Автобиографическая статья. Бриджет Райли

Автобиографическая статья Бриджет Райли (род. 1931), написанная от её имени

О себе
Меня зовут Бриджет Райли. Я родилась в тысяча девятьсот тридцать первом году в Лондоне — в Паддингтоне, семье спокойной и переезжающей: отец был печатником, потом специалистом по авиационным сбоям, и в детстве я много ездила с ним по стране. Из этих переездов я вынесла главное наблюдение: мир не неподвижен. Солнце пересекает поле, ветер ложится на траву, и всё это — не события, а состояние. Впоследствии я пойму, что рисовала всю жизнь именно это.

Ещё в детстве со мной случилось то, что я тогда не могла назвать: во время перелётов птиц и дрожания травы перед глазами возникало мерцание, дрожь света. Позже это назовут оптическими эффектами, а я просто держала их в памяти — как держат мелодию, которую пока не можешь записать.

Учение
Училась я в Голдсмитс-колледже, затем в Королевском колледже искусства. Учителя были разные, многие — утомлённые войной и послевоенным серым Лондоном, где нехватка цвета ощущалась буквально. Первый мой холст я купила на свои первые заработанные деньги, и это был холст для натюрморта — в духе того, чему учили.

Но я рано почувствовала: копировать Сезанна — значит копировать чужое решение чужой задачи. Смотреть на старых мастеров нужно, а говорить их голосом — нет. Дорогу мою обозначили встречи и чтения: Пол Клзаннее с его «полосатой» логикой цвета, Сера, а ещё — Джорджо Скалари, чья выставка в Лондоне была для меня откровением. Из языка оп-арта, как потом скажут критики, я росла не из теории, а из этой детской памяти о мерцании.

Поиск и первые полосы
Начала я с фигуративных работ — людей, облаков, силуэтов; потом пришла точечная живопись, в которой я как бы «рассыпала» объём на цветные зёрна. Но настоящий перелом случился в конце пятидесятых — начале шестидесятых: я поняла, что могу отказаться от изображения предметов и работать с самим зрением.

В тысяча девятьсот шестьдесят первом году появилась «Движение в квадратах» — чёрно-белая работа, где ряды квадратов изгибаются, будто лист переламывается, будто пространство выдыхает. Это была не иллюзия ради иллюзии: я хотела показать, что восприятие — не окно, через которое смотрят на мир, а процесс, который я сама могу направлять.

Зрители иногда говорили: «У меня закружилась голова». Голова кружилась не от вертикали, а от того, что картина не позволяла глазу остановиться. В этом, если хотите, была и моя скромная честность: я не притворялась, что рисую «мир такой, как он есть», — я рисовала, как мир выглядит, когда смотрящий жив.

Оп-арт и слава, о которой я не просила
В середине шестидесятых за этими работами закрепилось имя «оп-арт» — оптическое искусство. Я никогда не считала себя лидером движения или главой школы: к похожим решениям нас приводили разные пути — Виктор Вазарели, Ричард Анушкевич, Йозеф Альберс и другие шли со своей стороны.

В тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году на Венецианской биеннале я получила международный приз за живопись. Это была первая такая премия, вручённая женщине, — факт, который тогда казался сенсацией, а мне кажется просто исполнением должного: работать женщины умеют всегда, меняется лишь готовность это замечать.

Годом раньше в Лондоне прошла моя большая ретроспектива в галерее «Уайтчепел», а позже — в Галерее Тейт: моё имя впервые стали ставить рядом с именами, которые прежде мне казались недосягаемыми. Вскоре чёрно-белые полосы появились на платьях, обоях и обложках, и мой мир стал «модным». Мода прошла, а глаза остались — и это, пожалуй, важнее всего.

Переход к цвету
Чёрное и белое были для меня временем проверки: сначала я хотела добиться чистоты восприятия без помощи цвета — чтобы зритель понял, что само движение рождается не из пигмента, а из отношения форм. Затем, в семидесятых, я вернулась к цвету — но не к «интуитивному» колориту живописи, а к цвету выверенному, составленному из узких вертикальных полос, из сложных сочетаний, где красный не «краснеет», а вступает в диалог с соседним зелёным, и оба меняются от соседства.

Я много работала над большими стенами: росписи в городах и общественных пространствах — от Лондона до Лидса, от Швейцарии до Японии. Стена мне всегда нравилась больше, чем переносная картина: она не прячется в чей-то дом, а живёт на улице, среди людей, которые не обязательно ждали от неё встречи.

О методе
Работаю я медленно. Сначала — сотни рисунков и расчётов: пропорции, интервалы, повторения. Я не запускаю в холст ни одного цвета, пока не уверена, что он сделает то, что мне нужно, — зрение, как я убедилась, легко обмануть, но нельзя заставить. Существенную помощь мне в разные годы оказывали ассистенты, и я благодарна им за то, что они делили со мной исполнительскую часть работы, оставляя мне её мысль.

Что о моей работе помнят
Меня называют одним из самых значительных живописцев оп-арта и, шире, — абстрактного искусства второй половины двадцатого века. Мне вручали премии, устраивали ретроспективы, мои работы висят в главных музеях мира. Но я, если позволите, немного отвернусь от этих слов: я не «занимаюсь оп-артом» — я занимаюсь зрением. Оп-арт — лишь название, которое подобрали для меня критики, когда мои работы «заставляли глаза двигаться». Для меня же главное всегда было одно: сделать так, чтобы человек, стоящий перед холстом, впервые за долгое время заметил, что он видит.

А тебе, читатель этой строки, я оставлю простое пожелание: однажды посмотри на что-нибудь очень внимательно — на воду, на полосатую ткань, на тень от ветки. Постой. И, может быть, ты почувствуешь то самое дрожание, с которого всё когда-то началось: мир жив, пока ты на него смотришь.