посетители, приносили документы, ожидали своей очереди, спорили с писцами и жаловались на задержки. Одни держались уверенно, поскольку имели влиятельных знакомых, другие старались говорить как можно тише, опасаясь вызвать неудовольствие чиновников. Николоз уже привык к этой разнице, но каждый раз она вызывала у него неприятное чувство.
Ближе к полудню в комнату вошёл мужчина средних лет в потёртой одежде. Он держал в руках несколько листов, сложенных так аккуратно, словно от их сохранности зависело всё его будущее. Мужчина подошёл к столу старшего служащего и вежливо объяснил, что уже несколько недель пытается добиться рассмотрения своего дела.
Чиновник, не отрываясь от бумаг, попросил его подождать.
— Я уже ждал, ваше благородие, — ответил посетитель. — Мне сказали прийти сегодня, потому что прежнее заявление наконец нашли.
— Значит, подождёте ещё немного.
— Но мне нужно знать, какое решение принято. У меня дома больная жена, а земля, о которой идёт речь, нужна моей семье.
Чиновник раздражённо поднял голову.
— Вы думаете, что здесь занимаются только вашим делом? У нас есть другие посетители, другие бумаги и другие обязанности.
— Я понимаю, господин. Но я приехал издалека. Если мне снова скажут приходить через неделю, я не знаю, как смогу вернуться.
Старший служащий отложил перо и окинул мужчину недовольным взглядом.
— Вы, кажется, не понимаете, куда пришли. Здесь не базар, где можно требовать, чтобы вас обслужили первым.
Несколько человек обернулись. Посетитель покраснел, но не ответил. Он только крепче сжал документы.
— Я не требую, чтобы меня обслужили первым. Я прошу посмотреть мои бумаги.
— А я прошу вас не учить меня, как выполнять мою работу.
В этот момент Николоз поднялся из-за своего стола.
— Позвольте, — произнёс он. — Если документы уже найдены, возможно, стоит хотя бы проверить, чего именно не хватает для решения.
Старший чиновник повернулся к нему.
— Господин Бараташвили, вы заняты своим делом. Не вмешивайтесь.
— Я не собираюсь вмешиваться в ваше решение. Но, если позволите, могу посмотреть бумаги. Возможно, вопрос удастся выяснить быстрее.
— Вы хотите сказать, что я не умею разбираться в документах?
— Нет. Я хочу сказать, что человек уже несколько недель ждёт ответа, а нам, возможно, потребуется всего несколько минут, чтобы установить, на каком этапе находится его заявление.
Чиновник недовольно поджал губы, но спорить дальше не стал. Николоз попросил посетителя передать ему бумаги и внимательно изучил их. Документы оказались составлены не вполне правильно: в одном из них не хватало подписи, а в другом была допущена неточность в обозначении участка. Сам мужчина не понимал, почему его заявление постоянно возвращают.
Тато объяснил ему, что именно необходимо исправить, и пообещал подготовить копию с указанием недостающих сведений. Посетитель слушал с таким вниманием, словно впервые за долгое время встретил человека, готового не просто отправить его прочь, а действительно разобраться в положении.
— Благодарю вас, господин, — сказал он, забирая документы. — Я уж думал, что никто здесь не хочет меня слушать.
— Не стоит благодарить за то, что должно быть обычным делом, — ответил Николоз.
Мужчина ушёл, а в комнате вновь воцарилась привычная деловая суета. Однако старший чиновник не забыл случившегося.
— Вы слишком много позволяете себе, Бараташвили, — сказал он, когда посетители разошлись. — Ваше желание помогать всем подряд может доставить вам неприятности.
— Я всего лишь объяснил человеку, какие документы ему нужно исправить.
— Именно. Но вы сделали это так, будто хотели показать, что остальные не способны выполнять свою работу.
— У меня не было такого намерения.
— Намерения — это одно, а впечатление, которое вы производите, — совсем другое. В службе нужно понимать своё положение.
Николоз посмотрел на него спокойно.
— Разумеется. Но разве служебное положение освобождает нас от обязанности разговаривать с людьми уважительно?
Чиновник некоторое время молчал, затем отвернулся к столу.
— Вы ещё молоды, господин Бараташвили. Со временем поймёте, что не всякая справедливость приносит пользу тому, кто за неё выступает.
Тато не стал продолжать разговор. Он вернулся к бумагам, хотя работать ему было трудно. Перед глазами стояло лицо посетителя, его смущение, попытка сохранить достоинство перед человеком, который разговаривал с ним так, словно тот был виноват уже в самом своём появлении.
Вечером Николоз рассказал об этом матери. Ефимия выслушала сына и спросила:
— Ты думаешь, тот чиновник поступил так потому, что считает себя выше других?
— Не знаю. Возможно, он просто привык, что люди должны просить его о помощи. Но мне показалось, что он даже не замечает, насколько унизительно говорит с посетителями.
— Такое бывает. Человек иногда не замечает, как власть над другими людьми постепенно меняет его самого.
— А что хуже, мама: когда человека унижают открыто или когда он начинает считать унижение чем-то совершенно естественным?
Ефимия задумалась.
— Наверное, второе. Открытая грубость хотя бы оставляет возможность возразить. А привычка к унижению незаметно входит в жизнь и становится частью порядка вещей.
Тато подошёл к книжному шкафу и достал одну из книг.
— Я сегодня думал о том, что человеческое достоинство почти всегда оказывается беззащитным перед обстоятельствами.
— Не всегда, — возразила мать. — Иногда его защищают другие люди.
— Но ведь они не могут быть рядом с каждым.
— Именно поэтому важно, чтобы человек и сам не отказывался от своего достоинства. Даже когда никто не видит, как с ним поступают.
Николоз повернулся к матери.
— Значит, достоинство нельзя получить от другого человека?
— Его можно признать, можно поддержать, можно защитить. Но нельзя подарить тому, кто совершенно отказался от самого себя. И нельзя отнять у того, кто не позволяет превратить себя в вещь.
Он задумался над её словами. Ему вспомнился крестьянин, которого он встретил за городом, старый ремесленник, Михаил и многие другие люди, чьи имена никогда не появятся в официальных документах. Они не обладали властью, не распоряжались чужими судьбами, не могли изменить устройство государства. Но каждый из них имел право на уважение, и это право не зависело от богатства, происхождения или занимаемого места.
Через несколько дней Тато снова встретил того посетителя. Мужчина узнал его, остановился и с благодарностью сообщил, что исправил документы и получил возможность продолжить рассмотрение своего дела. Окончательного решения ещё не было, но теперь хотя бы стало ясно, что именно необходимо сделать.
— Я не знаю, чем отблагодарить вас, — сказал он.
— Ничем. Лучше добейтесь того, чтобы с вами разобрались по существу.
— Я постараюсь. Знаете, господин, когда человек долго ходит по кабинетам, он начинает думать, что виноват сам. Будто просит о чём-то лишнем.
Николоз посмотрел на него.
— Вы просите рассмотреть ваше дело. В этом нет ничего лишнего.
Мужчина кивнул и ушёл. Тато ещё некоторое время стоял на месте, наблюдая, как тот удаляется по улице. Ему казалось важным, что человек хотя бы ненадолго перестал чувствовать себя просителем, которому позволили приблизиться к чужой милости.
В тот вечер Николоз долго сидел за письменным столом. Он пытался написать стихотворение, но слова казались ему слишком гладкими и отвлечёнными. Ему не хотелось превращать пережитое в нравоучение. Он понимал, что человеческое достоинство не нуждается в громких объяснениях. Оно проявляется в том, как человек обращается с другим, как выдерживает несправедливость, как относится к слабому и способен ли признать чужую боль.
Он вспомнил старого учителя Соломона Додашвили. Когда-то тот говорил ученикам, что образование начинается не с количества прочитанных книг, а с умения самостоятельно мыслить. Теперь Николоз всё яснее видел продолжение этого урока: мысль, не связанная с человеческой жизнью, легко становится красивым украшением. Настоящее понимание проверяется поступком.
Он записал в тетради несколько строк, перечитал их и оставил без исправлений. Затем закрыл книгу и погасил свечу.
За окном шумел ночной Тифлис. Где-то далеко переговаривались прохожие, скрипела телега, из открытого окна доносились звуки старой песни. Николоз подумал, что именно из таких незаметных человеческих судеб и складывается настоящая история страны. Не только из побед и поражений, не только из имён царей и полководцев, но и из повседневной борьбы человека за право оставаться человеком.
Он ещё не знал, каким образом всё это однажды соединится в его поэзии. Но теперь ему было ясно: свобода, о которой он столько размышлял, не может существовать без достоинства. А достоинство не нуждается в разрешении тех, кто привык распоряжаться чужой жизнью.
Конец 24-й главы.
Глава 25. Конь, которого ещё никто не видел
В последующие недели Николоз всё чаще замечал, что его мысли возвращаются к одному и тому же вопросу: что заставляет человека продолжать путь, когда обстоятельства словно заранее определили предел его возможностей? Он встречал людей, которые смирились с собственной участью, и других, которые, несмотря на бедность, болезни и неудачи, сохраняли удивительную способность надеяться. Иногда ему казалось, что именно в этих людях скрыта сила, которую невозможно измерить ни богатством, ни положением, ни даже внешней смелостью.
Однажды, возвращаясь из города, он остановился возле небольшой конюшни. Там, у деревянного ограждения, стоял молодой конь тёмной масти. Он был красив, но не производил впечатления спокойного животного. Конь то переступал с ноги на ногу, то вскидывал голову, прислушиваясь к каждому звуку за оградой. Его держал за повод пожилой конюх, который пытался заставить его стоять смирно.
— Упрямый? — спросил Николоз, остановившись рядом.
— Упрямый, как молодой князь, которому никто не объяснил, что мир не обязан исполнять его желания, — ответил конюх.
— Значит, у него хорошее общество.
Старик рассмеялся.
— Вы, господин, видно, тоже знаете толк в упрямстве.
— Иногда оно помогает не соглашаться с тем, с чем соглашаться не следует.
Конюх погладил животное по шее.
— Этот конь родился не для спокойной жизни. Ему всё время нужно двигаться. Только выпустишь на дорогу — тянет вперёд, будто за ним кто-то гонится. А ведь никто не гонится. Просто ему не сидится на месте.
Николоз внимательно посмотрел на коня. Тот словно почувствовал его взгляд и повернул голову. В тёмных глазах животного не было ничего человеческого, но в его напряжённой стойке угадывалось нечто, что поэт невольно сопоставил с собственными переживаниями.
— А если его не удерживать? — спросил он.
— Тогда он может унести седока туда, куда тот вовсе не собирался ехать.
— Может быть, седоку иногда именно туда и нужно.
Старик покачал головой.
— Вы молодые люди любите красивые мысли. А я всю жизнь имею дело с лошадьми и знаю: если не умеешь управлять конём, он не довезёт тебя до цели. Сила без разума опасна и для самого всадника, и для животного.
— Согласен. Но ведь и слишком тугая узда может сломать даже хорошего коня.
Конюх посмотрел на него с любопытством.
— Это уже верно. Только найти меру не так просто.
Тато ещё немного постоял возле ограды, а затем попрощался со стариком. Он продолжил путь, но образ молодого коня не отпускал его. В памяти возникали слова о движении, об узде, о дороге, которую невозможно пройти, если бояться каждого поворота.
Дома он обнаружил, что мать принимает гостя. Это был один из родственников, пожилой человек, который хорошо знал семейную историю и любил рассказывать о прежних поколениях. За чаем разговор зашёл о грузинских преданиях, о старых военных походах и о конях, с которыми были связаны судьбы известных людей.
— В прежние времена хороший конь ценился не меньше хорошего оружия, — рассказывал гость. — Иногда именно от него зависело, вернётся ли всадник домой. Но не думайте, будто всякий быстрый конь годился для битвы. Нужны были выносливость, верность и особое чутьё.
— А разве конь может понимать, куда направляется всадник? — спросил Николоз.
— Не понимать, как человек. Но животное чувствует опасность, запоминает дорогу, узнаёт голос хозяина. Между хорошим всадником и его конём возникает связь, которую трудно объяснить тому, кто никогда не ездил верхом.
Ефимия улыбнулась.
— Наш Тато сегодня, кажется, решил поговорить о лошадях со всеми, кого встретит.
— Я встретил одного молодого коня, — признался Николоз. — Он не желал стоять на месте.
— И ты решил, что это выдающаяся черта характера? — спросил родственник.
— Пока не решил. Но мне показалось, что в нём есть какая-то особенная сила.
— Сила бывает разной, — заметил гость. — Один конь бежит потому, что испугался, другой — потому, что его заставляют, третий — потому, что любит дорогу. Не всякую скачку можно назвать подвигом.
Эта мысль понравилась Тато. Он повторил её про себя, стараясь понять, чем отличается движение, продиктованное страхом, от движения, рождающегося из внутренней свободы.
После ухода гостя он остался с матерью в комнате.
— Ты сегодня был необычайно внимателен к разговору, — сказала Ефимия.
— Я думаю о коне.
— О том, которого видел?
— Да. Мне кажется, я начинаю понимать, почему некоторые образы не дают человеку покоя. Они появляются в жизни как будто случайно, а потом вдруг оказываются связаны с тем, о чём ты давно думаешь.
Ефимия посмотрела на сына.
— Только не пытайся заставить образ говорить вместо тебя. Если он действительно важен, однажды ты найдёшь для него правильные слова.
— А если не найду?
— Тогда продолжай искать. Не всякая мысль обязана сразу становиться стихотворением.
Вечером Николоз достал тетрадь и нарисовал на свободной странице силуэт коня. Получилось не слишком искусно: длинная шея, поднятая голова, напряжённые ноги. Он отложил перо, посмотрел на рисунок и невольно улыбнулся.
— Вот, значит, кто ты такой, — произнёс он тихо.
Затем попробовал написать несколько строк. В них говорилось о дороге, о всаднике и о стремлении преодолеть невидимую границу. Но строки не складывались в единое целое. Конь получался слишком обычным, почти декоративным, а всадник — человеком, который просто хотел быстрее добраться до места.
Тато зачеркнул написанное.
Он не хотел сочинять очередное стихотворение о смелом путешественнике. Его интересовало не то, как далеко способен ускакать конь, а то, что происходит с человеком, который однажды понимает: возвращение к прежней жизни уже невозможно.
На следующий день он снова встретил Михаила. Они шли по улице, разговаривая о знакомых и служебных делах, когда Николоз неожиданно спросил:
— Как ты думаешь, может ли человек добровольно выбрать дорогу, на которой его ждёт почти неизбежная гибель?
Михаил остановился.
— Прекрасное начало для разговора перед обедом. Ты собираешься испортить мне аппетит?
— Я серьёзно.
— Я тоже. Сначала объясни, о чём речь.
— Допустим, человек видит, что впереди опасность, но понимает: если он отступит, то предаст то, во что верит.
— Тогда всё зависит от того, что именно он защищает. Если его поступок спасает других, возможно, риск оправдан. Если он просто хочет доказать самому себе, что ничего не боится, это уже другая история.
— Значит, смелость не в том, чтобы не бояться?
— Конечно. Я, например, боюсь многих вещей, но не считаю себя трусом. Я боюсь заболеть, потерять деньги, оказаться без работы. И всё же иногда делаю то, что считаю правильным.
— А что помогает тебе решиться?
Михаил задумался.
— Наверное, понимание, что потом мне придётся жить с собственным поступком. Иногда это страшнее любой опасности.
Тато улыбнулся.
— Ты сегодня сказал больше, чем думаешь.
— Только не записывай мои слова в свои стихи. Я ещё не готов стать литературным персонажем.
— Не беспокойся. Я пока не нашёл для тебя подходящего рифмованного имени.
Они продолжили путь, смеясь над этой шуткой. Но слова Михаила остались в памяти Николоза. Особенно последняя мысль: человеку приходится жить с собственным поступком.
В тот вечер Тато вновь открыл тетрадь. Он посмотрел на рисунок коня и впервые подумал о нём не как о животном, которое стремится вырваться из ограды, а как о символе внутреннего решения. Конь мог стать образом человеческой воли, но для этого ему требовалось нечто большее, чем скорость и сила. Он должен был нести всадника туда, где заканчивается привычная дорога и начинается неизвестность.
Николоз записал на полях одно слово: «Мерани».
Он слышал это имя раньше, встречал его в грузинской речи и знал, что оно связано с конём. Но теперь слово показалось ему необыкновенно точным. В нём звучала древняя память, что-то родное и вместе с тем свободное, не подчинённое повседневным обстоятельствам.
Он несколько раз повторил его вслух.
Мерани.
Пока это было лишь имя, записанное на полях тетради. Ещё не стихотворение, не законченный образ, не тот стремительный полёт, который однажды станет одним из самых сильных символов грузинской поэзии. Но Николоз почувствовал, что приблизился к чему-то важному.
Он закрыл тетрадь и долго сидел неподвижно, прислушиваясь к вечерним звукам дома. За окном Тифлис жил своей обычной жизнью, а на столе перед ним лежал маленький рисунок коня, которому ещё только предстояло обрести собственную судьбу.
Конец двадцать пятой главы.
Глава 26. Рождение Мерани
Несколько дней Николоз почти не возвращался к рисунку. Он продолжал служить, встречался с Михаилом, навещал знакомых, помогал матери по домашним делам и старался не придавать своему новому замыслу слишком большого значения. Ему казалось, что если он станет настойчиво искать стихотворение, то рискует потерять ту неуловимую мысль, которая однажды возникла совершенно неожиданно.
Однако слово «Мерани» не исчезало из памяти. Оно сопровождало его во время прогулок, возникало среди служебных бумаг, возвращалось в разговорах и даже проникало в сны. Иногда Николозу казалось, что он слышит мерный стук копыт, хотя вокруг не было ни одной лошади.
Однажды утром он проснулся раньше обычного. В доме ещё царила тишина. Ефимия не вышла из своей комнаты, слуги занимались хозяйственными делами где-то во дворе, и только за окном начинал пробуждаться город.
Тато зажёг свечу, хотя рассвет уже приближался, сел за стол и раскрыл тетрадь на странице с рисунком.
Он долго смотрел на коня. Потом перевернул страницу и начал писать.
Первые слова появились неожиданно легко. Николоз не пытался заранее выстроить композицию, не искал правильного размера и не думал о том, как воспримут его строки будущие читатели. Перед ним возникал образ скачущего коня, а вместе с ним — всадник, который не собирался просить у судьбы разрешения продолжать путь.
Он писал быстро, иногда останавливался, перечитывал написанное и вновь склонялся над страницей. В его воображении уже не было обычной дороги, ограды или конюха, который пытался удержать молодое животное. Перед ним открывалось пространство, где движение становилось самостоятельной силой, а препятствия переставали быть поводом для остановки.
Постепенно конь перестал принадлежать одному только миру природы. Он словно вобрал в себя то, что Николоз долго искал в человеческой жизни: жажду свободы, готовность принять неизвестность, невозможность примириться с ограничениями, которые душат душу.
Тато писал о скачке, в которой не было обещания благополучного возвращения. Он чувствовал, что его герой не просто преодолевает расстояние. Он бросает вызов самой необходимости остановиться там, где другие давно смирились бы с невозможностью идти дальше.
Когда за окном окончательно рассвело, Николоз положил перо. На столе лежало несколько исписанных страниц.
Он перечитал их сначала медленно, затем ещё раз, уже почти шёпотом. Некоторые строки показались ему сильными, другие требовали работы. Но главное уже произошло: перед ним возникло стихотворение, у которого была собственная жизнь.
В комнату вошла Ефимия.
— Ты совсем не спал?
Николоз поднял голову. На лице его была усталость, но глаза светились необычным оживлением.
— Кажется, я написал что-то важное.
— Кажется?
— Пока не могу сказать наверняка.
Она подошла к столу, заметила исписанные листы и рисунок коня.
— Это тот самый Мерани?
Тато удивлённо посмотрел на неё.
— Ты помнишь?
— Я помню всё, о чём мой сын говорит с таким выражением лица. Даже если он делает вид, что это пустяк.
Николоз рассмеялся.
— Тогда тебе придётся выслушать моё новое стихотворение.
— С удовольствием. Только сначала позавтракай. Даже великие стихи не требуют, чтобы человек забывал о еде.
— Мама, ты всегда находишь способ вернуть меня на землю.
— А кто же ещё? Не могу же я позволить тебе окончательно улететь вместе с твоим конём.
Он собрал листы, но читать сразу не стал. Ему хотелось немного отдохнуть, привести мысли в порядок и посмотреть на написанное не только глазами человека, который пережил необыкновенное утро, но и глазами строгого читателя.
После завтрака Николоз вышел на прогулку. Он шёл по знакомым улицам, однако всё вокруг казалось ему немного изменившимся. Привычные дома, прохожие, звуки города словно приобрели дополнительную глубину. Он замечал то, мимо чего раньше проходил не задумываясь: выражение лица старика, торопившегося по своим делам; девочку, которая несла корзину и старалась не расплескать воду; молодого человека, спорившего с торговцем из-за цены товара.
Мир не изменился. Изменилось его восприятие.
Николоз понимал, что Мерани не должен стать просто красивой фигурой из поэтического воображения. В этом образе должна была сохраниться вся сложность человеческого стремления: и надежда, и отчаяние, и смелость, и боль. Он не хотел изображать героя, который не знает страха. Напротив, его интересовал человек, который видит опасность, понимает цену своего решения, но всё-таки не отказывается от внутренней свободы.
Вечером пришёл Михаил. Николоз показал ему написанное.
— Вот, — сказал он, передавая листы. — Только не торопись. Прочитай внимательно.
Михаил устроился возле окна. Сначала он читал молча, иногда возвращаясь к отдельным строкам. Затем поднял глаза и посмотрел на друга.
— Это совсем не похоже на то, что ты писал раньше.
— В чём именно?
— Раньше ты чаще говорил о человеке, который ищет своё место в мире. Здесь же он словно уже решил, что не станет ждать, пока мир укажет ему дорогу.
— А тебе это кажется убедительным?
Михаил снова посмотрел на листы.
— Мне кажется, что здесь есть нечто большее, чем история о коне. Но я не уверен, что понял всё.
— Я и сам ещё не уверен, что понял.
— Тогда почему ты так торопишься узнать моё мнение?
— Потому что иногда другой человек замечает в твоих словах то, чего ты сам не увидел.
Михаил отложил страницы.
— Знаешь, что меня особенно задело? Не сама скачка, а ощущение, что всадник не просит никого освободить ему дорогу. Он просто принимает решение двигаться дальше. И уже не так важно, что ждёт его впереди.
Николоз задумался.
— Именно этого я и хотел добиться. Но мне кажется, что в стихотворении есть ещё один смысл. Конь словно несёт человека дальше его собственной жизни. Туда, где он уже не сможет воспользоваться привычными оправданиями.
— А ты сам готов к такой дороге?
Тато улыбнулся.
— Не знаю. Но, наверное, поэт должен хотя бы попытаться понять, куда зовёт его собственная мечта.
Михаил вернул ему листы.
— Тогда не торопись исправлять всё подряд. Иногда чрезмерная осторожность убивает то, что родилось из настоящего чувства.
Они ещё долго обсуждали стихотворение. Михаил предлагал убрать несколько слов, которые казались ему слишком прямолинейными, Николоз соглашался с одними замечаниями и спорил с другими. В какой-то момент они настолько увлеклись, что забыли о времени.
Когда друг ушёл, Тато вновь сел за стол. Он не стал переписывать всё заново. Только внимательно прочитал текст, сделал несколько небольших исправлений и оставил остальные строки такими, какими они появились утром.
Затем он написал вверху страницы одно слово:
Мерани.
Николоз откинулся на спинку стула. Ему казалось, что теперь перед ним открылась дорога, которой прежде он не замечал. Но он понимал и другое: появление стихотворения ещё не означало, что найден окончательный ответ на вопросы, мучившие его последние годы.
Возможно, именно поэтому оно было так дорого ему. В нём не было покоя, не было обещания счастья, не было уверенности, что впереди непременно ждёт победа. Зато в нём жило движение, которое невозможно остановить одним приказом, страхом или разочарованием.
Поздно вечером Ефимия заглянула к сыну.
— Ну что, твой конь всё ещё скачет?
— Кажется, теперь уже не остановится.
— А ты?
Николоз посмотрел на исписанные страницы.
— Я пока останусь здесь. Мне ещё многое предстоит понять и исправить.
Мать улыбнулась.
— Значит, пусть он скачет за вас обоих.
Тато рассмеялся, но после её ухода ещё долго думал над этой фразой. Он чувствовал, что Мерани уже перестал быть только его собственным замыслом. Образ начал жить самостоятельно, и впереди его ждала судьба, о которой сам автор пока не мог знать.
За окном стояла тихая тифлисская ночь. На столе лежали страницы, исписанные рукой молодого поэта. В них ещё предстояло многое уточнить, но главное уже родилось: конь, которому суждено было стать воплощением неукротимой воли, и человек, который решился доверить ему самое сокровенное стремление своей души.
Конец 26-й главы.
Глава 27. Скачка без дороги назад
После того утра, когда в тетради Николоза появилось имя Мерани, его жизнь внешне почти не изменилась. Он по-прежнему ходил на службу, встречался с друзьями, навещал знакомых, беседовал с матерью и занимался привычными делами. Никто из окружающих не мог бы сказать, что в душе молодого чиновника произошло нечто особенное. Но сам Тато чувствовал: теперь он смотрит на многие вещи иначе.
Стихотворение продолжало жить в его мыслях. Иногда отдельные строки возвращались к нему среди дня, когда он разбирал служебные бумаги или разговаривал с посетителями. Порой ему хотелось немедленно достать тетрадь и записать возникшее продолжение, но приходилось откладывать перо до вечера. Он не жаловался на это. Напротив, ему казалось полезным проверить, сохранится ли мысль после того, как он отвлечётся на обычную жизнь.
Однажды Михаил застал его за перечитыванием рукописи.
— Опять твой конь? — спросил он, снимая перчатки.
— А ты думал, он уже устал?
— Судя по тому, сколько времени ты ему уделяешь, скоро он начнёт требовать отдельную комнату и собственную прислугу.
— Не исключено. Только прислугу ему придётся искать самому.
Михаил сел напротив и взял со стола один из листов.
— Я вчера ещё раз думал о твоём стихотворении. Мне кажется, ты слишком мало говоришь о самом всаднике.
— А что именно ты хотел бы узнать?
— Кто он? Куда скачет? Почему не останавливается? Разве читателю не нужно понимать, что заставляет человека так рисковать?
Николоз задумался.
— Может быть, дело как раз в том, что он не обязан объяснять каждому встречному, почему выбрал эту дорогу.
— Удобный ответ для автора, который не хочет рассказывать о своём герое.
— Возможно. Но я не хочу превращать его в человека с заранее расписанной биографией. Мне важнее показать его решение.
— А если читатель не поймёт?
— Тогда он попробует найти в нём что-нибудь своё. Ведь каждый человек хотя бы однажды оказывается перед выбором: остаться там, где всё знакомо, или отправиться туда, где никто не обещает безопасности.
Михаил покрутил лист в руках.
— Ты говоришь так, словно сам стоишь перед такой развилкой.
— Разве мы не стоим перед ней почти каждый день?
— Не все. Некоторые предпочитают вообще не замечать развилок. Идут по дороге, которую выбрали за них родители, начальники или обстоятельства, а потом объясняют, что иначе было невозможно.
— А ты сам?
Михаил усмехнулся.
— Я? Я предпочитаю сначала узнать, куда ведёт дорога, потом выяснить, есть ли там приличный постоялый двор, и только после этого принимать решение.
— Вот видишь, — рассмеялся Тато. — У каждого своя философия.
— И не всякая хуже твоей. Человек, который постоянно стремится к пропасти, может однажды обнаружить, что пропасть была вовсе не целью.
Эта фраза заставила Николоза задуматься. Он понимал, что Михаил не пытается отговорить его от замысла. Друг просто напоминал о том, что стремление вперёд не должно превращаться в бездумное поклонение опасности.
— Ты прав, — сказал Тато после небольшой паузы. — Безрассудство ещё не стало свободой только потому, что человек назвал его смелостью.
— Вот теперь я узнаю своего друга. Значит, у твоего Мерани всё-таки будет голова на плечах?
— У коня, пожалуй, четыре ноги. Этого пока достаточно.
Оба рассмеялись.
Вечером Николоз вновь вернулся к рукописи. Он перечитал стихотворение и понял, что в нём действительно необходимо точнее выразить внутреннее состояние всадника. Не объяснить его поступок длинным рассказом, а дать почувствовать, что за стремительной скачкой стоит не случайный порыв, а сознательное решение.
Он вспомнил разговор с Михаилом о человеке, который однажды перестаёт искать оправдания собственному бездействию. Вспомнил крестьянина, мечтавшего дать сыну образование, старого ремесленника, учившего слушать дерево, посетителя, который не хотел больше чувствовать себя виноватым за то, что просит о справедливом рассмотрении своего дела. Все эти люди были далеки от поэтических образов, но именно в их судьбах Николоз находил то, что хотел выразить.
Мерани не должен был нести одного только поэта. В нём могла отразиться человеческая жажда выйти за пределы собственной беспомощности.
На следующий день Тато отправился за город. Он выбрал дорогу, которая поднималась к холмам и откуда открывался вид на долину. Воздух был прохладным, ветер шевелил траву, а вдали медленно двигались облака. По дороге ему встретился всадник, направлявшийся в сторону соседнего селения. Лошадь шла спокойно, уверенно переступая через камни.
Николоз остановился, чтобы пропустить его.
— Хороший у вас конь, — заметил он.
— Хороший, но характер у него непростой, — ответил всадник. — Иногда приходится напоминать ему, кто из нас двоих выбирает дорогу.
— И кто обычно побеждает?
Мужчина улыбнулся.
— Если я слишком упрямлюсь, побеждает конь. Если слишком упрямится он, побеждаю я. Главное, чтобы оба не забывали, что нам ещё возвращаться домой.
Они обменялись несколькими словами, после чего всадник продолжил путь. Тато проводил его взглядом. Обычная дорожная встреча вдруг показалась ему удивительно важной. В ней была та самая мера, о которой говорил старый конюх: свобода движения не исключает ответственности, а сила не должна превращаться в слепое сопротивление.
Но Мерани в его воображении был иным. Он не возвращался домой по знакомой дороге, не искал удобного пути и не рассчитывал на спокойную старость. Его скачка была обращена туда, где привычные правила переставали действовать.
Тато понимал, что не всякий человек способен принять такую судьбу. Да и не всякий обязан. Но существовали мгновения, когда внутренний выбор становился важнее самой возможности сохранить привычную жизнь.
Вернувшись домой, он застал Ефимию за беседой с родственницей. Женщины обсуждали семейные новости, и Николоз невольно прислушался к разговору. Речь шла о молодом человеке, который собирался оставить службу ради занятия, не обещавшего ему ни достатка, ни положения. Родственница считала этот поступок легкомыслием, Ефимия же старалась понять причины его решения.
Когда гостья ушла, Тато спросил:
— Ты действительно считаешь, что человек вправе отказаться от обеспеченного будущего ради того, что ему кажется важным?
— Если он понимает последствия, то вправе. Но не стоит путать право выбирать с гарантией, что выбор окажется удачным.
— Значит, человек должен заранее согласиться с возможной неудачей?
— Он должен хотя бы понимать, что неудача возможна. Иначе это не выбор, а мечта о том, что всё сложится само собой.
Николоз улыбнулся.
— Ты опять говоришь так, словно знаешь, о чём я думаю.
— Я знаю, что ты пишешь о коне, который не желает останавливаться. Но мне хотелось бы, чтобы мой сын не решил, будто и ему необходимо во всём подражать этому коню.
— Не волнуйся, мама. Я не собираюсь скакать к пропасти только ради красивого сравнения.
— Очень хорошо. Поэзия должна помогать человеку жить, а не заставлять его забывать, что жизнь у него одна.
Эти слова он запомнил.
Поздно ночью Тато снова взял перо. Теперь он уже не стремился объяснить каждое движение своего героя. Ему хотелось передать само напряжение скачки, ощущение, будто впереди нет ничего, кроме неизвестности, а позади остаётся всё, что прежде удерживало человека на месте.
Он работал долго, возвращаясь к отдельным строкам, меняя слова и ритм. Иногда останавливался, прислушиваясь к тому, как звучит написанное. Ему было важно, чтобы стихотворение не превратилось в сухое рассуждение о свободе. Оно должно было дышать, двигаться, тревожить читателя и заставлять его самому искать ответы.
Под утро Николоз наконец отложил перо. Он устал, но чувствовал удовлетворение. В рукописи уже проступал тот стремительный образ, который прежде существовал лишь в его воображении.
Он посмотрел на имя, написанное вверху страницы, и тихо произнёс:
— Ну что же, Мерани, теперь твоя дорога действительно начинается.
Конец двадцать седьмой главы.
Глава 28. Тот, кто не боялся бездны
Стихотворение постепенно становилось частью внутренней жизни Николоза. Он уже не мог относиться к нему как к одному из многих литературных опытов. В нём соединилось слишком многое: размышления о свободе, память о несбывшихся надеждах, наблюдения за человеческими судьбами и то неясное чувство, которое сопровождало его с юности, — желание выйти за пределы мира, где человеку заранее отведено определённое место.
Но чем сильнее становился образ Мерани, тем настойчивее Тато задавал себе вопрос: не слишком ли высокую цену он назначает своему герою?
Всадник, который не знает страха, мог бы показаться читателю неправдоподобным. Человек, который не замечает опасности, не обязательно смел. Иногда он просто не понимает, что делает. Николозу хотелось другого: чтобы его герой видел бездну, чувствовал её близость, знал, что впереди нет надёжного спасения, и всё-таки не отказывался от движения.
Однажды вечером он встретился с Михаилом возле старого городского сада. Друг был необычайно разговорчив, рассказывал о недавней поездке и жаловался на дорожную пыль, неудобные ночлеги и одного купца, который пытался продать ему совершенно бесполезную вещь по цене хорошего породистого коня.
— Я, конечно, отказался, — заключил Михаил. — Но он был так убеждён в достоинствах своего товара, что мне стало его немного жаль.
— Может быть, товар действительно был хорош?
— Тато, если ты когда-нибудь решишь заняться торговлей, я буду первым, кто попытается тебя отговорить.
Они засмеялись и сели на скамью. Некоторое время говорили о пустяках, затем Михаил заметил, что друг снова задумался.
— Ты опять ушёл куда-то далеко?
— Думаю о своём всаднике.
— Я уже начинаю ревновать. Мы с тобой встречаемся, а разговариваем всё больше о каком-то коне.
— Он, по крайней мере, не перебивает.
— Тогда я понимаю, почему он тебе нравится.
Николоз улыбнулся.
— Михаил, скажи мне одну вещь. Ты когда-нибудь встречал человека, который не боится потерять всё?
Друг перестал улыбаться.
— Встречал людей, которые утверждали, что ничего не боятся. Но когда дело доходило до настоящей опасности, многие из них меняли мнение.
— А тех, кто действительно готов рискнуть?
— Да. Но я не уверен, что они не боятся. Возможно, они просто считают, что есть вещи, которые нельзя отдавать даже ради собственной безопасности.
— Например?
— Честь. Верность. Свобода. Любовь. У каждого своё.
Николоз посмотрел на друга.
— Значит, человек может бояться смерти, но всё равно идти навстречу опасности?
— Конечно. Ты ведь не думаешь, что смелые люди не хотят жить? Напротив, иногда именно они особенно хорошо понимают цену жизни.
Эти слова глубоко запали ему в душу. Тато долго молчал, затем спросил:
— А если человек знает, что его поступок не изменит ничего? Если он не спасёт никого, не победит врага и не получит признания?
Михаил пожал плечами.
— Тогда всё зависит от того, ради чего он это делает. Я не стану восхищаться человеком только потому, что он погиб. Смерть сама по себе не доказывает правоты. Но если человек не предал то, что считал главным, его жизнь не становится бессмысленной оттого, что он не увидел результата.
— Ты говоришь о чём-то большем, чем обычная храбрость.
— Может быть. Но не забывай: мы с тобой пока сидим на скамейке и рассуждаем о чужой опасности. Легко быть смелым в разговоре.
Николоз рассмеялся.
— Вот за это я тебя и ценю. Ты умеешь вовремя напомнить, что мы ещё не герои.
— И не торопись ими становиться. Мне гораздо приятнее иметь живого друга, чем читать о нём посмертные воспоминания.
Они ещё долго сидели в саду. Когда начало темнеть, Михаил поднялся и предложил проводить Николоза до дома. По дороге они встретили знакомого музыканта, который пригласил их на небольшой вечер в доме общих приятелей. Михаил охотно согласился, а Тато, немного поколебавшись, последовал за ним.
В доме было многолюдно. Кто-то играл на фортепиано, несколько гостей разговаривали возле окон, хозяин встречал прибывающих и представлял их друг другу. Николозу понравилась атмосфера вечера: здесь никто не требовал от него рассуждений о судьбе страны, и он мог просто слушать музыку и наблюдать за людьми.
После исполнения одной из мелодий молодая женщина, сидевшая неподалёку, заметила:
— Вы весь вечер почти не разговариваете. Неужели музыка настолько сильнее человеческой беседы?
— Иногда она говорит то, что человек ещё не умеет выразить словами, — ответил Николоз.
— А иногда просто помогает ему не слушать скучных собеседников, — улыбнулась она.
— Это тоже немаловажное достоинство музыки.
Женщина рассмеялась. Разговор оказался лёгким и приятным. Они обсудили несколько произведений, поговорили о книгах, затем к ним присоединился Михаил, который успел завести знакомство с хозяином дома и уже рассказывал какую-то забавную историю.
Николоз вдруг почувствовал, что давно не испытывал такого спокойного удовольствия от общения. Его не мучили воспоминания о несостоявшейся любви, не тревожили служебные неприятности, не требовалось искать ответы на сложные вопросы. Он был молод, рядом находились друзья, звучала музыка, и жизнь на короткое время казалась простой и доброжелательной.
Позднее, возвращаясь домой, он подумал, что именно ради таких мгновений человек и должен любить жизнь. Не ради отвлечённой идеи, не ради красивой смерти и не ради будущего признания, которое может никогда не наступить. Жизнь была дорога ему сама по себе — с её музыкой, разговорами, смехом, родными лицами и надеждами.
Но это не означало, что ради спокойствия следовало отказаться от всего остального.
Дома он открыл тетрадь и перечитал написанное. Теперь образ всадника казался ему яснее. Он не искал гибели и не презирал жизнь. Он стремился к тому, что считал выше собственного благополучия, и был готов принять последствия своего решения.
Николоз подумал о Грузии, о её прошлом и настоящем, о людях, которые жили на этой земле, не имея возможности изменить её судьбу. Он вспомнил Додашвили, мать, Михаила, крестьянина с его мечтой об образовании для сына. Все они по-разному учили его одному: свобода не имеет смысла, если человек не знает, ради чего она ему нужна.
Тато вновь склонился над страницей. Он понял, что Мерани должен быть не просто символом бегства от ограничений. Он должен стать образом стремления к такой жизни, в которой человек не предаёт собственную душу даже тогда, когда обстоятельства оказываются сильнее его.
В эту ночь Николоз почти не спал. Он не закончил стихотворение, но впервые почувствовал, что его смысл становится шире первоначального замысла. Впереди ещё оставалась работа, и он не знал, сколько времени она займёт. Однако теперь он был уверен: образ, который возник в его воображении, заслуживает того, чтобы довести его до конца.
За окном начинал светлеть горизонт. Тато отложил перо и посмотрел на первые лучи солнца, появившиеся над крышами.
Он подумал, что бездна страшна не только тем, что может поглотить человека. Иногда она открывается перед теми, кто слишком долго боялся сделать шаг. И тогда главный вопрос заключается уже не в том, насколько опасен путь, а в том, что именно человек готов оставить позади, чтобы не отказаться от самого себя.
Конец 28-й главы.
Глава 29. По ту сторону страха
В тот день Тато проснулся раньше обычного. За окном ещё не вполне рассвело, и Тифлис казался погружённым в ту особенную предутреннюю тишину, когда даже привычные городские звуки словно не решаются нарушить покой. Он долго лежал, прислушиваясь к дому. Где-то внизу осторожно передвигали стул, за стеной послышались шаги, а затем всё снова стихло.
Последние недели он часто засиживался над рукописью, и потому утренние часы стали для него временем, когда мысли ещё не успевали рассеяться среди дневных забот. На столе лежала тетрадь, раскрытая на странице, где несколько строк были перечёркнуты, а на полях теснились новые слова. Тато собирался вернуться к ним, но вдруг услышал из соседней комнаты негромкий голос матери.
— Тато, ты уже проснулся?
Он поднялся и вошёл к ней. Ефимия сидела у окна, накинув на плечи тёплую шаль. В руках она держала письмо, которое только что принёс домашний слуга.
— Что случилось, мама?
— Ничего страшного, надеюсь. Михаил нездоров. Пишет, что вчера почувствовал сильную слабость и сегодня не сможет выйти из дома.
Тато взял письмо. Почерк Михаила был неровным, что само по себе настораживало: обычно тот писал быстро, размашисто, словно торопился обогнать собственные мысли.
— Он не объясняет, что именно с ним?
— Говорит, что простудился. Но ты ведь знаешь, как некоторые люди относятся к своему здоровью. Пока могут стоять на ногах, считают себя совершенно здоровыми.
Тато улыбнулся, однако тревога уже поселилась в его мыслях.
— Я зайду к нему после службы.
— Лучше не откладывай, — ответила мать. — Иногда человеку требуется не лекарство, а просто тот, кто не поленится прийти.
Эти слова заставили его задуматься. Он вспомнил, сколько раз Михаил приходил к нему без приглашения, когда замечал, что Тато погружён в тяжёлые мысли. Тот умел появляться именно тогда, когда одиночество начинало становиться невыносимым.
В служебных делах Тато в тот день почти не участвовал. Бумаги складывались перед ним в привычные стопки, посетители говорили о своих прошениях, чиновники обсуждали очередные распоряжения, но мысли его всё время возвращались к другу. К полудню он не выдержал и попросил разрешения уйти пораньше.
Дом Михаила находился в стороне от оживлённых улиц. Когда Тато постучал, ему открыла пожилая женщина, которую он прежде видел лишь однажды.
— Вы к Михаилу? — спросила она. — Проходите, пожалуйста. Он будет рад.
Михаил лежал в небольшой комнате, укрытый одеялом. Лицо его осунулось, а на столике рядом с кроватью стоял нетронутый стакан воды. Увидев Тато, он попытался приподняться.
— Не вздумай вставать, — сказал тот, подходя к кровати. — Я пришёл не проверять твою службу, а убедиться, что ты ещё способен спорить со мной.
— Если бы ты пришёл вчера, я бы доказал тебе, что способен спорить даже лёжа, — слабо улыбнулся Михаил. — Сегодня, боюсь, придётся признать временное поражение.
— Что сказал лекарь?
— Что мне следует лежать, пить горячее и не изображать из себя человека, которому болезни не указ.
Тато придвинул стул.
— Значит, впервые за долгое время ты решил послушаться разумного совета.
— Не торопись радоваться. Это ненадолго.
Они улыбнулись, но Тато заметил, что Михаилу трудно даже поддерживать разговор. Его дыхание было тяжёлым, а глаза выдавали усталость.
— Ты давно так себя чувствуешь?
— Несколько дней. Сначала решил, что ничего особенного. Потом поднялась температура. Не хотел беспокоить домашних и тем более тебя.
— А зря. Ты ведь не один на свете.
Михаил посмотрел на него внимательнее.
— Знаешь, Тато, когда человек здоров, ему кажется, что жизнь принадлежит ему безраздельно. Он строит планы, спорит, мечтает, сердится на обстоятельства. А стоит телу ослабнуть, как весь мир вдруг сужается до этой комнаты и стакана воды на столе.
— Но это не значит, что мир исчезает, — возразил Тато.
— Нет. Просто начинаешь понимать, насколько он велик и насколько мало от нас зависит.
Тато не стал спорить. Он видел, что за обычными словами друга скрывается не только болезнь, но и страх, который Михаил, вероятно, стеснялся признать даже самому себе.
— Я боялся не самой болезни, — продолжил Михаил после небольшой паузы. — Боялся, что всё, о чём мы говорили, всё, что собирались сделать, останется разговорами. Что однажды я обнаружу: годы прошли, а я так и не решился начать собственную жизнь.
— Ты говоришь так, будто уже прощаешься с ней.
— Нет, дружище. Просто болезнь заставляет человека задавать вопросы, которые в обычные дни он откладывает на потом.
Тато посмотрел на друга. Ему хотелось сказать что-нибудь ободряющее, пообещать скорое выздоровление, но он понимал, что не вправе обещать того, чего не знает. Вместо этого он накрыл ладонью руку Михаила.
— Послушай меня. Я не знаю, сколько времени нам отпущено и какие испытания ещё приготовила судьба. Но пока мы живы, у нас есть возможность продолжать. Не всё решается одним днём, и не всякая дорога должна быть пройдена сразу.
— Это ты теперь говоришь как человек, написавший своего знаменитого коня?
— Он пока существует только в моей тетради.
— А разве этого мало? Иногда целый мир сначала помещается на нескольких исписанных страницах.
Тато улыбнулся.
— Ты обязательно прочитаешь окончательный вариант. Но сначала выздоравливай.
Он пробыл у Михаила почти два часа, помог ему устроиться удобнее, поговорил с женщиной, ухаживавшей за больным, и попросил не откладывать повторный визит лекаря, если температура не спадёт. Когда он наконец вышел на улицу, солнце уже клонилось к западу.
Дорога домой показалась ему длиннее обычного. Впервые за много месяцев он ощутил не отвлечённую тревогу о судьбе человека, а совершенно конкретный страх потерять того, кто стал частью его повседневной жизни. Михаил был молод, полон насмешливых замечаний, иногда раздражал своей беспечностью, но именно рядом с ним Тато мог говорить о том, что не решался доверить другим.
Вечером Ефимия заметила его молчание.
— Ты видел Михаила?
— Да. Ему нездоровится, но лекарь наблюдает за ним. Думаю, всё обойдётся.
— Ты говоришь «думаю», а сам выглядишь так, будто привёз из его дома дурную весть.
Тато сел напротив матери.
— Я вдруг понял, как мало мы знаем о завтрашнем дне. Мы строим планы, пишем письма, откладываем важные разговоры, словно нам заранее обещано время, чтобы всё успеть.
Ефимия внимательно посмотрела на сына.
— Тебе кажется, что страх делает человека слабым?
— Иногда да. Особенно когда он заставляет отступать ещё до того, как ты попробовал сделать шаг.
— Но страх бывает разным. Есть страх, который предупреждает об опасности, и есть страх, который постепенно становится хозяином человека. Первый может спасти ему жизнь. Второй способен отнять её, даже если человек продолжает дышать.
— А как отличить один от другого?
— Не всегда легко. Но, пожалуй, следует спросить себя, от чего именно ты пытаешься уберечься. От настоящей опасности или от необходимости принять решение?
Тато задумался. Он вспомнил Михаила, его бледное лицо и слова о непрожитой жизни. Вспомнил и себя, когда-то боявшегося признаться в любви, затем мучительно переживавшего чужой выбор, а теперь опасавшегося, что его собственные слова окажутся недостаточно сильными перед лицом времени.
— Значит, смелость вовсе не в том, чтобы ничего не бояться?
— Если человек ничего не боится, возможно, он просто ещё не понял, с чем столкнулся, — ответила Ефимия. — Мне всегда казалось, что смелость начинается там, где человек перестаёт притворяться бесстрашным.
Ночью Тато долго не мог уснуть. Он сидел у стола, перечитывал написанное и думал о том, что страх не обязательно должен исчезнуть, прежде чем человек продолжит свой путь. Иногда достаточно признать его присутствие, не отдавая ему права распоряжаться собственной судьбой.
На чистом листе он написал несколько строк, затем отложил перо. Эти слова ещё не были частью стихотворения. Скорее, они предназначались ему самому, как напоминание о пережитом дне.
Утром он снова собирался навестить Михаила. Теперь это решение не казалось ему ни подвигом, ни особенной жертвой. Просто он знал, что должен быть рядом с другом, и не собирался откладывать это на потом.
За окном постепенно просыпался город. На улице уже слышались голоса торговцев, стук колёс и далёкий звон колокола. Тато подошёл к окну и долго смотрел на знакомые крыши.
Он по-прежнему боялся потерять близких, боялся не успеть сказать важное, боялся прожить жизнь, так и не приблизившись к тому, что считал своим предназначением. Но теперь понимал: человек не обязан победить все свои страхи, чтобы оставаться верным себе. Иногда достаточно не позволить им остановить движение.
И, возвращаясь к столу, он вновь раскрыл тетрадь.
Конец двадцать девятой главы.
Глава 30. Последняя строка
Несколько дней спустя Михаилу стало лучше. Температура постепенно спала, дыхание выровнялось, и однажды утром он даже попросил принести ему книги. Тато, пришедший навестить друга, застал его сидящим у окна с раскрытым томом на коленях.
— Вот теперь я узнаю тебя, — сказал Тато. — Ещё немного, и ты начнёшь требовать, чтобы тебе вернули все пропущенные споры.
— Я уже приготовил список, — ответил Михаил. — Но сначала скажи, как продвигается твоя работа. Неужели ты всё это время ходил ко мне только ради того, чтобы проверить, не умерла ли во мне способность спорить?
— Признаться, это было одной из главных причин.
— Тогда садись. Я готов выслушать твои стихи. Болезнь научила меня ценить даже то, что прежде казалось чрезмерно возвышенным.
Тато достал из внутреннего кармана сложенные листы.
— Я принёс тебе кое-что показать.
Михаил отложил книгу. Он сразу заметил, что рукопись выглядит иначе, чем в прошлый раз: страницы были переписаны, некоторые строки изменены, а на полях почти не осталось прежних пометок.
— Значит, ты всё-таки закончил?
— Пока не знаю. Мне кажется, стихотворение должно однажды перестать требовать от автора новых слов. Но как понять, что именно этот момент настал?
— Наверное, по тому, что после последней строки уже не хочется добавлять следующую.
— Или по тому, что начинаешь бояться прикоснуться к написанному.
Михаил взял рукопись и принялся читать. Тато не мешал ему. За окном проехала повозка, на улице кто-то позвал соседа, в соседнем доме громко засмеялись дети. Обычная жизнь продолжалась, словно не подозревая, что в небольшой комнате один человек впервые знакомится с произведением, которому суждено пережить и автора, и его современников.
Михаил читал медленно. Иногда возвращался к началу страницы, задерживался на отдельных строках, затем переворачивал лист. Когда он закончил, то ещё некоторое время молчал.
— Ну? — спросил наконец Тато.
— Ты написал не о коне.
— А о чём же?
— О человеке, который однажды понял, что привычная дорога не может вместить его стремления. Конь здесь, конечно, важен. Но мне кажется, что он несёт на себе не столько всадника, сколько его судьбу.
Тато задумался.
— Я хотел, чтобы Мерани был живым существом, а не условным знаком. Чтобы его движение ощущалось почти физически. Но, наверное, ты прав: если читатель увидит только коня, я не достигну того, к чему стремился.
— Не торопись соглашаться. Я вовсе не предлагаю тебе объяснять каждую строку. Напротив, некоторые вещи лучше оставить читателю. Пусть он сам решает, кого видит в этом всаднике и куда тот скачет.
— А если он увидит там безумца?
— Тогда это будет его право. Поэт не может заранее распоряжаться всеми мыслями человека, который однажды откроет его книгу.
Тато взял рукопись, но не стал сразу убирать её.
— Знаешь, Михаил, когда я начинал, мне казалось, что главное — найти подходящие слова. Потом я понял, что слова должны не просто звучать красиво. Они должны нести то, ради чего человек готов выйти за пределы собственного спокойствия.
— И теперь ты нашёл эти слова?
— Не уверен. Но, кажется, нашёл направление.
Михаил улыбнулся.
— Тогда, возможно, этого достаточно. Ты слишком долго ждёшь от себя окончательного ответа. А ведь иногда произведение заканчивается раньше, чем автор успевает понять всё, что в нём заключено.
Они ещё долго разговаривали о стихотворении, о его возможных читателях, о том, насколько свободно поэт может обращаться с привычными представлениями о мире. Михаил заметил несколько мест, которые, по его мнению, нуждались в уточнении, но не настаивал на своих предложениях. Тато внимательно выслушал друга и обещал всё обдумать.
Когда он вернулся домой, Ефимия сидела в гостиной и перебирала старые книги. Сын положил рукопись на стол.
— Михаил прочитал?
— Да. И, кажется, ему понравилось.
— А тебе самому?
Тато снял верхнюю одежду и подошёл к окну.
— Мне трудно судить. Пока пишешь, всё кажется недостаточным. Потом перечитываешь и обнаруживаешь, что некоторые строки уже не принадлежат тебе одному. Они словно начинают жить собственной жизнью.
Ефимия отложила книгу.
— Это хорошее чувство, если оно не заставляет тебя забывать об ответственности.
— Я не хочу, чтобы стихотворение стало красивой оболочкой для пустой мысли.
— Тогда не забывай о людях, ради которых ты пишешь. О тех, кто никогда не прочтёт философских книг, кто не будет рассуждать о свободе и предназначении, но каждый день встречается с трудностями, которые требуют от него не меньшего мужества.
Тато сел рядом с матерью.
— Иногда мне кажется, что я слишком много думаю о судьбе Грузии и слишком мало могу для неё сделать.
— Ты не обязан в одиночку исправлять всё, что происходит в мире. Но ты можешь не предавать то, что считаешь правдой. И можешь оставить после себя слова, в которых другие люди узнают собственные надежды.
— А если их никто не услышит?
— Тогда они дождутся своего времени.
Эта простая мысль осталась с ним надолго. Он часто замечал, что люди судят о значении поступка по его немедленному результату. Если усилия не принесли видимой пользы, им кажется, будто всё было напрасно. Но разве можно измерить значение человеческого слова только количеством тех, кто услышал его сегодня?
В последующие дни Тато несколько раз возвращался к рукописи. Он перечитывал её целиком, менял отдельные выражения, убирал строки, которые казались ему излишними, и восстанавливал те, без которых терялось внутреннее движение стихотворения. Работа шла медленно. Теперь он уже не пытался добиться внешнего совершенства любой ценой. Ему было важнее сохранить напряжение, которое возникло в самом начале, когда перед его внутренним взором впервые появился всадник, не желавший останавливаться перед неизвестностью.
Однажды вечером он вышел на улицу и направился к реке. Тифлис жил привычной жизнью. У лавок задерживались покупатели, возле домов разговаривали соседи, из открытых окон доносилась музыка. В одном дворе дети гонялись друг за другом, и их смех разносился по узкой улице.
Тато остановился у моста. Вода внизу отражала огни, которые постепенно зажигались в окнах. Он подумал о том, что родной город состоит не только из воспоминаний о великих людях и событиях. Он состоит из тысяч незаметных судеб, из разговоров, которые никто не записывает, из радостей и потерь, о которых не рассказывают летописцы.
И всё же иногда именно из этой повседневной жизни рождается образ, способный выйти далеко за пределы своего времени.
Он вернулся домой поздно. В комнате горела свеча, а на столе лежали последние листы рукописи. Тато сел, перечитал начало, затем последнюю страницу. Он долго держал перо над бумагой, словно ожидая, что рука сама подскажет ему, следует ли что-нибудь изменить.
Наконец он поставил последнюю точку.
Это не было торжественным мгновением. За окном кто-то закрыл ставни, в доме послышались шаги, свеча тихо потрескивала. Никакого особенного знака не произошло. Только человек, много дней и ночей работавший над стихотворением, отложил перо и понял, что на этот раз ему нечего добавить.
Он сложил листы, выровнял их и положил рядом с тетрадью, где впервые появилось имя Мерани.
Тато не знал, какая судьба ждёт написанное. Он не мог предположить, сколько лет пройдёт, прежде чем его строки станут известны другим поколениям, и сколько людей увидят в образе всадника собственные сомнения, мечты и стремление к свободе. Он не знал даже того, будет ли его стихотворение понято современниками так, как ему хотелось бы.
Но он знал, что не написал его случайно.
За последние годы ему пришлось отказаться от многих надежд. Не осуществилась мечта об учёбе в России, не сложилась любовь, служба не стала призванием, а разговоры о судьбе родины часто оставляли больше вопросов, чем ответов. И всё же ни одно из этих разочарований не уничтожило в нём желания искать свой путь.
Теперь он видел, что Мерани родился не из одного переживания и не из одного дня. В его образе соединились детские впечатления, материнские наставления, уроки Соломона Додашвили, дружба, любовь, разочарования, встречи с простыми людьми и всё то, что постепенно формировало его представление о человеческом достоинстве.
Мерани был не обещанием лёгкой победы и не призывом искать опасность ради самой опасности. Он был движением, которое не прекращается даже тогда, когда впереди нет ясной дороги.
На следующий день Тато снова встретился с Михаилом и принёс ему окончательно переписанные листы. Друг прочитал их ещё раз, вернул рукопись и сказал:
— Теперь оставь её в покое. Иначе ты будешь исправлять её до конца жизни.
— Возможно, ты прав.
— Конечно, прав. Я ведь ещё не окончательно выздоровел, а потому обязан пользоваться оставшимся авторитетом.
Тато рассмеялся. Ему было приятно видеть Михаила почти прежним, с его насмешками и привычкой превращать серьёзный разговор в дружескую перепалку.
— А что ты собираешься делать дальше? — спросил Михаил.
— Продолжать жить, — ответил Тато. — Служба никуда не исчезла, отец по-прежнему нуждается в моей помощи, а у меня ещё много незаконченных дел.
— И стихов?
— Надеюсь, что и стихов.
Они вышли на улицу и некоторое время шли рядом. День был ясным, ветер приносил с гор прохладу. Тато смотрел на знакомые дома и думал, что впереди у него ещё немало дорог. Некоторые из них окажутся далёкими от того, что он хотел бы выбрать сам. Другие приведут его туда, где придётся заново привыкать к людям, обстоятельствам и чужому укладу жизни.
Но сейчас он ещё находился здесь, в родном Тифлисе, среди близких ему людей. И это было не менее важно, чем все его мечты о будущем.
Вечером, вернувшись домой, он открыл тетрадь и посмотрел на имя, написанное на полях несколько недель назад.
Мерани.
Он провёл пальцами по краю страницы, затем закрыл тетрадь.
Поэт ещё не знал, что именно этот образ однажды станет одним из самых сильных символов грузинской поэзии. Он не знал, что читатели, разделённые десятилетиями и столетиями, будут снова и снова возвращаться к его всаднику, пытаясь понять, куда тот скачет и что заставляет его не останавливаться.
Он просто сделал то, что должен был сделать: нашёл слова для чувства, которое долго жило в нём и не находило выхода.
А впереди оставалась жизнь, со всеми её неожиданными поворотами, служебными обязанностями, новыми встречами и испытаниями. Тато не собирался прощаться с миром и превращаться в памятник собственным мечтам. Он был молод, ещё надеялся на многое и хотел верить, что родная земля однажды станет свободнее, справедливее и счастливее.
На столе лежала завершённая рукопись. За окном продолжался вечерний Тифлис, и где-то в глубине города стучали копыта лошадей.
Тато поднял голову и прислушался.
Ему почудилось, что среди привычного городского шума он услышал далёкий стремительный бег. Возможно, это была всего лишь повозка, спешившая по каменной мостовой. Но он улыбнулся, потому что теперь знал: Мерани уже не принадлежит только ему.
Конец 30-й главы.
Глава 31. Дорога в чужую сторону
Время не спрашивало у Тато, готов ли он к переменам. Оно шло своим чередом, незаметно меняя привычный порядок жизни, и однажды оказалось, что многое из того, что ещё недавно казалось постоянным, уже осталось позади.
Служба требовала всё больше внимания. Семейные обстоятельства по-прежнему не позволяли ему жить так, как хотелось бы, а надежды, которые он связывал с будущим, всё чаще сталкивались с необходимостью принимать решения не по собственному желанию, а по велению обстоятельств. Он привык к этому, хотя никогда не считал подобное положение справедливым.
Однажды утром отец позвал его к себе. Мелитон сидел за письменным столом, перед ним лежали несколько документов. Он выглядел задумчивым и, кажется, заранее приготовился к разговору, который не обещал сыну ничего приятного.
— Тато, присядь. Есть известие, которое тебе следует обдумать.
— Что-нибудь случилось?
— Нет. По крайней мере, ничего такого, чего нельзя было бы исправить. Речь идёт о твоей службе.
Отец передвинул к нему один из листов.
— Положение складывается таким образом, что тебе, вероятно, придётся покинуть Тифлис. Есть возможность получить назначение в другом месте. Это не то, о чём ты мечтал, но служба не всегда предоставляет человеку выбор.
Тато прочитал документ, затем положил его на стол.
— Далеко?
— Достаточно далеко, чтобы ты не мог каждый вечер возвращаться домой. Но не настолько, чтобы мы потеряли возможность переписываться.
— Ты говоришь так, будто уже решил за меня.
Мелитон поднял глаза.
— Я ничего за тебя не решал. Я лишь объясняю, что подобные предложения нельзя отвергать легкомысленно. У тебя нет состояния, которое позволяло бы выбирать только приятные обстоятельства. Ты знаешь, как обстоят наши дела.
Тато знал. Он слишком хорошо знал, сколько усилий требовалось от отца, чтобы поддерживать дом, оплачивать необходимые расходы и сохранять достоинство семьи, несмотря на её скромное положение. Он не мог упрекнуть Мелитона в том, что тот напоминал ему о действительности.
— Я не отказываюсь от службы, отец. Но мне трудно представить, что я должен уехать из Тифлиса.
— Почему? Ты ведь всегда говорил, что хочешь увидеть другие места, узнать людей, понять, как живут за пределами нашего города.
— Я говорил это о путешествиях, а не о назначении, которое может превратиться в обязанность на неопределённое время.
Мелитон чуть заметно улыбнулся.
— В молодости мы часто думаем, что сможем выбирать только те дороги, которые сами себе наметили. Потом выясняется, что некоторые из них выбирают нас.
Тато не ответил. Он снова посмотрел на документ, но уже не пытался вникнуть в его содержание. В голове возникали знакомые улицы, двор родного дома, материнская комната, голоса друзей. Он вдруг почувствовал, насколько тесно его жизнь переплетена с этим городом.
Вечером он рассказал обо всём Ефимии. Мать выслушала его спокойно, хотя по её лицу было видно, что новость далась ей нелегко.
— Значит, тебе предстоит уехать?
— Похоже на то.
— Надолго?
— Этого никто не знает.
Ефимия подошла к окну. За ним уже сгущались сумерки, и в соседнем доме зажгли лампу.
— Когда ты был маленьким, — сказала она, — я боялась отпускать тебя даже одного за город. Ты возвращался с такими рассказами, будто успел побывать на краю света. А теперь придётся отпустить тебя гораздо дальше.
— Я уже не мальчик, мама.
— Для матери это мало что меняет.
Он подошёл к ней и обнял за плечи.
— Я буду писать. И постараюсь приезжать, когда появится возможность.
— Обещай только то, что действительно зависит от тебя. Не нужно обещать мне невозможного.
Она повернулась к нему.
— Возьми с собой книги. И не забывай, что человек, который долго живёт среди чужих людей, иногда начинает незаметно перенимать их привычки, забывая собственные. Не потому, что они плохие, а потому, что ему хочется быть принятым.
— Ты думаешь, я могу забыть родной язык?
— Я думаю, что родной язык можно потерять не только тогда, когда перестаёшь на нём говорить. Иногда человек забывает его душой, если перестаёт слышать в нём голос своего детства.
Тато долго смотрел на мать. Ему хотелось возразить, что подобное с ним никогда не случится, но он понимал, что Ефимия говорила не о языке как таковом. Она напоминала ему о внутренней связи с домом, которая не должна зависеть от расстояния.
В следующие дни начались приготовления. Нужно было привести в порядок служебные бумаги, решить вопросы с дорожными расходами, собрать необходимые вещи. Тато откладывал сборы, словно надеялся, что за это время обстоятельства изменятся. Но документы не исчезали со стола, а разговоры о предстоящем отъезде становились всё более определёнными.
Михаил пришёл к нему вечером, когда большая часть вещей уже была уложена.
— Значит, всё-таки уезжаешь, — сказал он, оглядев комнату. — Я надеялся, что кто-нибудь передумает.
— Кто именно?
— Все, кто имеет отношение к твоему назначению. Но, судя по этим свёрткам, мои надежды оказались бесполезными.
— Неужели ты думаешь, что я сам этому рад?
— Нет. Поэтому и пришёл.
Михаил сел за стол и заметил лежавшую рядом тетрадь.
— А это возьмёшь с собой?
— Разумеется.
— Тогда я спокоен. По крайней мере, у тебя будет с кем разговаривать в дороге.
— Ты имеешь в виду стихи?
— Я имею в виду твою привычку записывать всё, что другие люди предпочитают забывать.
Тато улыбнулся.
— Не переживай. Я не собираюсь превращать каждый встреченный дом в поэму, а каждого чиновника — в героя трагедии.
— Очень жаль. Некоторые чиновники вполне заслуживают трагедии.
Они рассмеялись, но вскоре разговор стал серьёзнее.
— Ты ведь будешь писать мне? — спросил Михаил.
— Конечно.
— Не только о погоде и служебных поручениях. Рассказывай, что видишь, что думаешь, с кем встречаешься. Мне хочется знать, каким станет твой новый мир.
— А ты рассказывай, что происходит здесь. Не позволяй Тифлису превратиться в моём воображении в город, который однажды остался далеко позади.
Михаил протянул ему руку.
— Договорились.
Они ещё долго сидели вместе. Вспоминали прежние прогулки, споры, знакомых, смешные случаи, которые со временем становились особенно дорогими. Михаил старался говорить легко, но Тато видел, что и ему нелегко расставаться с другом.
Накануне отъезда Тато почти не спал. Он прошёл по комнатам, задержался возле материнских книг, заглянул в отцовский кабинет, затем вернулся к себе. На столе лежали последние листы рукописи. Он осторожно сложил их, обернул чистой бумагой и убрал среди книг.
Ему казалось важным взять с собой не только одежду и необходимые документы, но и всё то, что связывало его с прежней жизнью. Он понимал, что не сможет увезти с собой ни голоса улиц, ни запаха дождя на старых крышах, ни вечерней музыки, доносившейся из соседних домов. Но память, как он надеялся, сохранит всё это лучше любых вещей.
Утром мать проводила его до порога.
— Береги себя, Тато.
— Буду, мама.
— Не забывай писать.
— Не забуду.
Она поправила ворот его дорожной одежды и на мгновение задержала руку на его плече.
— И не думай, что расстояние делает человека чужим. Чужим он становится только тогда, когда сам перестаёт помнить, откуда пришёл.
Тато поцеловал её руку. Отец стоял немного поодаль, стараясь скрыть волнение за привычной сдержанностью.
— Удачи тебе, сын, — сказал он. — Служи честно. Не создавай себе лишних врагов, но и не позволяй другим распоряжаться твоей совестью.
— Постараюсь.
Когда экипаж тронулся, Тато обернулся. Мать всё ещё стояла у дома. Отец поднял руку в прощальном жесте. Постепенно знакомая улица осталась позади, и город начал открываться ему с другой стороны — уже не как место, в котором он жил, а как пространство, которое он оставлял.
Дорога шла среди холмов. За окном менялись селения, поля, склоны, редкие деревья. Иногда экипаж замедлял ход, встречая повозки или всадников. Тато смотрел на проезжающих людей и пытался представить, какие истории скрываются за их молчаливыми лицами.
Он не знал, что ждёт его впереди. Не знал, насколько тяжёлой окажется разлука, сколько раз ему придётся вспоминать дом и как часто он будет искать в чужих местах хотя бы малую частицу привычного мира.
Но в его дорожном багаже лежала тетрадь с именем Мерани, и это давало ему странное чувство устойчивости. Всё, что происходило вокруг, могло измениться. Служба, место жительства, круг знакомых, даже привычный язык повседневных разговоров. Но то, что он однажды сумел выразить в стихах, уже не зависело от обстоятельств.
Вечером, остановившись на ночлег, Тато достал тетрадь и написал несколько строк о дороге. Он не стал превращать их в стихотворение. Ему хотелось лишь сохранить ощущение этого дня — первого дня вдали от родного дома.
За окном темнели горы. Вдалеке мерцал огонь, возле которого кто-то разговаривал. Тато закрыл тетрадь и впервые за долгое время почувствовал не желание двигаться вперёд, а тихую тоску по тому, что осталось позади.
Он понял, что иногда человек уезжает из родного города не потому, что перестал его любить, а именно потому, что жизнь требует от него идти дальше.
Конец тридцать первой главы.
Глава 32. Человек, которого не поняли
Новое место встретило Тато непривычным шумом, чужими лицами и особенным ритмом повседневной жизни. Здесь всё было немного иначе, чем в Тифлисе: иначе начиналось утро, иначе разговаривали люди, иначе проходили вечера. Даже тишина казалась другой, потому что в ней не было знакомых звуков родного города.
Первые дни ушли на устройство. Нужно было познакомиться с порядком службы, разобраться в обязанностях, узнать людей, с которыми предстояло работать, и найти жильё, где можно было бы спокойно заниматься своими делами.
Тато старался не показывать, что перемена далась ему тяжело. Он внимательно выслушивал объяснения, знакомился с бумагами, задавал необходимые вопросы. Но иногда, возвращаясь вечером в комнату, он ощущал такую пустоту, будто весь день провёл не среди людей, а среди стен.
Однажды его представили старшему чиновнику, человеку аккуратному, немногословному и привыкшему к тому, что его распоряжения не обсуждаются.
— Вы прибыли из Тифлиса? — спросил тот, бегло просмотрев документы.
— Да.
— Говорят, тамошние молодые люди любят рассуждать о литературе и политике. Надеюсь, здесь вы сумеете сосредоточиться на службе.
Тато посмотрел на него.
— Я приехал исполнять свои обязанности.
— Вот и хорошо. Литература, конечно, занятие достойное, но государственная служба требует другого склада ума. Здесь не место для мечтателей.
— Мечтательность не мешает человеку исполнять обязанности, если он понимает их смысл.
Чиновник поднял глаза.
— Вы, кажется, привыкли возражать?
— Только когда считаю необходимым уточнить сказанное.
— Советую вам поскорее отвыкнуть от этой привычки.
Разговор закончился без открытой ссоры, но Тато почувствовал, что первое впечатление уже сложилось. Он не собирался искать конфликта, однако и изображать покорность ради расположения начальства не хотел.
Вскоре он познакомился с несколькими служащими. Среди них был молодой человек по имени Реваз, происходивший из местной семьи. Он оказался приветливым, любознательным и, в отличие от многих, не боялся задавать вопросы.
— Вы, кажется, пишете стихи? — спросил он однажды, заметив тетрадь на столе Тато.
— Иногда.
— А почему «иногда»? Разве поэт может выбирать время, когда ему быть поэтом?
— Поэт может выбирать, когда ему писать. Но не всегда может выбирать, когда ему приходят мысли.
Реваз рассмеялся.
— Значит, они приходят без приглашения?
— Иногда даже без предупреждения.
— Тогда у вас трудная жизнь.
— У каждого человека есть свои неудобства.
Они быстро нашли общий язык. Реваз интересовался грузинской литературой, расспрашивал о Тифлисе, о театральных вечерах, о людях, которых Тато знал. Иногда они говорили о книгах, иногда просто гуляли по окрестностям.
Но однажды разговор между ними принял неожиданный оборот.
— Вы всё время сравниваете здешнюю жизнь с Тифлисом, — заметил Реваз. — Вам здесь не нравится?
— Я ещё не успел привыкнуть.
— Но вы ведь не единственный, кто приехал сюда из другого места. Многие живут вдали от родных домов и не считают это несчастьем.
— Я не называю это несчастьем. Просто мне трудно привыкнуть к мысли, что я должен считать чужое место своим.
— А разве место становится родным только потому, что человек родился там?
Тато задумался.
— Нет. Иногда чужой город может стать близким, если в нём встречаются люди, которым ты доверяешь. Но это не означает, что прежний дом перестаёт быть твоим.
— Тогда, может быть, вы слишком торопитесь судить о здешней жизни?
Тато улыбнулся.
— Возможно. Но я стараюсь не судить о людях раньше времени.
Реваз оказался человеком добрым, однако не все относились к приезжему так же. Некоторые служащие воспринимали его сдержанность как высокомерие, другие считали его литературные интересы признаком бесполезной мечтательности. Тато не всегда понимал причины такого отношения. Он не стремился выделяться, не искал особого положения, не вмешивался в чужие дела без необходимости. Но его привычка говорить прямо и не скрывать собственного мнения постепенно создавала вокруг него невидимую стену.
Однажды в служебной комнате возник спор из-за документа, который следовало отправить в вышестоящее управление. Один из чиновников предложил внести в него изменения, не вполне соответствовавшие содержанию первоначального прошения. Тато обратил на это внимание.
— Если мы изменим формулировку таким образом, — сказал он, — получится, что проситель обращался с другим вопросом.
— Это не имеет значения, — ответил служащий. — Главное, чтобы бумага прошла без задержки.
— Но тогда решение будет принято не по тому прошению, которое человек действительно подал.
— Вы слишком буквально относитесь к словам.
— В служебном документе слова имеют значение.
Старший чиновник, присутствовавший при разговоре, вмешался:
— Вы снова пытаетесь учить нас, как следует работать?
— Я лишь указываю на несоответствие.
— Ваше дело — выполнять поручения, а не искать недостатки в чужой работе.
Тато замолчал. Он понял, что дальнейший спор не приведёт к результату. Но документ он подписывать не стал, пока не была исправлена спорная формулировка.
В тот вечер Реваз спросил его, почему он не предпочёл промолчать.
— Ведь речь шла всего лишь о бумаге, — сказал молодой человек. — Ничего особенного не произошло бы.
— Возможно. Но если человек начинает считать незначительным каждое искажение правды, однажды он обнаружит, что уже не помнит, где проходит граница.
— Вы хотите сказать, что даже мелкая уступка может изменить человека?
— Не всегда. Но привычка к уступкам редко спрашивает разрешения, прежде чем стать характером.
Реваз посмотрел на него с некоторым сомнением.
— Вам, наверное, нелегко жить среди людей.
— А кому легко?
— Тем, кто умеет не замечать того, что не может изменить.
— Возможно, они спокойнее. Но я не уверен, что они счастливее.
Служебные дни продолжались, и Тато всё чаще замечал, что его воспринимают не таким, каким он был на самом деле. Одни видели в нём гордого тифлисского дворянина, другие — человека, который слишком много думает о вещах, не имеющих отношения к службе. Те, кто не знал его близко, не понимали, почему он может часами молчать, а затем неожиданно вступить в разговор с такой страстью, словно от нескольких произнесённых слов зависит судьба целого мира.
Он не пытался объяснять себя каждому. Но иногда это непонимание причиняло боль.
В один из вечеров, возвращаясь домой, он встретил на улице пожилого человека, который пытался поднять упавший мешок. Тато помог ему, донёс поклажу до ближайшего дома и разговорился с ним. Старик оказался грузином, давно жившим в этих краях. Он рассказал о семье, о сыновьях, о трудностях, с которыми сталкивался, и о том, как постепенно привык к местной жизни.
— Вы давно здесь? — спросил Тато.
— Давно. Сначала думал, что задержусь на несколько месяцев. Потом прошёл год, потом другой. Так и остался.
— Не скучаете по родным местам?
— Скучаю. Но человек не может всю жизнь жить только воспоминаниями.
— А как вы привыкли?
Старик пожал плечами.
— Не знаю. Наверное, привык не сразу. Сначала мне казалось, что здесь всё чужое. Потом появились знакомые, соседи, дела. Я научился узнавать дорогу, понимать местные обычаи, различать голоса людей. Но родной город я всё равно помню. И когда слышу знакомую речь, сердце начинает биться иначе.
Тато долго шёл после этой встречи, вспоминая слова старика. В них не было ни жалобы, ни попытки представить свою судьбу особенно тяжёлой. Просто человек рассказал о том, как прожил свою жизнь, не сумев окончательно расстаться с тем, что однажды стало его домом.
Вечером Тато достал лист бумаги и написал матери. Он рассказал о службе, о новых знакомых, о городе и о том, что пока ещё не привык к местному укладу. Писал осторожно, не желая тревожить Ефимию. О Михаиле тоже спросил, надеясь, что тот окончательно поправился.
Затем он взял другую бумагу и начал письмо Михаилу. Но слова не складывались. Ему хотелось рассказать другу о том, что происходило с ним на самом деле, однако он понимал, что простого перечня событий будет недостаточно. В конце концов он написал:
«Здесь я встречаю людей, с которыми можно говорить о делах, но редко нахожу тех, с кем можно говорить о том, что действительно занимает душу. Возможно, это моя собственная вина. Я ещё не научился видеть в новом месте не только то, чего мне недостаёт, но и то, что оно может мне дать».
Он перечитал написанное и добавил:
«Не думай, однако, что я потерял надежду. Я по-прежнему хочу работать, писать и узнавать мир. Только теперь мне приходится чаще напоминать себе, что человек не должен ждать идеальных обстоятельств, чтобы оставаться самим собой».
Письмо он закончил поздно вечером.
Перед сном Тато открыл тетрадь и увидел среди страниц листы с рукописью «Мерани». Он осторожно перелистал их, задержавшись на последней странице. Ему вдруг показалось, что всадник, созданный его воображением, оказался свободнее самого автора. Мерани не знал ни служебных распоряжений, ни чужого мнения, ни необходимости объяснять каждому, почему он выбирает именно эту дорогу.
Но Тато понимал, что поэт не может жить только в собственных образах. Ему предстояло возвращаться к повседневности, исполнять обязанности, встречаться с людьми, терпеть непонимание и продолжать искать своё место среди них.
Он закрыл тетрадь и погасил свечу.
В темноте ему вспомнился Тифлис — не как далёкая картина из прошлого, а как живой город, где мать, вероятно, сейчас читала книгу, отец занимался своими бумагами, а Михаил, если окончательно поправился, снова спорил с кем-нибудь о литературе.
Тато почувствовал острую тоску по дому. Но впервые за всё время вдали от него эта тоска не показалась ему только тяжёлым бременем. Она напомнила, что у него есть место, куда он может мысленно возвращаться, и люди, чья любовь не зависит от того, насколько далеко он находится.
Он ещё не знал, сколько испытаний принесёт ему чужая сторона. Но уже начинал понимать, что иногда человек оказывается непонятым не потому, что говорит на другом языке, а потому, что пытается сохранить в себе то, что окружающие давно привыкли считать неудобным.
Конец 32-й главы.
Глава 33. Последние надежды
Осень пришла незаметно. Сначала по утрам стало прохладнее, затем чаще пошли дожди, а вечера сделались длиннее и тише. Тато постепенно привыкал к новому месту, хотя слово «привык» всё ещё казалось ему слишком сильным. Он уже знал дорогу к службе, помнил имена большинства сослуживцев, научился различать характеры людей, с которыми встречался ежедневно. Но каждый раз, когда в разговоре упоминался Тифлис, он невольно прислушивался, словно надеялся услышать в чужих словах что-нибудь о доме.
Письма от Ефимии стали для него настоящим событием. Он перечитывал их не потому, что забывал содержание, а потому, что узнавал в материнском почерке знакомую интонацию. Мать рассказывала о домашних делах, о родственниках, о книгах, которые недавно перечитала, и о небольших событиях, не заслуживавших бы внимания постороннего человека. Но именно эти подробности возвращали Тато ощущение прежней жизни.
В одном из писем она сообщила, что Михаил окончательно поправился и снова бывает у них дома. Он расспрашивал о Тато, интересовался его службой и обещал написать при первой возможности.
Тато улыбнулся, читая эти строки. Затем ещё раз перечитал материнское послание и бережно сложил его.
В тот же вечер он получил письмо от самого Михаила. Почерк друга был прежним — быстрым, размашистым, местами почти неразборчивым.
«Дорогой Тато!
Я намерен сообщить тебе две новости. Первая заключается в том, что я окончательно выздоровел и снова способен ходить по городу, не испытывая желания немедленно вернуться в постель. Вторая состоит в том, что твоя мать считает меня слишком беспечным человеком и поручила передать тебе, чтобы ты не вздумал подражать моему образу жизни.
Как видишь, она продолжает воспитывать нас обоих, хотя один из нас находится далеко.
Расскажи, что происходит вокруг тебя. Надеюсь, ты не превратился в чиновника, который думает исключительно о бумагах. Я по-прежнему считаю, что у тебя есть обязанность перед самим собой — не позволять службе вытеснить из жизни всё остальное.
Жду твоих писем. И не забывай, что дружба не измеряется расстоянием».
Тато перечитал письмо дважды. Ему захотелось немедленно ответить, но он решил не торопиться. Сначала вышел на улицу, прошёлся по ближайшим кварталам, остановился возле небольшой лавки, где продавали книги, и только потом вернулся к письменному столу.
Он написал Михаилу о службе, о новых знакомых, о разговоре со стариком, которого встретил на улице, и о том, что постепенно начинает видеть в чужом городе не только отсутствие родного дома. Затем рассказал о работе над стихами, хотя о «Мерани» пока не стал писать подробно. Ему хотелось сохранить это произведение в особенной тишине, не подвергая его слишком ранним оценкам.
Но вместе с письмами из Тифлиса приходили и другие известия. Некоторые из них касались семейных обстоятельств, другие — людей, которых Тато знал ещё с юности. Не все новости были радостными. Он узнавал о чьих-то болезнях, семейных трудностях, переменах в службе, о разочарованиях людей, которые когда-то казались ему полными надежд.
Однажды пришло письмо от отца. Мелитон писал сдержанно, как всегда, сообщая о домашних делах и некоторых финансовых затруднениях. Между строк Тато почувствовал, что положение семьи остаётся непростым. Отец не просил помощи и не жаловался, но сын понимал, что за сухими формулировками скрывается гораздо больше, чем написано на бумаге.
Он долго сидел над письмом, затем достал чистый лист и начал считать, какую часть своего жалованья сможет отправлять домой. Сумма получалась небольшой, но он решил, что будет делать это регулярно, насколько позволят обстоятельства.
Когда он рассказал об этом Ревазу, тот удивился.
— Вы сами живёте довольно скромно. Неужели можете позволить себе ещё и помогать семье?
— Не могу позволить себе не помогать.
— Но ведь вы не измените этим общего положения.
— Возможно. Но я не обязан ждать, пока смогу изменить всё, чтобы сделать то, что зависит от меня.
Реваз некоторое время молчал, затем кивнул.
— Наверное, я слишком часто думаю о том, что человек не способен сделать, и слишком редко — о том, что он всё-таки может.
— Это случается со многими.
— А с вами?
Тато улыбнулся.
— Со мной тоже. Просто я стараюсь замечать это раньше, чем привычка становится оправданием.
В службе отношения с начальством оставались непростыми. Старший чиновник по-прежнему относился к нему настороженно, а некоторые сослуживцы предпочитали держаться в стороне. Тато выполнял поручения аккуратно, но не пытался завоевать расположение ценой собственного мнения. Он всё чаще убеждался, что его представления о достоинстве и справедливости не всегда находят понимание у людей, для которых главным условием спокойной жизни было отсутствие лишних вопросов.
Однако он не считал себя вправе презирать их. Он видел, что многие из них тоже зависели от обстоятельств, заботились о семьях, боялись потерять место и старались обеспечить своим близким хотя бы относительную устойчивость. Иногда за внешней покорностью скрывалась не трусость, а усталость человека, который слишком долго жил без возможности выбора.
Однажды Реваз пригласил его провести вечер в доме своего родственника. Там собрались несколько молодых людей, среди которых были служащие, преподаватель местного училища и двое любителей литературы. Разговор сначала шёл о театре, затем перешёл к книгам и, наконец, коснулся положения Грузии.
Один из присутствующих, пожилой преподаватель, заметил:
— Молодые люди часто мечтают о великих переменах, но редко понимают, сколько труда требуется для того, чтобы хотя бы одно поколение стало образованнее предыдущего.
— Значит, вы считаете, что следует начинать не с больших слов, а с воспитания человека? — спросил Тато.
— Именно. Народ не становится сильнее от одних воспоминаний о прежней славе. Ему нужны знания, школа, труд и люди, способные отвечать за собственные решения.
— Но разве образование само по себе даёт свободу?
Преподаватель задумался.
— Не всегда. Образованный человек тоже может быть рабом привычек, страха или чужого мнения. Однако невежеством легче управлять, чем знанием.
— Тогда, может быть, главная задача состоит в том, чтобы научить человека не только читать, но и думать?
— Это уже труднее, — улыбнулся преподаватель. — Но именно поэтому такая задача и заслуживает внимания.
Тато почувствовал, что разговор ему близок. Впервые за долгое время он оказался среди людей, которые не воспринимали вопросы о человеческом достоинстве как ненужное усложнение жизни.
Когда вечер закончился, Реваз проводил его до перекрёстка.
— Теперь вы, наверное, скажете, что здесь тоже есть люди, с которыми можно говорить.
— Я никогда не сомневался, что они есть. Просто не всегда легко их найти.
— А вы будете приходить ещё?
— Если пригласят.
— Приглашу. Мне кажется, ваши разговоры полезны для нашего общества.
Тато рассмеялся.
— Не преувеличивай. Я пока не знаю даже, насколько полезен самому себе.
В тот вечер он долго не мог уснуть. Ему вспомнились слова преподавателя, и он подумал, что, возможно, его собственное предназначение не ограничивается стихами. Человек может служить родине разными способами: учить, строить, лечить, защищать, сохранять язык и память. Поэт же должен суметь увидеть в этих разных занятиях то, что соединяет их в общей человеческой жизни.
Но вместе с надеждами приходила и усталость. Служебные обязанности отнимали время, одиночество постепенно становилось привычным, а расстояние от родных людей ощущалось всё сильнее. Иногда Тато казалось, что он живёт сразу в двух местах: телом — там, куда его привела служба, а мыслями — в Тифлисе, среди людей и улиц, которые продолжали существовать без него.
Однажды вечером он достал рукопись «Мерани» и перечитал её от начала до конца. Внутреннее движение стихотворения показалось ему теперь особенно близким. Он вспомнил, как создавал образ всадника, как спорил с Михаилом, как пытался понять, почему человек продолжает путь, даже если не знает, что ждёт его впереди.
Теперь этот вопрос перестал быть только литературным.
Тато положил рукопись рядом с письмами матери и долго смотрел на них. Ему хотелось вернуться домой, увидеть близких, пройтись по знакомым улицам, снова услышать голос Михаила. Но он понимал, что пока не может распоряжаться своей судьбой так свободно, как хотел бы.
И всё же надежда не исчезала. Он продолжал ждать писем, строить планы, думать о новых стихах. Иногда представлял, что однажды сможет вернуться в Тифлис и уже не уезжать надолго. Иногда мечтал о поездке в другие края, о знакомстве с людьми, о возможности посвятить больше времени литературе.
Он ещё верил, что многое можно изменить.
В конце одного из писем к Михаилу он написал:
«Я всё чаще думаю, что надежда не всегда означает уверенность в счастливом исходе. Иногда она заключается лишь в том, что человек продолжает готовиться к завтрашнему дню, даже если не знает, каким тот будет. Мне кажется, именно это и удерживает нас от окончательного отчаяния».
Закончив письмо, Тато поставил дату, сложил лист и запечатал конверт.
За окном шёл дождь. Вода стекала по крышам, собиралась в небольшие ручьи вдоль мостовой, и город казался особенно тихим. Тато подошёл к окну и подумал о том, что в Тифлисе сейчас, вероятно, тоже дождливо. Он почти физически представил материнский дом, знакомые комнаты, книги на полках и мягкий свет лампы.
Он не знал, сколько ещё времени проведёт вдали от родины. Но пока мог надеяться на возвращение, писать письма и сохранять в себе то, что считал главным, чужая сторона не могла окончательно отнять у него чувство дома.
Конец тридцать третьей главы.
Глава 34. Письмо из прошлого
Письмо пришло в один из тех дней, когда Тато особенно остро ощущал одиночество. Утром он получил несколько служебных бумаг, затем долго разбирался с прошением, которое требовало уточнений, а после обеда неожиданно обнаружил, что почти весь день прошёл в разговорах, не оставивших в памяти ничего существенного.
Он уже собирался уходить, когда посыльный принёс конверт из Тифлиса. Почерк на нём показался знакомым, но Тато не сразу понял, кто именно написал ему.
Он осторожно вскрыл конверт и развернул лист.
Это было письмо от человека, с которым он давно не общался. Несколько лет назад их пути пересекались в доме общих знакомых, где Тато познакомился с девушкой, оставившей заметный след в его юности. Имя её в письме не упоминалось, но из первых же строк стало ясно, что автор знает о той давней истории и решил напомнить ему о ней.
«Дорогой Николоз!
Не знаю, помнишь ли ты наши прежние встречи. Время прошло, многое изменилось, и, вероятно, некоторые события уже потеряли для тебя прежнее значение. Но недавно мне довелось услышать разговор, в котором упоминали тебя и твою давнюю знакомую. Я подумал, что тебе, возможно, будет интересно узнать: она по-прежнему живёт в Тифлисе, у неё семья, дети, и, насколько мне известно, всё складывается благополучно.
Я не хотел бы тревожить тебя воспоминаниями, но мне показалось, что ты должен знать об этом».
Тато перечитал письмо. Он не почувствовал прежней боли, которая когда-то заставляла его возвращаться к каждому слову, произнесённому той девушкой. Но память ожила неожиданно ярко: музыкальный вечер, разговор у окна, письмо, на которое он долго ждал ответа, и тот вечер, когда понял, что чужая судьба не может стать продолжением его собственной мечты.
Он положил письмо на стол и отошёл к окну.
Ему стало любопытно, почему именно теперь кто-то решил напомнить о прошлом. Возможно, автор просто хотел поделиться новостью. Возможно, считал, что старая история всё ещё имеет для Тато значение. Но сам он уже не испытывал желания возвращаться туда, где когда-то было так много надежд и так мало понимания.
И всё же письмо заставило его задуматься.
Он вспомнил не столько девушку, сколько самого себя в те годы. Тогда ему казалось, что сильное чувство непременно должно привести к определённому результату. Он ещё не понимал, что любовь не может быть договором, заключённым между двумя людьми, и что искренность одного не создаёт обязанности для другого.
Теперь он мог вспоминать те события без обиды. Возможно, именно потому, что сумел принять их как часть собственной жизни, а не как несправедливость, которую кто-то должен был исправить.
Вечером он решил написать ответ. Но сначала достал из ящика старую тетрадь, в которой когда-то хранил некоторые личные записи. Между страницами лежал листок, на котором он давно не задерживал взгляда. Это было его собственное письмо, написанное в те годы, когда он ещё надеялся на взаимность.
Он развернул его. Почерк был торопливым, строки местами неровными. В них чувствовалось волнение молодого человека, который пытался подобрать слова для чувства, не умея ещё отделить собственную надежду от чужой свободы.
Тато прочитал письмо до конца и тихо усмехнулся.
— Как много я тогда хотел сказать, — произнёс он, словно обращаясь к самому себе.
Он не стал уничтожать листок. Вместо этого аккуратно сложил его и вернул в тетрадь. Некоторые воспоминания не нужно ни прославлять, ни проклинать. Достаточно однажды понять, чему они тебя научили.
На следующий день он получил ещё одно известие из Тифлиса. Михаил сообщал, что у них состоялся литературный вечер, на котором читали новые произведения молодых авторов. В письме он упоминал несколько имён, рассказывал о спорах и шутил, что без Тато разговоры оказались слишком спокойными.
«Тебя, конечно, никто не заменит, — писал Михаил. — Но мы решили, что не следует превращать твоё отсутствие в повод для всеобщей скуки. Я даже прочитал несколько стихотворений, хотя один из присутствующих заявил, что мне лучше заниматься медициной, чем литературой. Я ответил, что медицина уже однажды спасла меня от собственных стихов, а потому мы с ней в расчёте».
Тато рассмеялся, читая письмо. Он представил Михаила среди знакомых, его привычную манеру спорить, не теряя доброжелательности, и то, как он умел превращать даже неприятное замечание в повод для шутки.
Но в конце письма было несколько строк, которые заставили его задуматься:
«Кстати, Тато, недавно мы снова говорили о твоём Мерани. Я перечитал то, что ты оставил мне, и понял, что стихотворение не даёт покоя. Оно словно требует от читателя не ответа, а решения. Я не знаю, правильно ли это, но мне кажется, что в нём больше жизни, чем во многих произведениях, где автор заранее объяснил всё до последнего слова».
Тато отложил письмо. Ему было приятно, что Михаил продолжал думать о стихотворении. Но ещё сильнее его тронуло то, что друг воспринимал его работу не как красивое упражнение, а как самостоятельное произведение, которое может вызывать вопросы и споры.
В тот вечер он снова достал старое письмо из прошлого. Теперь рядом с ним лежало послание Михаила. Два листа, написанные в разные годы и по разным поводам, неожиданно соединились в его сознании.
Один напоминал о чувствах, которые когда-то не нашли продолжения. Другой свидетельствовал о дружбе, выдержавшей расстояние и время.
Тато понял, что человеческая жизнь редко складывается так, как мы заранее представляем. Иногда то, что казалось главным, постепенно отступает, а то, что мы не умели ценить в повседневности, оказывается самым прочным.
Он сел за стол и начал писать Михаилу ответ. Рассказал о полученном письме, о давней знакомой, но не стал подробно возвращаться к прошлому. Затем написал:
«Я прочитал твоё послание и долго думал о том, что ты сказал о Мерани. Возможно, произведение действительно должно оставлять читателю пространство для собственного решения. Но мне всё же хочется верить, что в нём можно увидеть не только стремление к неизвестности, но и любовь к жизни. Человек не должен переставать ценить то, что ему дано, даже если он чувствует необходимость идти дальше».
Он остановился, подумал и добавил:
«Что касается старых воспоминаний, то, кажется, я наконец научился смотреть на них без сожаления. Не всё, чего мы желаем, должно становиться нашим. Иногда достаточно того, что пережитое сделало нас немного мудрее».
Письмо получилось длиннее обычного. Тато перечитал его, исправил несколько фраз и запечатал конверт.
Перед сном он ещё раз взглянул на старую тетрадь. Ему хотелось сохранить её не только ради отдельных записей, но и потому, что она напоминала о пути, который он прошёл. В ней находились следы человека, каким он был когда-то, — порывистого, доверчивого, временами слишком требовательного к себе и окружающим.
Он уже не хотел возвращаться в прошлое, чтобы что-либо исправить. Но не хотел и отказываться от него.
Ведь человек не становится другим только потому, что перестаёт вспоминать прежние ошибки. Он становится другим, когда способен увидеть их, не испытывая желания переложить ответственность на кого-то ещё.
Тато закрыл тетрадь и положил её рядом с рукописью «Мерани».
За окном стояла тихая ночь. Он думал о родном Тифлисе, о матери, отце, Михаиле, о людях, с которыми теперь встречался вдали от дома. И впервые за долгое время почувствовал, что прошлое не тянет его назад, а просто идёт рядом, помогая лучше понимать настоящее.
Он ещё не знал, какие известия принесут следующие письма и как изменится его жизнь в ближайшие годы. Но теперь ему было ясно, что даже на чужой стороне у человека остаётся возможность сохранять верность самому себе.
Конец 34-й главы.
Глава 35. Ночь, после которой не наступило утро
К тому времени Тато уже давно перестал считать дни вдали от Тифлиса. Сначала он отмечал каждую неделю, затем месяцы, а потом заметил, что календарь постепенно утратил для него прежнее значение. Жизнь складывалась из служебных обязанностей, редких писем, коротких встреч и тех немногих часов, когда он мог оставаться наедине с собой.
Ганджа не стала для него родным городом. Он старался относиться к людям доброжелательно, интересовался местной жизнью, знакомился с обычаями, но внутренне всё ещё принадлежал Тифлису. Там оставались его детство, юность, мать, отец, друзья и та часть его души, которую невозможно было перевезти вместе с дорожными вещами.
Время от времени он перечитывал старые письма. Особенно часто возвращался к посланиям Ефимии. Мать писала ему о домашних делах, о знакомых, о книгах, которые читала, и о том, что отец по-прежнему занимается семейными вопросами. Она старалась не жаловаться и не показывать, как тяжело ей даётся разлука. Но Тато научился понимать её настроение даже по тому, какие слова она выбирала и как располагала строки на странице.
В одном из последних писем она написала:
«Не думай, что я жду от тебя постоянных обещаний вернуться. Я знаю, что у тебя есть обязанности и что не всякая дорога зависит от желания человека. Только не позволяй чужим заботам сделать тебя равнодушным к собственным мыслям. Ты всегда был человеком, которому необходимо иметь дело не только с бумагами, но и с тем, что происходит в человеческой душе».
Тато долго держал письмо в руках. Ему хотелось ответить немедленно, рассказать матери о своей тоске, признаться, что иногда он чувствует себя человеком, который слишком рано оказался вдали от всего дорогого. Но он не хотел тревожить её. В конце концов написал, что продолжает работать, что помнит дом и надеется однажды вернуться.
Он не знал, что время, отведённое ему для этой надежды, уже подходит к концу.
1845 год оказался для него особенно тяжёлым. Здоровье постепенно слабело, привычная усталость всё чаще сменялась недомоганием, а прежняя способность переносить лишения уже не помогала справляться с повседневными трудностями. Он продолжал исполнять обязанности, насколько позволяли силы, но иногда был вынужден оставаться дома.
Однажды, разбирая бумаги, Тато наткнулся на старую запись, сделанную ещё в Тифлисе. Это была короткая заметка о разговоре с Михаилом. Он не сразу вспомнил обстоятельства той встречи, но, прочитав несколько строк, словно вновь увидел перед собой друга, его живые глаза, насмешливую улыбку и привычку спорить даже тогда, когда спор уже не имел никакого смысла.
Он отложил бумаги и посмотрел на лежавшую рядом рукопись.
«Мерани».
За прошедшее время стихотворение стало для него чем-то большим, чем результат литературной работы. Оно напоминало о той части жизни, которую нельзя было отнять у него ни службой, ни расстоянием, ни чужим отношением. В нём остались его юность, его надежды, пережитая любовь, тревога за родину и стремление человека выйти за пределы обстоятельств, которые ему навязывает судьба.
Тато открыл рукопись и начал читать. На некоторых страницах бумага уже потемнела, а на полях сохранились следы прежних исправлений. Он вспомнил, как однажды Михаил предложил изменить несколько строк, как они спорили о всаднике, о свободе и о том, должен ли поэт объяснять читателю собственный замысел.
Тогда ему казалось, что впереди ещё много времени и они смогут вернуться к этому разговору десятки раз. Теперь воспоминание приобрело особую остроту.
Он взял чистый лист и начал писать письмо другу.
«Дорогой Михаил!
Я часто вспоминаю наши разговоры. Иногда мне кажется, что расстояние между нами стало не столько расстоянием между городами, сколько мерой времени, которое мы уже не можем вернуть. Но я не хочу думать о прошлом как о потерянном. Всё, что было настоящим, остаётся с нами, даже если мы больше не можем повторить прежние встречи.
Береги себя. Не оставляй литературу и не позволяй повседневным заботам вытеснить из твоей жизни то, что делает её достойной.
Твой Тато».
Он сложил письмо, но не сразу запечатал его. Некоторое время сидел неподвижно, прислушиваясь к звукам за окном. Вечер постепенно переходил в ночь. Где-то неподалёку разговаривали люди, по улице прошла повозка, затем всё стихло.
Тато почувствовал сильную усталость и отложил перо.
В последующие дни ему становилось всё труднее возвращаться к обычному распорядку. Он меньше выходил из дома, реже разговаривал с окружающими, а большую часть свободного времени проводил в размышлениях. Иногда ему хотелось снова увидеть Тифлис, пройти по знакомым улицам, посидеть с Михаилом за столом, услышать материнский голос. Он представлял, как войдёт в родной дом, как отец поднимет глаза от бумаг, а Ефимия, заметив его на пороге, сначала удивится, а потом улыбнётся.
Эта картина была настолько ясной, что порой он забывал: пока это лишь мечта.
В один из вечеров он попросил принести ему бумаги. Ему хотелось написать ещё одно письмо домой. Но, когда перед ним положили чистый лист, он долго не мог начать. Слова, которые прежде находились легко, теперь казались недостаточными. Он хотел сказать матери, как много она значила для него, поблагодарить отца за всё, что тот сделал, вспомнить друзей и попросить прощения за то, что не всегда находил время писать.
Наконец он вывел несколько строк:
«Мама, я часто думаю о доме. Мне кажется, что человек начинает по-настоящему понимать его значение лишь тогда, когда оказывается далеко. Я помню наши разговоры, книги, которые ты мне давала, и то, как ты учила меня не судить о человеке по его положению. Всё это осталось со мной. Если мне удалось сохранить в себе хоть что-нибудь хорошее, значит, многое из того, чему ты меня учила, не пропало даром».
Он остановился. Письмо ещё не было закончено, но продолжать ему не хотелось. Он сложил лист и положил его рядом с другими бумагами.
Ночь выдалась беспокойной. Тато несколько раз просыпался, пытался устроиться удобнее, прислушивался к дыханию и к звукам за стеной. В какой-то момент он снова вспомнил Мерани. Ему представился конь, несущийся по незнакомой дороге, и всадник, который не оглядывается назад не потому, что забыл прошлое, а потому, что уже не может остановить движение.
Он подумал, что в молодости слишком часто принимал будущее за обещание. Теперь понимал: будущее никому ничего не обещает. Оно приходит лишь к тем, кто доживает до следующего утра, и даже им не гарантирует того, на что они надеются.
Но в этой мысли не было отчаяния. Скорее, спокойное признание того, что человеческая жизнь конечна, а всё, что человек создаёт с любовью и честностью, может оказаться долговечнее его самого.
В Гандже наступила ночь на 21 октября 1845 года. Николоз Бараташвили был ещё совсем молод — ему не исполнилось и двадцати восьми лет. Он не успел создать всё, что мог бы, не увидел признания, которого заслуживало его творчество, и не вернулся в город, где прошло его детство.
Утро пришло, как приходило прежде. Люди просыпались, открывали двери, начинали свои дела. В домах зажигали огонь, на улицах появлялись прохожие. Но для Тато нового утра уже не было.
Он умер вдали от родного Тифлиса, оставив после себя рукописи, письма, воспоминания и стихи, которым предстояло пройти долгий путь к читателю.
В тот день никто ещё не мог знать, что молодой чиновник, не получивший при жизни широкой известности, однажды станет одним из самых дорогих поэтов своей страны.
Город продолжал жить. А его поэт ушёл.
Конец тридцать пятой главы.
Глава 36. Тишина после поэта
Смерть Тато не сопровождалась тем шумом, который обычно возникает вокруг известных людей. Не было многочисленных прощальных речей, торжественных собраний и толпы почитателей, пришедших поклониться человеку, чьё имя уже стало частью национальной памяти.
В Гандже умер молодой грузинский чиновник, который жил здесь вдали от семьи и родины. Для большинства окружающих он оставался человеком, не успевшим раскрыться в полной мере. Те, кто знал его ближе, могли вспомнить его сдержанность, необычную задумчивость, любовь к книгам и привычку записывать свои мысли. Но никто из них не мог в тот момент представить, какое место ему суждено занять в литературной истории Грузии.
Первые известия о его смерти дошли до родных не сразу. Для Ефимии это стало ударом, к которому невозможно подготовиться. Мать, потерявшая сына, не могла принять случившееся только потому, что его жизнь оказалась короткой. Ей вспоминался мальчик, который когда-то задавал бесконечные вопросы, слушал музыку, подолгу смотрел в окно и возвращался домой с рассказами о людях, встреченных на улице.
Теперь всё это осталось в прошлом.
Мелитон принял известие с той внешней сдержанностью, которую привык сохранять даже в самых тяжёлых обстоятельствах. Он не был человеком, легко выражавшим чувства словами. Но смерть сына изменила его навсегда. В доме, где прежде звучали разговоры, музыка и голоса близких, поселилась тишина, которую невозможно было заполнить обычными делами.
Мать Тато, Ефимия, пережила сына. Ей предстояло ещё несколько лет хранить память о нём, и можно только представить, сколько раз она возвращалась к его письмам, сколько раз перечитывала знакомые строки и пыталась восстановить в памяти его голос.
В Тифлисе о смерти Николоза узнали люди, которые знали его семью и встречались с ним в молодости. Одни вспоминали его как способного, но не слишком удачливого молодого человека, другие — как человека необыкновенной душевной тонкости. Но настоящая мера его дарования ещё не была осознана.
Михаил получил известие позже. Он долго не мог поверить, что человека, с которым совсем недавно обсуждал литературу, больше нет. Ему казалось невозможным, что Тато, ещё недавно споривший с ним о стихах и смеявшийся над его шутками, теперь превратился в воспоминание.
Он достал старые письма и разложил их на столе. Среди них нашлось и то, в котором Тато писал о надежде, не требующей уверенности в счастливом исходе. Михаил прочитал эти строки несколько раз.
«Неужели он сам чувствовал, что времени у него так мало?» — подумал он.
Но затем остановил себя. Нельзя было превращать каждую фразу умершего человека в предсказание его судьбы. Тато писал о жизни, потому что хотел жить, а не потому, что заранее знал её конец.
Михаил открыл ящик, где хранилась рукопись «Мерани». Он достал листы, осторожно развернул их и начал читать.
Сначала ему показалось, что слова звучат иначе, чем прежде. Он уже не мог воспринимать их только как произведение друга, с которым можно было спорить, обсуждать отдельные строки и предлагать исправления. Теперь перед ним находилось свидетельство жизни человека, которого больше нельзя было спросить, что именно он хотел выразить.
Михаил читал медленно, останавливаясь на отдельных местах. Он вспоминал голос Тато, его манеру произносить некоторые слова, задумчивое выражение лица, когда тот пытался найти точную формулировку. Постепенно перед ним возникал не только образ поэта, но и образ человека, который слишком рано оказался вдали от дома, слишком много пережил и слишком мало успел.
Когда чтение закончилось, Михаил не сразу убрал рукопись. Он понимал, что теперь она требует особого отношения. Её нельзя было оставлять среди случайных бумаг, нельзя было позволить ей затеряться или исчезнуть вместе с другими личными вещами.
Но что делать дальше, он пока не знал.
В те годы имя Николоза Бараташвили ещё не было широко известно за пределами узкого круга людей, интересовавшихся литературой. Его произведения не получили при жизни того распространения, которого заслуживали. Часть написанного хранилась в рукописях, часть была известна лишь друзьям и знакомым. И потому после его смерти наступила странная пора: поэт уже ушёл, а его настоящее литературное существование только начиналось.
Михаил стал расспрашивать знакомых, кому могли быть известны другие произведения Тато, где находились его письма, кто мог сохранить рукописи. Он понимал, что одного экземпляра «Мерани» недостаточно. Нужно было собрать всё, что осталось после друга, сохранить не только отдельные стихи, но и следы его внутренней жизни.
Однажды он встретился с человеком, который знал семью Бараташвили.
— Вы действительно считаете, что его стихи должны быть опубликованы? — спросил тот.
— А разве есть сомнения?
— Он ведь не был известным поэтом.
Михаил посмотрел на собеседника.
— Известность и талант не всегда приходят одновременно.
— Но кто станет читать произведения человека, о котором почти никто не слышал?
— Тот, кто однажды прочтёт их и поймёт, что перед ним не случайные строки.
Собеседник пожал плечами.
— Вы говорите с большой уверенностью.
— Потому что знал его. И потому что читал написанное им.
Михаил не пытался убеждать каждого встречного. Он понимал, что впереди предстоит долгая работа, а судьба рукописей зависит не только от желания друзей. Нужны были люди, способные оценить стихи, найти возможность их опубликовать, познакомить с ними читателей.
Пока же имя Тато продолжало жить прежде всего в памяти близких.
В доме Ефимии сохранялись его вещи. Книги, записи, письма, отдельные листы с заметками. Иногда мать открывала ящик, перебирала бумаги и надолго задерживалась над почерком сына. Ей хотелось сохранить всё, что напоминало о нём, но она понимала, что память не может ограничиваться вещами.
Однажды она взяла в руки рукопись «Мерани». Возможно, она уже знала отдельные строки, возможно, читала их прежде вместе с сыном. Теперь перед ней лежало произведение, в котором она могла увидеть не только талант поэта, но и внутренний мир своего ребёнка.
Она вспомнила, как когда-то учила его читать старые грузинские книги, как рассказывала о прошлом страны, как старалась объяснить, что любовь к родине начинается не с громких слов, а с уважения к людям, которые живут на этой земле.
Тато вырос, ушёл из родного дома и написал стихи, в которых эти уроки обрели собственный голос.
Ефимия не могла знать, сколько людей однажды прочтут их. Но она, вероятно, понимала, что сын оставил после себя нечто большее, чем воспоминание о короткой жизни.
Прошло время. В разговорах знакомых имя Николоза постепенно возвращалось всё чаще. Кто-то вспоминал отдельные стихотворения, кто-то искал его рукописи, кто-то рассказывал о необыкновенной силе его образов. Появлялись люди, которые уже не были лично знакомы с поэтом, но начинали интересоваться его творчеством.
Так постепенно тишина после его смерти переставала быть абсолютной.
Поначалу это были лишь отдельные голоса, редкие упоминания, частные чтения. Но каждое новое обращение к его стихам приближало тот момент, когда имя Тато перестанет быть известно только родственникам и друзьям.
Он не увидел этого времени. Не узнал, как его произведения будут переписывать, обсуждать, изучать, как школьники станут заучивать строки, а исследователи — искать в рукописях следы его творческой работы. Не услышал, как разные поколения будут спорить о смысле Мерани, о всаднике, о свободе и о той внутренней силе, которая заставляет человека двигаться вперёд, даже когда он не видит конца пути.
Но именно так и начинается бессмертие художника. Не с памятника и не с торжественного признания, а с того мгновения, когда другой человек открывает оставленную им страницу и обнаруживает, что написанное много лет назад обращено непосредственно к нему.
В Гандже продолжалась обычная жизнь. На улицах по-прежнему встречались торговцы и ремесленники, в домах зажигали лампы, люди спорили, любили, строили планы и провожали близких в дорогу. Город не изменился оттого, что в нём умер молодой грузинский поэт.
Но в другом месте, среди сохранённых рукописей и писем, начиналась новая жизнь его стихов.
Тато уже не мог вернуться домой. Однако однажды его произведения должны были пройти путь, который он сам не успел завершить, и привести его имя обратно к людям, среди которых он родился.
Тишина после поэта оказалась не концом его истории, а началом другой.
Конец 36-й главы.
Глава 37. Стихи, пережившие своего автора
Первые годы после смерти Николоза Бараташвили не принесли его имени той известности, которую оно впоследствии получило. В Тифлисе ещё жили люди, помнившие Тато юношей, знавшие его семью, слышавшие его стихи или державшие в руках его письма. Но память человеческая ненадёжна: одни воспоминания постепенно блекнут, другие сохраняются лишь в семейных рассказах, а многие исчезают вместе с теми, кто мог бы их передать.
И всё же стихи Бараташвили не исчезли.
Они продолжали жить в рукописях, в памяти близких, в разговорах людей, которые понимали, что перед ними не просто личные записи рано умершего молодого человека. В них чувствовалась особая сила — та, что не зависит от возраста автора, его положения или прижизненной известности.
Постепенно вокруг имени поэта стали собираться люди, способные оценить его дарование. Среди них были родственники, друзья семьи, любители грузинской словесности и те, кто уже тогда понимал необходимость сохранить литературное наследие Бараташвили. Особенно важным оказалось участие Григола Орбелиани, близкого родственника поэта, которому суждено было сыграть заметную роль в сохранении памяти о нём.
Для Тато он был не просто человеком из большого семейного круга. Григол принадлежал к тому поколению грузинских деятелей, которое само переживало сложные исторические перемены, знало цену поражениям и надеждам. Он мог понять, что за необычной образностью стихов молодого родственника скрывается не случайная мечтательность, а самостоятельный поэтический мир.
Представим, что однажды, разбирая бумаги, он задержался над листами, исписанными знакомым почерком. Перед ним возникали строки, в которых слышался голос человека, уже не способного рассказать о себе. Каждая рукопись требовала бережного отношения: нельзя было бездумно исправлять авторский текст, нельзя было смешивать законченные произведения с черновыми записями, нельзя было позволить семейной памяти заменить настоящую литературную оценку.
Именно с такой осторожностью следовало обращаться с наследием Тато.
Поначалу его произведения оставались известны сравнительно небольшому кругу читателей. Но интерес к ним постепенно рос. Люди переписывали стихи, передавали их друг другу, читали вслух, обсуждали отдельные образы. В литературной среде всё отчётливее становилось понимание, что Бараташвили принадлежит к числу тех поэтов, чьё значение не определяется количеством написанного.
Он не оставил после себя огромного собрания сочинений. Его жизнь оказалась слишком короткой, чтобы осуществить всё задуманное. Но в немногих произведениях заключалась такая глубина переживания, что каждое из них открывало перед читателем целый мир.
Особенно выделялся «Мерани». Стихотворение, в котором образ стремительно несущегося коня соединялся с судьбой человека, постепенно становилось предметом особого внимания. Одни видели в нём выражение непокорности, другие — трагическое предчувствие, третьи — стремление к свободе, которое не может быть остановлено даже осознанием собственной уязвимости.
Но самое важное заключалось в том, что стихотворение не исчерпывалось ни одним из этих толкований. Оно позволяло читателю увидеть в нём собственную жизнь.
Человек, который однажды потерял надежду, мог прочесть его как историю о мужестве продолжать путь. Тот, кто чувствовал себя пленником обстоятельств, находил в нём образ внутреннего освобождения. А человек, переживший утрату, мог услышать в нём не только зов к движению, но и печаль того, кто понимает цену своего выбора.
Так произведение постепенно переставало быть личным достоянием автора и становилось частью общей духовной жизни.
В середине XIX века грузинская литература переживала непростой период. Старые формы художественного выражения постепенно уступали место новым, менялись общественные представления, расширялся круг образованных читателей. Молодые авторы искали собственный голос, спорили о предназначении литературы, о языке, о прошлом и будущем страны.
В этих обстоятельствах поэзия Бараташвили приобретала особенное значение. Она не была простым повторением старых образцов и не сводилась к подражанию европейскому романтизму. В ней ощущалась самостоятельная личность, способная соединить личную драму с размышлением о судьбе человека и родины.
Его стихи не требовали от читателя заранее приготовленного ответа. Они заставляли думать, переживать, возвращаться к прочитанному. Именно поэтому с течением времени интерес к ним не исчезал.
Постепенно появились люди, которые стали воспринимать Николоза Бараташвили уже не только как талантливого родственника известного семейства или несчастливого чиновника, умершего вдали от дома. Перед ними открывался поэт, чьё творчество заслуживало самостоятельного места в истории грузинской литературы.
Особую роль в этом процессе сыграла публикация его произведений. Когда стихи перестали существовать только в рукописных копиях и стали доступны более широкому кругу читателей, начался новый этап их судьбы. Люди, никогда не встречавшие Тато, получили возможность услышать его голос непосредственно — через строки, написанные им при жизни.
И здесь произошло нечто удивительное. Поэт, которому не довелось увидеть широкого признания, начал обретать читателей уже после смерти. Причём каждый новый читатель словно заново открывал его для себя, не нуждаясь в личном знакомстве с автором и не зная всех подробностей его короткой биографии.
Однажды молодой человек, впервые прочитавший «Мерани», мог отложить книгу и долго смотреть в окно. Он не знал, каким был Тато в повседневной жизни, не слышал его голоса, не видел его дома и не разговаривал с ним о литературе. Но что-то в стихотворении оказывалось ему близким, словно поэт обращался к нему через расстояние и время.
В этом и заключалась сила настоящего художественного произведения: оно не нуждалось в присутствии автора, чтобы продолжать разговор.
Годы шли. Менялись поколения, исчезали из жизни современники Бараташвили, но его стихи оставались. Их изучали, переписывали, переводили, включали в литературные собрания. Имя Тато постепенно становилось частью культурной памяти Грузии.
И всё же за этим признанием не следовало забывать самого человека. За образом великого поэта стоял молодой мужчина, который любил мать, спорил с отцом, дружил с Михаилом, переживал неразделённое чувство, уставал от службы и мечтал о другой жизни. Он не родился памятником и не знал, что ему предстоит стать одним из самых значительных поэтов своей страны.
Его бессмертие началось не с торжественного решения потомков, а с того, что написанные им строки оказались нужны живым людям.
И пока кто-нибудь открывал страницу с его стихами, Николоз Бараташвили продолжал говорить.
Конец тридцать седьмой главы.
Глава 38. Возвращение домой спустя столетие
Прошло почти полвека.
В Тифлисе выросло новое поколение людей, которые никогда не видели Николоза Бараташвили, не слышали его голоса и не могли вспомнить его юношеских прогулок по улицам города. Для них Тато уже не был знакомым молодым человеком из дворянской семьи. Он становился именем, связанным с поэзией, с историей Грузии, с тем особенным чувством, которое возникает, когда человек узнаёт в чужих строках собственные мысли.
Но его прах всё ещё находился вдали от родины.
Где-то в Гандже, на земле, которая приняла его после смерти, покоился человек, чьё имя постепенно становилось всё более значительным для грузинской культуры. И чем больше читателей открывали его произведения, тем острее ощущалось несоответствие между признанием поэта и местом его последнего упокоения.
В Тифлисе всё чаще говорили о необходимости вернуть останки Бараташвили на родину. Это было уже не только семейное желание и не только стремление отдельных почитателей его таланта. За этой мыслью стояло общественное чувство: народ хотел, чтобы его поэт обрёл покой на земле, которой посвятил свои лучшие произведения.
В 1893 году это желание осуществилось.
Подготовка к перенесению праха потребовала усилий многих людей. Нужно было договориться с властями, организовать перевозку, обеспечить достойную встречу останков. Люди, занимавшиеся этим делом, понимали, что речь идёт не об обычной церемонии. Возвращался человек, которого при жизни почти никто не знал за пределами сравнительно узкого литературного круга, но которого теперь признавали одним из величайших поэтов Грузии.
Когда известие о предстоящем возвращении стало распространяться по Тифлису, оно вызвало необыкновенный отклик. Люди спрашивали друг друга о дате прибытия, обсуждали, как следует встретить прах, вспоминали стихи, которые ещё недавно знали лишь любители литературы.
В назначенный день город словно изменился.
На улицах собирались люди. Среди них были писатели, общественные деятели, студенты, представители старых грузинских семей и простые горожане. Многие пришли не потому, что лично знали поэта, а потому, что считали своим долгом встретить его после долгой разлуки с родиной.
Трудно было не заметить особенного чувства, царившего среди собравшихся. Это не была обычная скорбь по человеку, умершему много лет назад. В ней соединялись гордость, благодарность, сожаление и какое-то запоздалое желание исправить несправедливость, которую невозможно было исправить при жизни поэта.
Когда гроб с останками Николоза Бараташвили прибыл в Тифлис, многие склонили головы. Люди молчали, и это молчание было красноречивее многих приготовленных речей.
Теперь он возвращался домой.
Не молодым человеком, которому предстояло ещё многое пережить, не поэтом, надеявшимся однажды увидеть свои произведения напечатанными, а человеком, чьё имя уже стало частью национальной памяти.
Путь к Дидубийскому кладбищу превратился в большое народное шествие. Люди шли рядом, провожая останки поэта к месту нового погребения. Город, который когда-то отпустил Тато в дальнюю дорогу, теперь встречал его после долгого отсутствия.
Можно представить, как кто-нибудь из пожилых участников шествия вспоминал молодого Бараташвили, которого видел ещё в юности. Возможно, он рассказывал стоявшему рядом человеку о том, каким был Тато, как разговаривал, как любил книги и как часто задумывался, прежде чем ответить на вопрос.
Но большинство присутствовавших знали его уже по стихам.
На Дидубийском кладбище состоялась церемония погребения. Среди тех, кто пришёл почтить память поэта, находился Илья Чавчавадзе. Ему было суждено произнести слово, которое стало важной частью истории возвращения Бараташвили на родину.
В этот день грузинская литература словно встретилась сама с собой: поколение, которому предстояло продолжать национальную культурную жизнь, склонялось перед человеком, чьё творчество во многом предвосхитило его собственные поиски.
Илья говорил не только об умершем поэте. Он обращался к современникам, напоминая им о долге перед теми, кто оставил после себя духовное наследие. В возвращении Бараташвили заключался особый смысл: народ признавал, что иногда значение человека становится понятным лишь тогда, когда самого человека уже нет рядом.
Возможно, именно в такие минуты особенно ясно ощущается несправедливость времени. При жизни Тато не дождался того, что теперь казалось естественным и заслуженным. Он не услышал признания, не увидел, как его встречают тысячи людей, не мог пройти по улицам Тифлиса, где его имя произносили с уважением.
Но всё же он вернулся.
В тот день на Дидубийском кладбище завершилась долгая дорога его останков из Ганджи. И началась другая дорога — дорога памяти, которая уже не зависела от расстояний и государственных границ.
С годами могила Бараташвили стала местом, куда приходили люди разных поколений. Одни приносили цветы, другие читали его стихи, третьи просто стояли в молчании. Среди них были молодые люди, которые ещё не знали всей истории его жизни, но уже чувствовали особенную силу его поэзии.
Они приходили к могиле человека, умершего задолго до их рождения, и обнаруживали, что он не кажется им чужим.
В этом и заключалось главное чудо возвращения. Тато вновь оказался среди своего народа, но теперь его домом стала не только улица, где он родился, и не только семейный двор, в котором прошло детство. Его домом стала вся Грузия, а его голосом — стихи, которые продолжали звучать в сердцах читателей.
Однако и эта история ещё не закончилась.
В 1938 году, уже в другую эпоху, останки Николоза Бараташвили были перенесены с Дидубийского кладбища в Пантеон на горе Мтацминда. Так завершился третий этап его посмертного пути. Гора, которую он воспевал в своей поэзии, стала местом его последнего упокоения.
Символично, что судьба в конце концов привела его туда, где его поэтический мир когда-то обретал особенную высоту.
Но даже Мтацминда не могла вместить всего значения этого человека. Его настоящее место было гораздо шире любого пантеона. Оно находилось в языке, в литературе, в памяти народа и в сердцах тех, кто продолжал читать его произведения.
Тато вернулся домой не потому, что закончилась дорога его праха. Он вернулся потому, что родина наконец услышала его голос.
И этот голос уже невозможно было заставить замолчать.
Конец тридцать восьмой главы.
Глава 39. Мерани продолжает свой бег
У каждого великого произведения есть собственная судьба. Иногда она оказывается не менее удивительной, чем судьба его автора.
«Мерани» пережил Николоза Бараташвили. Пережил людей, которые знали его лично, пережил эпоху, в которой был написан, и постепенно стал одним из тех произведений, без которых невозможно представить грузинскую поэзию.
Стихотворение продолжало жить в книгах, в литературных исследованиях, в переводах и в разговорах людей, которые пытались понять его загадку. Но, пожалуй, самое удивительное заключалось в том, что каждый новый читатель находил в нём нечто своё.
Для одних Мерани был символом свободы, для других — образом человеческой судьбы, для третьих — воплощением мужества, которое не требует гарантии успеха. Некоторые видели в нём трагическое предчувствие самого поэта, другие считали, что его значение гораздо шире личной биографии Бараташвили.
И каждый из них имел право на собственное прочтение.
Потому что настоящее произведение не живёт одной-единственной мыслью, однажды вложенной в него автором. Оно продолжает раскрываться перед людьми, чьи жизненные обстоятельства отличаются от тех, в которых оно было создано.
Когда-то Тато сидел за письменным столом в Тифлисе и пытался найти слова для образа, который постепенно возникал в его воображении. Он ещё не знал, что через много лет стихотворение будут читать в школах, обсуждать в университетах, переводить на другие языки и сопоставлять с произведениями великих европейских романтиков.
Он не знал, что его Мерани станет частью национального самосознания.
Но он сумел выразить то, что оказалось близко людям разных поколений: стремление не соглашаться с ограниченностью собственной судьбы, желание выйти за пределы страха и готовность продолжать путь, даже когда впереди нет обещания счастливого конца.
В этом образе сохранилась не только трагедия, но и удивительная жизненная энергия.
Бараташвили не оставил после себя обширного литературного наследия. Его творчество невелико по объёму, но каждое произведение занимает в нём особенное место. Он не успел прожить долгую жизнь, не увидел широкого признания, не смог осуществить многие свои мечты. Однако его поэзия оказалась сильнее обстоятельств, которые ограничивали самого автора.
Именно поэтому сегодня, вспоминая Тато, невозможно ограничиться перечислением дат, мест службы и событий его биографии. Всё это важно для понимания его судьбы, но не объясняет главного: каким образом молодой человек, умерший вдали от родины, сумел оставить после себя произведения, которые продолжают волновать людей спустя столько лет?
Ответ, вероятно, заключается в редком соединении личного переживания и большого художественного дара.
Он писал о том, что знал и чувствовал сам, но не замыкался в собственной судьбе. Его одиночество становилось размышлением о человеческом существовании, любовь — разговором о свободе другого человека, тревога за родину — размышлением о достоинстве народа, а стремление к недостижимому — образом человеческого движения сквозь неизвестность.
Он не пытался казаться мудрее, чем был. Не стремился заранее объяснить читателю все тайны своих произведений. Он оставлял пространство для вопросов, потому что сам жил среди вопросов, на которые не всегда находил ответы.
И, возможно, именно поэтому его поэзия сохранила живое дыхание.
Сегодня человек может подняться на Мтацминду, остановиться возле могилы Николоза Бараташвили и увидеть имя, высеченное на памятнике. Вокруг будут покоиться другие выдающиеся люди Грузии. Над городом раскинется небо, а далеко внизу продолжится жизнь Тбилиси — того самого города, который когда-то назывался Тифлисом и в котором родился Тато.
Но, если задержаться там подольше, можно заметить, что память о поэте не ограничивается местом его захоронения. Она присутствует в книгах, которые читают дома, в школьных уроках, в литературных вечерах, в разговорах о грузинской культуре и в тех мгновениях, когда человек вдруг находит в старом стихотворении ответ на собственное переживание.
Может быть, именно так и следует понимать бессмертие художника. Не как продолжение физической жизни и не как обещание вечной славы, а как способность однажды созданного произведения вступать в разговор с людьми, которых автор никогда не увидит.
Тато не вернулся к матери, не встретился вновь с отцом, не посидел за столом с Михаилом и не прошёл по знакомым улицам Тифлиса. Он не узнал, что его стихи станут достоянием народа. Но всё, что он любил, всё, о чём думал, и всё, что не успел осуществить, в какой-то мере осталось в его произведениях.
И теперь уже не один он продолжал этот путь.
Каждый читатель, открывавший «Мерани», словно становился свидетелем той самой скачки, которая началась когда-то в воображении молодого поэта. И каждый по-своему отвечал на вопрос, почему всадник не останавливается перед бездной.
Одни находили в этом образе отчаяние, другие — веру, третьи — непокорность. Но никто не мог остаться совершенно равнодушным к движению, которое не прекращалось.
На горе Мтацминда ветер шевелил деревья. Внизу мерцали огни Тбилиси. Город жил своей жизнью, менялся, строился, спорил, радовался и переживал новые испытания. В нём рождались новые поэты, писатели, художники и музыканты, которым предстояло искать собственные слова для своего времени.
А где-то среди книг по-прежнему лежали страницы, исписанные рукой Николоза Бараташвили.
Его короткая жизнь завершилась в Гандже, но его творческая судьба продолжалась в Грузии и далеко за её пределами. Он не успел увидеть, как далеко уйдёт его поэзия, однако сумел подарить ей то, что не подчиняется человеческому возрасту.
Всадник продолжал свой бег. И, быть может, в этом заключается самая точная память о Тато: не в скорби о том, как рано он ушёл, а в благодарности за то, что успел оставить.
Всадник продолжал свой бег, и вместе с ним продолжалась дорога, которую однажды открыл поэт.
Конец 39-й главы.
ЭПИЛОГ. ПОЛЁТ НАД БЕЗДНОЙ
Прошло много лет, прежде чем люди научились произносить имя Николоза Бараташвили с тем особенным чувством, которое возникает не тогда, когда вспоминают знаменитого человека, а тогда, когда говорят о ком-то близком, чья судьба давно стала частью собственной жизни. Его стихи переходили из рук в руки, переписывались в тетради, звучали в домах и на литературных вечерах. Их читали люди, которые никогда не видели Тато, не слышали его голоса, не знали, как он улыбался, когда собеседник говорил что-нибудь неожиданное, и как надолго мог задуматься, если разговор касался судьбы Грузии. Но постепенно между поэтом и читателями возникла та невидимая близость, которая порой оказывается крепче родственных связей.
В Тифлисе менялись улицы, исчезали старые дома, на месте прежних садов появлялись новые здания. Город расширялся, шумел, спешил по своим делам, и лишь горы по-прежнему стояли над ним, словно не замечая человеческой суеты. На Мтацминде, куда позднее перенесли останки поэта, приходили люди разных поколений. Одни приносили цветы, другие долго стояли у памятника, третьи читали стихи вполголоса, словно боялись нарушить покой человека, который и при жизни слишком часто оставался наедине со своими мыслями.
Иногда среди посетителей можно было увидеть молодого человека с книгой в руках. Он мог прийти сюда после учёбы, после тяжёлого рабочего дня или после разговора, который оставил в душе неприятный след. Он садился неподалёку, раскрывал страницы и начинал читать. Возможно, он искал в стихах ответы на вопросы, которые ещё не умел сформулировать. Возможно, ему просто хотелось почувствовать, что его одиночество не является чем-то необычным и что задолго до него кто-то другой тоже пытался понять, почему человеческая жизнь так часто расходится с человеческой мечтой.
И в этом заключалось одно из самых удивительных свойств поэзии Бараташвили. Она не предлагала готовых утешений и не обещала, что добро непременно победит, а любовь обязательно станет взаимной. Она не скрывала от человека ни боли, ни страха, ни неизбежности потерь. Но в ней всегда оставалось нечто, что не позволяло окончательно смириться с бессилием. Даже когда земная дорога казалась закрытой, даже когда обстоятельства лишали человека возможности осуществить задуманное, душа продолжала искать пространство, в котором свобода ещё была возможна.
Когда-то Тато смотрел на улицы родного города глазами мальчика, которому предстояло узнать и радость, и разочарование, и любовь, и горечь расставаний. Он ещё не знал, что проживёт всего двадцать семь лет, что его стихи увидят свет лишь после смерти, а имя однажды станет одним из самых дорогих имён грузинской литературы. Он не мог знать и того, что образ коня, рождённый его воображением, переживёт десятки поколений и станет символом стремления, которое не измеряется ни расстоянием, ни продолжительностью человеческой жизни.
Но, быть может, в этом и заключалась особая правда его судьбы. Человек не всегда успевает пройти дорогу, которую однажды выбрал для себя. Иногда жизнь обрывает путь прежде, чем становится понятен его смысл. Иногда самые важные слова остаются непрочитанными, самые искренние чувства не находят ответа, а самые большие надежды не успевают осуществиться. Однако то, что человек сумел создать, может продолжить движение уже без него.
Я вновь вспоминаю всадника из пролога. Он мчался над бездной, не зная, что ждёт его впереди, и не спрашивая, существует ли дорога за пределами видимого мира. Его конь не искал безопасного пути, потому что сама скачка была для него ответом на неизвестность. В этом образе не было обещания лёгкой победы. Была только воля двигаться дальше, несмотря на опасность, и вера в то, что нельзя прожить настоящую жизнь, всё время оглядываясь на пропасть.
Таков был и Тато, хотя его собственная жизнь складывалась совсем иначе, чем стремительный полёт Мерани. Он не совершил военных подвигов, не возглавлял восстаний, не изменил политическую карту своего времени. Он был молодым человеком, которому не удалось осуществить многие земные желания, чиновником, вынужденным жить вдали от родного города, сыном, тоскующим по матери, и поэтом, который слишком рано покинул этот мир. Но именно в его стихах сохранилось то, чего не смогла отнять у него судьба: право человека мечтать о свободе, даже если действительность не оставляет для неё места.
Мне хотелось бы верить, что где-то там, за пределами времени, Тато снова идёт по знакомым улицам старого Тифлиса. Что он слышит музыку из родительского дома, встречает друзей, задерживается у окна, за которым когда-то мелькнул дорогой ему образ. Что ему больше не нужно торопиться, искать заработок, бороться с болезнью и думать о том, как далеко находится родина. А рядом с ним, как и прежде, несётся Мерани — свободный, неукротимый, не знающий остановки.
Но это уже не история о смерти. Это история о том, как одна человеческая жизнь, короткая и полная несбывшегося, становится частью жизни целого народа. О том, как слово, написанное в одиночестве, однажды находит миллионы собеседников. И о том, что настоящее бессмертие, вероятно, заключается не в том, чтобы никогда не исчезнуть, а в том, чтобы после ухода оставить другим нечто, ради чего им захочется жить, думать, любить и продолжать собственный путь.
Мы закрываем книгу, но не прощаемся с её героем. Потому что Тато не остался в далёком XIX веке, среди пожелтевших рукописей и старых тифлисских улиц. Он рядом всякий раз, когда человек отказывается признать безнадёжность окончательным приговором, когда выбирает достоинство вместо покорности, когда продолжает мечтать, хотя знает цену своим мечтам.
И пока его стихи читают, пока звучит имя Мерани, пока над Тифлисом поднимается утреннее солнце и кто-нибудь, открыв книгу, впервые встречается с поэзией Бараташвили, эта скачка не закончится.
Поэт ушёл. Но его конь не остановился.
05.03.2023
Полёт над бездной - роман
© Copyright: Самсон Гелхвидзе, 2026
Свидетельство о публикации №226110700842
Свидетельство о публикации №226110700842
Рецензии