Таласса

Деревня Вафия, полуостров Мани, Пелопоннес, Греция. Поздний вечер.

Старик сидел на деревянном стуле у низкой каменной ограды. За оградой земля обрывалась — крутой склон, потом скалы, потом море. Отсюда, сверху, оно было тёмно-синим, почти чёрным, только пена белела у камней внизу.

Его звали Афанасиос. Все звали его просто Танасис. Ему было восемьдесят семь лет, и последние несколько из них он провёл в этом дворике чаще, чем где-либо ещё.

Он смотрел на море.

Где-то там — он точно помнил где, немного левее вон той скалы с плоской вершиной — они прыгали мальчишками. Ему было лет десять, Костасу — одиннадцать, маленький Петрос всегда прыгал последним и всегда орал громче всех. Вода была холодная даже в июле — снизу поднималось что-то глубокое и тёмное. Они выбирались на камни, обсыхали на солнце, потом прыгали снова.

На той же скале — он помнил это так ясно, будто не семьдесят лет прошло, а семь дней — однажды сидела девушка. Просто сидела и смотрела на воду, подтянув колени к груди. Мария. Он тогда этого имени ещё не знал. Он прыгнул — громче обычного, выше обычного — и когда вынырнул, она смотрела на него. Не засмеялась, не отвернулась. Просто смотрела.

Костас потом толкнул его локтем: иди, поговори.

Он подошёл. Сел рядом на камень. Они молчали минуты три, глядя на воду, прежде чем он решился сказать хоть слово.

Жена Танасиса Мария умерла двенадцать лет назад. Он до сих пор иногда разговаривал с ней — вот так, вечером, у ограды. Не вслух. Просто внутри.

Костас умер в шестьдесят три — сердце. Петрос — ещё раньше, на рыболовецком судне, шторм. Танасис остался один из троих, и иногда ему казалось, что это несправедливо, а иногда — что справедливо именно так.

Он долго предавался воспоминаниям, и затем начал тихо петь, почти неслышно:

— Таласса му ватиа...

Простая мелодия — он слышал её ещё от матери, она пела её так же, без слов почти, просто мычала себе под нос у очага. Слова были про море, про то, что оно глубокое и молчаливое и всё помнит.

Он пел тихо, в такт волнам, которые едва слышно доходили снизу.

Огни деревни за спиной гасли один за другим. Стало совсем темно — только море, только звёзды над горизонтом, только его голос.

Он допел. Помолчал. Улыбнулся чему-то.

Больше он не пел.

Утром племянница Элени пришла в половине девятого — принесла хлеб и инжир. Калитка была закрыта изнутри. Она позвонила — телефон молчал. Крикнула через ограду — тишина.

Позвала соседа, тот перелез, открыл.

Танасис сидел на стуле у ограды — прямо, как будто просто смотрел на море. Спиной к ним, лицом к воде. Руки лежали на коленях спокойно.

Элени подошла, положила руку ему на плечо.

— Тие, ясу...

Он не обернулся.

Она обошла его спереди и посмотрела на его лицо.

Он улыбался замершей улыбкой, не поворачиваясь.

Лицо Элени изменилось. Она постояла рядом, потом тихо попыталась взять его окоченевшую руку. Пульса не было. Подержала. Отпустила.