Зашибись колесный трактор! часть 8

   
 После этих сказанных Мариной слов в Ивана словно бес вселился. Он, схватив девушку за руку, молчком, ни слова не говоря, потащил ее в дом. В комнате, где, видать, Зоя уже закончила брать интервью у Никифора Емельяновича, и он со своей супругой, Анастасией Елизаровной, сидели рядышком на диванчике, а Зоя с Мишкой - на стульях у противоположной стены. Увидев, прям таки, ворвавшихся в комнату Ивана с Мариной, которую он до сих пор держал за руку, сидящие в комнате, мягко говоря, были несколько озадачены.

  Иван, же, остановившись посреди комнаты, вдруг упал перед девушкой на  колено, и, глядя ей в лицо, громко заявил:

  - Марина! Я тебя очень сильно люблю. И буду любить всю свою жизнь. Согласна ли ты выйти за меня замуж?

  Ошеломлены сказанным были все, сидящие в комнате, но в первую очередь Маринка, кому и предназначались эти слова:

   - Обалдеть! Уснуть и не проснуться! Ваня, ты ли это? Случаем, не заболел ли? Конечно, же, я согласна, согласна, согласна!

  Иван, поднявшись с колен, теперь уже обратился к родителям девушки:

  - Уважаемые, Никифор Емельянович и Анастасия Елизаровна! Я столько раз думал, как сказать это правильно, и понял, что никакие слова не передадут, как сильно я люблю вашу дочь. Поэтому скажу просто: прошу её руки и вашего благословения.

   Первым пришел в себя после Иванова представления, хозяин, Никифор Емельянович. Прокашлявшись, он, вдруг севшим голосом, произнес:

   - Ну, так мы что? Мы совсем даже не против. Благославляем вас на долгую, семейную жизнь. Верно, говорю, Анастасия Елизаровна?

   - Правильно, отец, говоришь. Вот только молоденькая еще, наша девонька. Двадцать ведь годочков ей всего, то. Будет скоро.

   - Ага. А ты, мать, во сколько лет замуж за меня вышла? А? Забыла она, видишь ли. А я напомню – в двадцать и бегом, бегом к милому Никише.

  - Да, пожалела тебя я тогда. Ну, какой из тебя ухажер на одной ноге то. Разве дождешься тебя, покуда ты на свиданку ко мне дохромаешь. В другой то, конец деревни. Если только к утру. А куда деваться? Вот и прибежала, чтобы облегчить страдания твои.

   Раздался смех в комнате после последних слов Анастасии. Но Никифор Емельянович не унимался:

   - Ну, ты, мать, даешь! Двадцать лет ей мало совсем. В сорок лет, надо замуж выходить, по-твоему? Только вот мне невдомёк, дети мои. А как же с учебой будут дела обстоять? Всё. Отучилась. Или как?

  - Зачем Вы так, Никифор Емельянович? Марина, как училась, так и будет учиться дальше. Я вот тоже хочу осенью поступить в институт на заочное. Правда, если Марина поднатаскает меня, чтобы вступительные не провалил. Мы же не собираемся завтра бежать в ЗАГС, а послезавтра свадьбу играть. Будем считать, помолвка у нас состоялась сейчас, а дальше будем посмотреть, что, где и когда.

  - Ну, а ты то, доченька, согласна на такую жизнь? Вроде и не замужем еще, но и свободы лишилась? – это матушка спросила.

  - Мама! О чем ты говоришь! Какая свобода еще нужна двум любящим сердцам?

   Зойка, дождавшись, когда взрослые оправятся от шока, бросилась к новоиспеченным жениху и невесте. Давай их обнимать, целовать, а у самой слезы из глаз ручьем.

  - Надо бы мамке сообщить. Пусть порадуется.

  - Ну, так звони, дочка. Знаешь, поди, где телефон то у нас.

  Пока из прихожей раздавалось радостное Зойкино щебетание, Анастасия Елизаровна с Мариной стали повторно ставить на стол закуску к появившейся бутылке портвейна, что хозяин достал из настенного шкафчика.

   - Ну, коли так дело завернулось, то не возбраняется нам это событие, что помолвкой называется, отметить. Зафиксировать, так сказать. Очень жаль, что не дожил до этого дня мой спаситель, сержант Семен Весёлый. Но он, где-то на небесах сейчас всё видит и радуется вместе с нами. За ваше счастливое будущее, дети наши.
 
  Ближе к полуночи Зойка проводила гостя по имени Миша до калитки и бегом обратно в дом.

  - Тебе я, Зоенька, детка, на веранде постель приготовила. Там воздух свежий, после дороги и событий вечерних, тебе надо хорошенько выспаться.

  - Спасибо, Анастасия Елизаровна. А где Марина с братом будут спать?

  - Глянь, какая заботливая. Они на сеновал залезли. Там Марина еще неделю назад спальню себе устроила. Как только из города приехала.

   … Двое влюблённых лежат на охапке свежего сена, тесно прижавшись друг к другу. Тёплый летний воздух будто застыл в тишине. А над сеновалом раскинулось огромное тёмное небо, густо усыпанное звёздами. Они мерцают, словно крошечные огоньки, и кажутся такими близкими, будто до них можно дотянуться рукой. Сеновал пахнет сухой травой, нагретой за день солнцем, чуть терпко — от полевых цветов, что случайно попали в сено. И в то же время здесь по-домашнему уютно.

   - Вань, а Вань. Ты мне скажи только честно, что тебя сподвигло сегодня на такой смелый шаг. Я просто обомлела. Смотрю на тебя и задаю себе вопрос: ты или не ты это был? А может, двойник? Говорят же, что есть такие люди, что не отличить их друг от друга.

   - Не боись. Я тот самый, что в шалаше в горах с тобой ночь провел, а сейчас вот на сеновале лежу.

   - Ну, сравнил. То там, и другое дело тут.

   После помолвки всё вокруг для Ивана и Марины кажется особенным: даже привычные звуки и запахи звучат по-новому, ярче, глубже. В их чувствах — и трепет, и лёгкая неловкость, и ожидание чего-то важного. В тот миг время словно растворилось в шелесте листвы: не осталось ни прошлого, ни будущего, только этот тихий, почти испуганный восторг, который невозможно было скрыть. Их близость была похожа на первый тёплый дождь после долгой засухи — неторопливый, долгожданный, смывающий всё лишнее. Они и после лежат, обнявшись, боясь разомкнуть этот тихий круг, будто если отпустить — рассеется волшебство этой ночи. В груди — то замирание, то быстрый стук сердца: мир стал вдруг очень большим и одновременно сжался до этого сеновала, звёзд и дыхания рядом.

    А в небе плывёт тонкий серп месяца, отбрасывая мягкий серебристый свет на крыши домов. Вдалеке лениво перекликаются собаки, и над селом висит лёгкая дымка, едва заметная в звёздном свете.

   На следующее утро Зойка проснулась от странной тишины в доме. Никто не ходит, не разговаривает. Заглянула в комнаты, на цыпочках туда прокравшись. Нет никого, только настенные часы с мишками на лесоповале громко тикают, отсчитывая время. Посмотрев на часы, сообразила, что на дворе уже одиннадцатый час, и хозяева, конечно же, ушли давно на работу. Но они Зойке не сильно то и нужны были. Ей хотелось взглянуть на молодых, что накануне помолвлены были. Особенно Маринка интересовала девчушку. Как ей сейчас живется-можется? Ну и правильно. Не за горами и ее времечко подкатит.

   Выйдя во двор и подойдя поближе к сеновалу, девушка навострила свои ушки на макушке. Как не силилась, ничего не услыхала. А может, их уже давно и след простыл? Да ну. Они что, совсем сбрендили, с утра куда-то переться. На лесенку, что вела на сеновал, девушка благоразумно постеснялась лезть. Так и нарезала круги по ограде, пока ее не окликнул через забор соседский Мишка:

   - Зоя, привет! А ты, чо, как неприкаянная по ограде шлындаешь? Или в дом не пускают?

   - Наоборот. Хозяева на работу ушли, а в доме один котяра за старшего остался. Вот только понять не могу, где наши молодые? Или спят еще на сеновале, а может, уже ушли куда?

   - Ну, ты чо, как маленькая! Конечно, спят, да еще без задних ног, вдобавок. Всю ночь, видать, глаз не сомкнули, всё решали, как им жизнь семейную, получше, обустроить. Слушай, Зоя, у меня клёвое предложение имеется. Давай, я тебя на отцовском ИЖаке прокачу. Ну, хотя бы на Камень Любви сгоняем. Посмотришь на нашу достопримечательность. А молодые пусть отдыхают. Что им мешать, то. Ты только нахлёстку накинь на дверной пробой, да щепку засунь заместо замка.

    Сказано – сделано. И вскоре стрекотание мотоцикла уже было еле слышным, где-то на краю села.

   Маринка лежала, не шевелясь, прислушиваясь к ровному дыханию рядом, и боялась пошевелиться — словно любое движение могло спугнуть это хрупкое “теперь мы помолвлены”.  Сквозь щели в крыше пробивались косые лучи, золотили пылинки, кружившиеся в воздухе. Иван спал, подложив руку под голову, и во сне был совсем мальчишеским — никакой взрослой серьёзности. Ей хотелось тихонько коснуться его плеча, но она сдерживалась: пусть досмотрит свой сон, пусть будет хоть немного покоя перед тем, как их снова закрутит деревенская суета.

   Но где-то совсем рядом прокричал петух, да так пронзительно, что Иван тут же  проснулся.

  - Странно, это что, он лично нас пришел будить? Обычно в деревнях они перекличку начинают часиков в пять утра. А сейчас сколько времени? Наверное, обед уже скоро.

   Он чихнул от пыли и рассмеялся, и этот смех снял последнюю неловкость.

— Ну вот, — сказала Маринка, поправляя волосы. — Теперь точно всё по-настоящему.

    Ванька сел, потянулся, и в этом простом движении было столько жизни, столько молодого здоровья, что ей стало спокойно: всё настоящее.

   Увидев во входной двери щепку вместо замка, Маринка поняла, что в доме никого нет, разве что кот, вечно голодный, будет тереться об ноги и выпрашивать чего-нибудь пожрать. То, что родители на работе, отец в сельсовете своём, мать в совхозной бухгалтерии, это естественно, а вот куда могла исчезнуть гостья, по имени Зоя, вопрос?

   - Да, всё понятно. Мишка с утра увёз её на своём мотоцикле куда-нибудь за деревню. На тот же Камень Любви. Я слышала сквозь сон, как его мотоцикл тарахтел в ограде у них. По полной, решила развлечься твоя сестренка, Ваня. Как бы не пришлось оставить тебе её в деревне нашей на постоянное местожительство. Да, шучу я, шучу. Правильно делает. Что, если в доме, как клуше, сидеть, будет лучше, что ли?

    Но прошел час, прошел другой, и даже через три часа Зоя с Мишкой на горизонте не появились. Тревожно, как-то, стало. Сообщили Мишкиным родителям, но те ничего путного не могли сказать. А когда солнце уже собиралось на покой за горку спрятаться, Иван и Марина сели на мотоцикл искать пропавших.