Тень, следующая за человеком

Дела их идут вслед за ними.
Откровение 14:13

...и было в пределах северных нагорий, где суровость морозов длится две трети года, а мрак ночи превосходит свет дня, селение по имени Нахаль, что переводится как «ручей». Однако иссякла благодать потока сего: ибо едва касались земли первые заморозки, как вода его каменела подо льдом и не струилась вновь до прихода весны.

В те времена в селении обитал Иезер, сын Малхии, пастух стад мелких. Имя его не гремело среди великих судей и царей: не возвысился он праведностью до небесных высот и не пал во злодеяния, влекущие тление. Чужд был он премудрости свитков, что исследуют книжники, и не касался языка его огонь пророческих видений. Но обрел он благодать в труде рук своих и в трезвении ума своего. Знал он тропы овечьи, умел ставить колья и вязать изгороди, а когда спускалась на землю ночная мгла, ухо его улавливало три неизменных звука: поступь серого волка, веющий над горами ветер и дрожь сокрытого в ночи страха.

И было у человека того всего два спутника во мраке ночном — два пса крепких, нареченных именами пророческими: Бдящий — за усердие очей, что бодрствуют, когда весь мир погружается в летучий сон, и Верный — за преданность сердца, не знающую измены. И ведал тот муж премудрость скорбную: сколь горька цена забвения и сколь драгоценен тот, кто стоит стеной меж спящим хозяином и челюстями невидимого хищника. И пас Иезер стадо, чужое очам его, но близкое сердцу, ибо принадлежало оно владыке его; и хранил он ту овечью огородку с ревностью и нежностью неизреченной — любовию раба доброго, что бережет чужое достояние пуще венца своего собственного.

И был у него брат младший, званый Авиудом, ушедший в землю молчания прежде времени. Иезеру исполнилось тридцать лет бремени земного, а Авиуд уже семнадцать лет как стерся из книги живых, оставшись лишь призраком в памяти дома своего.

И помнили люди в селении сем страшную гибель Авиуда, и пугали той зимой детей малых у очагов дымных. Иезер же держал ответ пред каждым встречным: «Буран взметнулся стеной и сомкнул свои ледяные объятия. Я звал его в ночи, но не обрел ни плоти его, ни духа». И повторял он сию скорбную весть столь долго, что стерлись слова сии, точно камни в бурных потоках горных; и не ложь то была уже, но и не чистая правда. Обратились они в пустой звук, которым человек прикрывает зияющую рану сердца своего, дабы не слышать иного гласа в мире ожесточенном.

И было в исходе ночных страж, когда мрак простирался над лирою земли, глас преисполненный тайны касался стен дома сего, и звал Иезера по имени его, из уст неведомых исторгая свист тонкий. И содрогался Иезер сердцем своим, и притворял ставню кедровую крепче прежнего, дабы не проникло дыхание духов в жилище его, и говорил жене своей в трепете: «Се есть ветер». А Зила, верная подруга дней его, обращала к нему взор свой пустой, подобно створам врат запечатанных, за коими сокрыта тайна вечного покоя, к коим ключ утерян сынами человеческими; и не давала ответа мужу своему, погруженная в туман дум сокровенных, коих не ведал никто, кроме Сущего.

И ступал Иезер по камням селения своего с легкостью обманчивою, припадая на левую сторону, хотя сила и крепость оставались в теле его от дней юности. Ни помысл его не касался сего несоответствия, ни сосед не упрекал соседа своего, ибо весь край тот был заражен недугом хромоты, и хождение по прямой черте забылось тамошними племенами. Поистине, безмерна способность человека срастаться с бременем своим, словно дерево срастается с железом топора. И оттого не замечает он увечья своего, что кривое зеркало мира сего объявляет образ искаженный единственно истинным.

Во дни оны сиживал Шабтай, наставник искусный, у согревающего пламени костра и поучал юного Иезера науке пастушеской. И рекал мудрый старец притчу сию: «Не токмо овцы покорные пасутся в загоне человеческого духа, но и пес свирепый рыщет в потаенных тропах сердца, и каждому уготован пес свой собственный – по вере и помыслам его». Иезер, влекомый легкомыслием юности и кипением молодой крови, лишь посмеивался над притчею старика у вечернего пламени, чей дым уходил в слепое небо. Ныне же минул тот смех, растаял, яко утренний туман над долиной Кедронской, но пророческие глаголы учителя вросли в кости его, сделавшись неизбывной печатью судьбы.

И изрек Шабтай притчу сию в дни уединения своего:

— Когда человек вершит деяние свое и запечатлевает уста печатью молчания, в тот самый миг разверзается бездна, и из ее первородной тьмы на свет появляется щенок. Слеп он очами, тепел утробою, и мера ему — пядь земная.

И вопросил юноша с трепетом:

— От скверны ли греховной родится сие чадо?

И изрек старец:

— Не от скверны, ибо скверна есть рана, а рана затягивается со временем. Щенок сей рождается от тишины, наступившей после содеянного. В тот час, когда человек решает сокрыть истину от взоров твари и Творца, созидается новая сущность, доселе не существовавшая под солнцем — тайна. А тайна есмь плоть живая, требующая насыщения.

— Кто же питает ее? — вопросил юноша.

И отвечал Шабтай:

— Тот, кто породил ее в гордыне своей. Каждый рассвет молчания — это млеко совести, источаемое им. Каждое лживое речение, которым он прикрывает наготу содеянного, — это сухая кость, брошенная в пасть ненасытную. Зверь сей не ведает злобы, он слеп к праведности и греху, но алчба его беспредельна. В лета юности твоей он мал и беспечен, как дитя. В дни зрелости он крепок телом, подобно быку яремному. А когда исходит сороковой год, если тяжел был грех и долог обман, вырастает он в чудовище, чья тень затмевает свет очей. И не замечает его человек, ибо зверь этот шествует позади, ступая след в след, а когда смертный обращает взор назад, чудовище припадает к земле и сливается с его тенью. Но томится человек неизъяснимой тяжестью в ногах, бредет обессиленный без пути и не ведает покоя на ложе своем. И говорит в заблуждении своем: «Се, бремя лет клонит меня к земле». Но заблуждается он: не лета это тяготят его, а вес сокрытого им зверя.

И поведала Нахама, родительница Шабтая, притчу иного извода, говоря: «Царство Божие внутри вас, но и поле брани — там же. Ибо подобно сердце человека дому, где бродят два пса: один бел, яко снег ливанский, а другой черн, яко ночь белужья. И бьются они не на жизнь, а на смерть во всякий час — во дни суеты и в часы ночной тиши. И восторжествует в селении духа тот, чью чашу наполняешь пищею ты сам».

И возлюбили отроки сию притчу уху своему, понеже утешение неложное источала она в души их, даруя упование крепкое: «Корми пса светлого, белого, и вознесешься победителем над тленом и тьмою».

— Истинно говорю тебе: прельстительна притча сия, ласкающая слух сынов человеческих, но заблуждением полна. Взирал я на стаи мыслей и страстей человеческих в течение шестидесяти лет жизни моей, и познал истину непреложную: вовек не бывает двух псов. Един есть зверь алчущий. Не ищи двойственности там, где единая сущность сокрыта: есть лишь тот во тьме таящийся, коего усердно хоронишь от света очей твоих, и тот же самый, кого дерзнул ты назвать по имени во главу угла. Не во внешнем естестве зверя сего кроется превратность цвета его, но в сокровенных глубинах духа твоего. И не белого пса надлежит тебе ублажать щедротами и елеем, дабы умилостивить его; но должно тебе совершить поворот согбенного выи твоего, отвратив стопы от путей прежних, и узреть истину лицем к лицу.

— Аще же упорство возьмет верх и не поворочу я шеи моей?

— Тогда в нощь глухую, в час гласа трубного, придут за зверем сим. Или, рещи точнее, придут за тобою самому, ибо срослись вы воедино в греховности вашей.

И не вопросил юноша, кто суть приходящие в нощном дозоре, но прельстился самолюбием и подумал в сердце своем, яко вещает старец о сынах земли иных, а не о грехах его собственных.

В тот год зима явилась прежде назначения своего на целый лунный месяц, и в самую первую ночь дыхания ее умолкли все птицы небесные. Сидели они на обнаженных ветвях неподвижно, подобно обитателям дома сего, где положен усопший до времени погребения. И утих ветер, что веял неизменно восемь долгих месяцев, остановившись внезапно, словно муж, услышавший оклик по имени своему. И воцарилась такая тишина над ликом земли, что Иезер, проводивший ночную стражу при стаде своем, слышал отчетливо, как под тяжестью снега струится невидимая вода и как в загоне овечьем бьются испуганные сердца овец.

И словно по слову невидимому поверглись все овцы разом, плотно прижавшись бок о бок, и обратили очи свои во хладное небо, не испустив ни единого звука. Бдящий, стерегущий врата двора, приник к земле сырой, и вздыбилась шерсть на хребте его, и не дерзнул он издать грозного рычания, испустил жалобный стон, малый и тихий, яко глас слепого щенка, зовущего ушедшую мать. И Верный припал к стопам Иезера, положив голову на колено его, и дрожь пронизывала каждую жилу его.

И рухнуло небо с вышины своей. Не дождь принесло оно, но всю тяготу неизмеримую, нависшую над грешными, подобно каменному потолку подземной тюрьмы; и померкли звезды, окутанные дымом невидимым, а свет, что еще теплился в мироздании, был подобием остывающей лампады: он не разгонял мрак ночной, но служил свидетельством того, до чего беспросветна и бесконечна окружающая тьма.

Пришел не зимний холод, но стужа могильного погреба, куда годами не ступала нога человека и куда не проникал лунный свет. На внутренней стороне ставней пророс ледяной узор, сложившись в лики тех, кто давно ушел за грань. Во всем селении свернулось и скисло молоко в глиняных кувшинах; языки пламени в светильниках склонились на север, словно полевая трава под жестоким ветром; домашняя птица безжизненно попадала с насестов; мыши единой черной цепью покинули амбары, не оглядываясь назад, а младенцы, истошно плакавшие в колыбелях, смолкли разом, точно услышали глас свыше, велевший им затаить дыхание.

Старцы знали имя беды, но уста их были запечатаны ужасом: слово, сорванное с языка, могло ускорить поступь неминуемого. Во тьме они зажимали рты внукам ладонями и роняли в темноту лишь одно зловещее слово: «Охота».

Поскольку издревле изречено было пророками: на кого падет жребий Охоты, тот не избегнет гнева высшего — постигнет его либо заклание военное, либо мор повальный, либо кончина внезапная. И утаили мудрецы лишь то единое, что превосходит всякий ужас земной: кто повстречает Охоту на путях своих, тот обречен встретить самого себя, обнаженного от всех личин и оправданий.

И не было нигде пристанища, и бегство было тщетно. Ибо большак за селением лежал белым саваном, не тронутый ни единым следом, и дороги земные иссякли. Ни леса непроходимые, ни горы неприступные не могли сокрыть беглеца, ибо Охота преследует не плоть в дебрях, но след внутренний, который человек оставляет в вечности своею собственной жизнью.

И заперли сыны селения входы свои на засовы, и замерло дыхание в груди всякой плоти. И разлился за деревянными перегородками зов обманчиво ласковый, глас того, кто знал исчисление дней каждого, звучащий точь-в-точь как утешение матери, склонившейся над ложем дитяти своего. И затворились уста всех в немом оцепенении, ибо ужас пронзил их мозговые кости: ведали они без заблуждения, чей то глас и о чем вопросит он их перед лицом вечности.

И в таинственной дали севера прорезал тишину рог. Не был он создан для забав охотников, гоняющих стада по лесам; то был глас трубный, звучащий как само наречение имени, как зов изначальный. И зашевелилась земля под стопами Иезера изнутри, от самого основания, задрожала, точно вода в чаше испитой, когда мчится за каменной стеной колесница рока.

И от краев северных, от чертогов стужи, где сходятся столпы неба и основания земли, двинулось шествие без имени. Была Охота та черна, яко река, что течет вспять по течению судеб, и не было в ней суеты звуков: ни топота копыт, ни звона удил, ни дыхания живой плоти. Стонала земля под тяжестью невидимых колен, и хлопья небесного снега, касаясь их, не таяли от тепла, но исчезали бесследно, яко из памяти человеческой исчезает утренний сон. Не ходили они путями торговцев или дорогами странников, ибо дороги для тех, кто блуждает во тьме, а Охота настигала то, что уже принадлежало ей от века. И в приближении их открывалась тайна суеты: не с расстояния шли они, но проступали сквозь саму ткань бытия, подобно брошенным камням на дне колодца, когда зеркало воды становится неподвижным.

И вот явилось всадников числом двадцать четыре, а во главе их шел ведущий. И было их числом ровно столько, кольцо коих окружало Престол Бога в выси небесной, где старцы поклоняются Сущему. Но о тех сказано, что облечены они в виссон чистый и увенчаны царскими диадемами. Сии же мчались в одеждах, подобных пеплу погребальному, и венцы их, некогда сиявшие, валялись на путях Охоты, растоптанные и потускневшие, словно медяки в грязи безымянной дороги. И не имели они лиц, ибо истинный лик человека стирается там, где нет живой души. И взор отводился от них, как от сновидения, что исчезает, едва человек коснется подушки на рассвете. Очи их глядели открыто на мир суетный, но в глубине их не было света божественного разума. То были зрячие слепцы, погруженные в летургию небытия. Они, спящие от века: не тромб болезни и не жало смертоносного клинка, оборвали дни их, но прожили они жизнь в полудреме праздности и умерли, не разорвав пелену ночного морока. И подобрала их Охота из праха забвения, дабы те, кто при жизни не познал пробуждения, стали бичом и гласом побуждения для иных.

И наречены были кони двоякого рода. Вороные стояли недвижимы, и не исходил пар из ноздрей их в час мороза лютого, что сокрушает твердыню камня. Гривы их струились вверх, подобно водам потока, восходящим к небесам по стеклянной стене. В очах же их, глубоких, яко колодцы пустыни, отражалось не великолепие небесного свода, но сокровенный день рождения того, кто оседлает их: жилище отчее, где он впервые вздохнул, свет светильника за занавесой и та, чья любовь осеняла его колыбель с песнопением тихим.

Олени же были мрачны, яко уголь, извлеченный из горнила, и рога их уподоблялись садам зимним, обездоленным бурями. И висели на сучьях их свитки ветхие с именами человеческими — имена обреченных, коих настигла десница Охоты. Звенели лоскуты те подобно звону колокольцев у овец на пастбищах ночных, и олени шевелили ими во тьме, перебирая их, яко молитвенные четки в руке праведника, ожидающего утра.

И шли они спереди колесниц, и с боков обступали и следовали по пятам бесчисленные псы, число коих неисчислимо, яко песок морской. И величиной были они с первенцев рогатого скота, и ножки их сухи и дланнопростерты, яко стебли иссохшего тростника, и ребра их проступали сквозь кожищу, понеже не насыщалась утроба их плотию тленной. И были они чернее тени смертной, и не имел волос их ни отблеска, ни сияния, но пили они свет окрест себя, яко бездна безмолвная поглощает брошенный камень. Очи же их не пламенели яростью, но тлели, подобно углям в пепелище по исходе пожарища: багровые, угасшие на самом дне глазниц, и таилось в них не безумие злобы, но неизъяснимое вечное терпение. И не разверзались уста их для лая или вопля, но когда приотворялись они, не звук исторгался вовне, а сама память земная: и всякий, кто приближался к ним, внезапно зрел сокровенное, предарованное забвению, и слово давнее, брошенное в ярости тридцать лет тому назад, и длань, не протянутую тонущему в пучине, и ложь, что срослась с душою, став привычною, яко ходьба по суху.

И двинулся стан в путь предвечный, и впереди же всех, на расстоянии единственного копья, ехал Предводитель, облаченный в плащ из теней минувших веков. Множество имен нарекли Ему сыны человеческие в слепоте своей, ибо каждый провидел в Лике Его отражение собственных страстей и грехопадений:

Одни из племен звали Его Вотаном, ибо усматривали в Нем слепую судьбу и рок, что властвует над королями; другие нарекали Гавриилом, ибо слышали в грозном гласе Его трубный глас вестника неизбежного суда; третьи величали Иродом, содрогаясь перед безжалостной властью, что сокрушает даже младенцев в колыбелях; четвертые звали Каином, помня на челе Его печать вины, пред которой бессильно течение веков; пятые же звали Его просто Врагом, ибо ужас сковывал уста их, и не смели они произнести Истинного Имени Его.

И поднялся он над землей в высоте своеи; так, что скакун, несомый им, казался ниже его тени. И одежда на плечах его изощрена была не из земного тканья, но соткана из глубин самих ночей, и меж складками одеяний сих трепетали тусклым светом звезды тех душ, что преставились в здешней юдоли без единого слова утешения и милосердия. Лик же его носил печать сокрытого видения, ибо был он одноглаз: тем оком, что бодрствовало, прозревал он тайны всех времен и путей, под затвором же немого века другой глазницы таилось то, на что смертному глядеть не дозволено судом небесным, дабы рассудком не помутиться от ужаса.

И висел у бедра его рог, выточенный из черненой кости зверя неведомого, и оправа его серебряная потускнела не от времени, но орошена была горючими слезами скорбящих. В деснице же своей левой сжимал он длинное древко, кое всяк проходящий почитал за ратное копье, понеже во тьме греховной всякое древо прямое кажется человеку орудием смерти. Конь же, носящий его бремя, не имел масти вороной или чернильной, но был цвета зари несбывшейся — серой, блеклой и тоскливой, подобно тому свету, что уныло пробивается сквозь щели ставней в горницу, где долгие дни и ночи томится недужный. Был же он сед годами своими и изможден суровостью странствия, и ступал медленно, шагом мерным и тяжелым, ибо нес на плечах больше, нежели плоть всадника способна вместить: нес он всю тяжесть доверенного ему обета и ни единой крупицы из ноши сей не уронил на прах земной.

И снизошла охота на Нахаль, яко тать в нощи, но внезапностью своею превзошла всякое разумение человеческое, подобно вестнику, приносящему слово о неминуемой смерти: поразила она селение всецело и повсеместно. И преклонились плетни, ограждающие селение, до самой земли под дыханием неотвратимости. И заскрежетал колодезный страж из дерева, испуская дух, и замер навсегда. И пробил глас колокольный на доме миру единожды, глухо, словно удар молота по гробовой крышке, и рассекся надвое трещиной смертельной. И псы, оглашавшие криком всю ночную стражу, умолкли в единое мгновение, простершись на чревах своих и погрузив морды в белизну снежную. И угасло пламя домашнее, обратившись цветом в ледяную бездну, и не осталось тепла ни в одной горнице. И сковала стужа воды в кадках, превратив их в ледяные камни.

В бездонной тишине сей стали всадники кольцом у каменного сруба колодца, и простер руку Владыка их, вознеся над селением рог.

И замерли звуки мира сего. Но каждый в селении услышал наречение свое — не звуком мирским, летящим издалека, а гласом незримым, что звучит у самого изголовья спящего. И прореклись устами двадцати четырех всадников единые слова, звенящие медью колокола: «Вот, жених идет. Выходите навстречу ему».

И отверзлись врата, и сошли преграды с петель. И отворялись они вначале единожды, будто дыханием незримого духа, а следом — потоком великим, сокрушая затворы. И потекли из мрака сыны человеческие: нагие, в одеяниях нищеты, и предстало очам их сокровенное, что таилось во тьме вековой от зари до заката дней их. Ибо за плечом каждого неотступно, яко тень от тела, стоял зверь нареченный. За младенцами — щенки малыя, размером с длань человеческую, что слепо тыкались носами в подолы рубищ. За юношами — псы лютые, станом и мощью подобны волкам степным. За мужами же и женами — тельцы буйные, звери несказанные и чудища страшные, от бремени коих сгибались люди, словно домы ветхие под тяжестью снежною, не смея и взора возвести, ни зрака оборотить вспять. Жрец же горделивый, что глаголал громче всех в сонмищах, носил на себе зверя тяжелого, подобного горе остроконечной.

Тогда разделились пути человеческие: падали на землю, согбенные скорбью, и взывали к небесам. Нахама, матерь престарелая, рухнула в белизну снежную, прижав к иссохшему сердцу то, что незримо для глаз смертных, и шептала устами пересохшими: «Мое, мое, прости». А прочие бросились бежать от гнева грядущего. Ахимелех же, корыстолюбивый купец, в дни лишений и голода обманывавший алчущих на весах неправедных, бежал стремглав к чаще дремучей; и псы семенили за ним без спешки, зная наперед неизбежность исхода и усталость беглеца.

В нощь ту единую, в мгновение пресечения дыхания, ибо настигающая Охота не измеряется пядями земными, как не измеряется мерой и голос совести человеческой, простерлось крыло ее над градом, лежащим по ту сторону крутых гор, и достигло палат царских.

Властелин же той земли был младшим из семи сыновей, коих вскормила земля та. Случилось так, что он призвал на пир братию свою старшую, всех шестерых, и обернулся пир тот для них смертным ложем и завесой последнего дня. И когда царь удалялся от трапезы из палат пресыщения, у дверей его притаилось нечто крошечное, лишенное зрения, но теплое дыханием. Он попрал его ногой своей по неведению и не уразумел сердцем, что сотворенное им зло или роковое знамение неотступно двинулось следом за ним по путям его.

Воссел он на престол во славе своей и положил начало великим делам. И умножились труды его: поднимались из руин селения, пролегали широкие тракты, возвышались башни градские и мосты через стремнины водные. И избавилась земля от ига нищеты, ибо порядок возвел он в закон непреложный. Но порядок сей покупался ценою тяжкой, и плату взимал он не с себя, а с душ человеческих, скрепляя пергаменты царской печатью. Шли указы один за другим: о податях непосильных, о рекрутах на государеву службу, о карающих мерах противу всякого слова бунтарского. И в год лихолетья и голода, от коего сгинул Авиуд, брат Иезера, и бесчисленное множество народа, вышел указ о хлебе насущном: собрать все зерно на севере и отвезти в стольный град на прокормление мужей ратных. И не дрогнула рука его при подписании, ибо нашел он утешение в рассуждении мудром, что царство стоит выше слезы человеческой. И пес его верный, лежавший у трона, ел мясо со стола господина своего.

И так свершалось со всяким делом руки его и всяким указом царевым. На всякий грех приносил царь жертву лукавства, и всякий довод его был, яко туша забитого скота для зверя ненасытного.

Ибо истинно говорю вам: не по множеству язв и падений мерится сила пса геенского, но по числу крат, когда содеянное зло наречено было добром. Человек, учинивший беззаконие великое, но непрестанно стенящий и выпиющий из глубины: «Помилуй мя» иссушает зверя своего и кормит его скудно, плачем смывая грех. Человек же, учинивший зло и тысячекратно рекший в душе своей: «Се благо есть и нуждою понуждаемо» наполняет чрево пса своего до отвала и уготовляет ему пиршество.

У царя же не истощались доводы, и умножал он речи ложные день и ночь. И оттого пес духа его упитался, и превзошел величием своим слонов земли Индийской, и стал яко Левиафан, попирающий костями своими сушу.

Было у царя того изобилие злата кованного, и стерегли покой его воины вооруженные, и сто жрецов усердствовали перед лицом его, и тысяча лампад горела в покоях его, понеже страх пред тьмой овладел душой его сильнее, нежели ужас пред кончиной смертной. И не вписано имя его в Книги жизни, яко не обрел он милости предвечной и не заслужил памяти человеческой; и поелику не ведает народ его имени того, сокрою и я его в молчании.

И когда раздался трубный глас рога, восстал владыка с ложа своего и изрек повеление: «Затворите врата твердыни моей!» И затворили их на засовы крепкие. И сказал он: «Возжгите все пламена до единого!» И возжгли огни по всему дому. И приказал: «Пусть жрецы возносят моления к небесам!» И молились сто жрецов на наречиях ста племен, и взмывали голоса их до каменных сводов потолка, но не пробивали высь небесную. Ибо псы, дремавшие у ног молящихся, не внимали глаголам их: не словесами насыщаются псы, и те, кто усердствовал в молитвах боле прочих, кормили своры свои щедрее иных.

И вышел во чертоги царевы пес великий, именем и видом страшный. И шел он, преклонив главу свою к земле, ибо вышина сводов палаты не могла вместить исполинского роста его, и древние камни трещали и стенали на хребте его. А за ним, гремя тяжелыми цепями, влеклась вереница теней — истонченных и малых, аки тени младенцев; и было число тех теней равно числу указов лютых, царем изданных. И возвел царь очи свои, и зрению сему ужаснулся, и вопиел во гласе громком, и пал ниц перед тварью оною.

И возгорелся дух его, и побежал он стремительно по залам чертогов своих, но не обрел спасения в беге, ибо время слилось воедино и остановилось пред ликом его: в каждом покое наступал тот самый единый час, который нарек он в повелении своем, и в каждом покое стоял он сам у резного стола, и перо было сжато в руке его, и чернила на пергаменте не высыхали во веки веков. И бежал он сквозь тысячу покоев, и тысяча дверей отворялись пред ним, но все они вели в ту же самую единую палату. И не было в доме сем двери, которая вывела бы его прочь, ибо каждая возвращала его туда, откуда тщетно пытался он бежать.

В пределе последнего успокоения умолкли шаги его, ибо бездна сомкнулась вокруг, и некуда было искать спасеня. Пес же покорно приник к стопам его, разделяя до конца участь господина, и ждал. И воззрел Предводитель на царя, и проступили на лике его черты семилетнего мальчика, давным-давно забытого венценосцем, — мальчика, согревающего в ладонях дрожащего птенца и не знающего еще оправданий. И молвил Предводитель единственное наречение: «Назови».

И раскрыл царь уста. Но вместо имени сорвался с губ привычный довод: «Так было нужно».

И воспрянул пес, яко дух нечестивый, и вниде в царя, и растворился в нем, яко дождевая капля в песках пустынных. И стерся царь с лица земли: не осталось ни имени его, ни праха, ни отсвета тени его на стене, а токмо пес, возвысившийся в пресыщении своем, вышел из палат царских и слился со сворою у ворот.

А егда забрезжил рассвет, воссел на троне оный, кто рядился в одежды владыки, и начал подписывать скрижали с повелениями, и были повеления те точь-в-точь как вчера, и никто из сынов человеческих не уразумел обмана. Ибо и прежде обитала в сем теле лишь печать закона, но не живая душа.

Поистине, ни сокровища Офира, ни копья стражи сокрушающие, ни кадильный дым молитв без любви не насытят пса. Ибо жаждет он не крови земной, а славословия и венцов тленных.

И не вошел Иезер в селение в ту нощь испытания, но остался на страже у дальних загонов, ибо пастырь истинный не покидает овец своих перед лицом рока и скончания веков, когда земля изрыгнет огни свои. И последней из всех пришла к нему Охота — подобно страннику, что исходит все дороги мира, дабы в конце времен отыскать того, к кому путь был долог и труден превыше прочих.

И прошествовала она сквозь стадо его, и повергся скот в оцепенение, подобное сну смертному, но никакое зло не коснулось ни единого агнца. И вскочили те, кто наречены Бдящим и Верным, яко стрелы, выпущенные из лука, бросившись навстречу неизбежному; и возвысил Иезер глас свой, прокричав: «Возвратитесь!» Но не услышали они призыва.

И приблизились они к первому из псов теней, и остановились в трепете безмолвном, и сошлись мордами своими вплотную, подобно псам, что на распутье дорог обнюхивают друг друга.

И снизошло прозрение на Иезера: узрел он, что верные стражи его признали в чужаках сродников своих. Ибо пастушьи псы и своры Охоты от единой крови сотворены, и единым путем идут те, что выслеживают утраченное и ведут скитальцев к свету.

И прилучилось: из толпы псов отделился единый, ничем не примечательный ни величиною своею, ни грозным нравом, но иссохший, со снегом замороженным на морде, и благоухание зимних высот исходило от хребта его. И отверзлись очи ума Иезерева, и припомнил он первенца зимних стуж по исходе за врата: носил он его у сердца своего, не разумея промысла, — малое, слепое, трепещущее дыханием жизнь. И мнил муж тот, будто то тяжесть скорби давит грудь его. А по летах возросло создание сие и обратилось в оковы на ногах его, затем — в бдение нощное без отрады, и на последок — в глас бури, что окликал его из затворов по имени. Мал был пес сей мерою своею, понеже и труд его свершался не ради гордыни, но сердцем: орошаемый слезами горьких ночей, он вкушал скудный хлеб скорби. Однако семнадцать лет неправды и пресмыкательства сотворили над ними суд свой.

И бросился бежать Иезер. И стелил под ноги свои снег ледяной, и билось сердце его в гортани подобно птице пленной, и камни острые рассекали плоть ног его, изливая кровь на белизну полей. И внимал он слухом своим стопам преследователя — шагам легким, мерным и не знающим спешки, ибо ведали те шаги неотвратимость исхода, зная, что падет беглец от усталости своей. И ночь, что должна была кануть в лету по закону круговорота, не уступала место дню, и вели ноги его именно туда, куда заклялся он не возвращаться на исходе семнадцати лет. И в беге сем воспомянул он сокрытое в тайниках душевных:

Во дни жестокой зимы, когда глад терзал пределы земные, приказал господин перегнать стадо через горный хребет на юг, ибо север изнемог от бесплодия, а овцы те были упованием и уделом тридцати домов. Шествовали они вдвоем: Иезер шел во главе стада, пролагая путь, а Авиуд шел позади, охраняя тыл. И обрушился буран лютый на теснине узкой, где тропа пролегает над пропастью краеугольным карнизом, и в страхе остановились овцы. И долетел до слуха Иезера голос, прозвучавший тонко, словно голос младенца. И замер он на месте. И обратил взор свой назад. И предстал пред ним выбор: позади него на карнизе стояло все стадо, за которое дал он ответ перед господином своим и перед всем собранием селения. А там, в слепой пелене снежной погибал брат его, быть может, уже преставившийся ко дню своему. И положил на чашу весов: тридцать родов и сто овец против единой человеческой души. И взвесил праведно, по мере суровой. И ждал столько, сколько вместили четыре вздоха. И продолжил путь свой во тьме.

И воззвал он к живущим в селении: «Затворились небеса метелью слепою, искал я гласа — и не обрел». И едвамолвенное слово сие изошло из уст его внове, родился щенок. Во мгле рассвета неистинного, часа предрассветного обмана, упал он на утесе узком. И пришел пес безмолвный, и припал к стопам его, и соприкоснулась морда его с коленями израненными. И чуялось дыхание плоти теплой посреди стужи.

И стал над ним предстатель на коне седом, словно вестник Судного часа. И повернулся всадник, и прозрел Иезер отражение души своей: черты семилетнего отрока, каким был он прежде, доколе змий не коснулся уст его и не познал он скверны лжи. Лик дитяти, орошающего слезами овцу заблудшую, подопревшую главу свою в предсмертной муке.

И произнес пес голосом Авиуда, проникающим в самые кости:

— Иезер.

Готова была излиться с языка Иезера ложь привычная, годами сокрытая, обкатанная водою бурных потоков: «Сумрак бурана объял пути мои, тщетно звал я впотьмах и не обрел следа». Но застрял камень лжи в горле его, ибо рассеялся мрак, и обнажилась нагота совести его перед лицом Вечности.

— ...ибо было время, когда ты отвратил лик свой, и помню я день оный. Зримый было свидетелем тому глаз мой: стоял ты неподвижно в течение четырех вдохов твоих, и вел я счет им в тишине сердца моего. Не молю ныне о пришествии твоем, ибо и в дни те минувшие не алкала душа моя сего. Лежал же я в немощи и стуже смертной, и едино было желание во мне: дабы ведал некто сущий, где повержен я на ложе скорби моей.

И обратил Иезер очи свои к очам пса, и не узрел там ожесточения, но то преисполненное благодати терпение, с коим поджидают тебя те, кто не предал любви своей. И промолвил он:

— Покинул я тебя в годину скорби. Внемлю я зову твоему, но побрел далее, понеже владыка земной повелел блюсти стадо свое, ты же был ближним сердцу моему; и омрачился разум мой, и взвесил я несоразмерное, отдав предпочтение преходящему.

И закрыл пес очи свои, и померкла земная память в глазах его, и сошла седина с власов его, и сделался он малою тварью, слепою и трепещущей, не более человеческой длани, и предался сну на лоне Иезера. И отверзлись источники слезных вод в человеке, и плакал он горько, как не плакал со дней юности своей, когда земля еще казалась обетованной.

И рече к нему Предводитель, возвысив глас свой, и звучал глас тот хором тысяч голосов, всех, кого помнил Иезер от дней рожденния своего — и живых, и усопших: «Поздно уразумел ты час остановки своей и преклонил колени на исходе путей. Восстань из праха».

И когда обратил Предводитель коня своего в путь, рассеялся сумрак, и в бледном рассветном свете узрел Иезер то, что мнилось ему грозным орудием брани. И не копье то было, пронзающее сердце, но пастырский посох с изогнутым краем, каким извлекают овцу из глубокой расселины. И узнал он дерево сего посоха, как узнает его лишь тот, кто сам исходил с ним пустыни, и пронзило его откровение: не для поражения и суда преследовали его судии, но дабы возвратить заблудшего в стадо.

И наступило утро, и минула ночь гнева, и не было более ловцов в полях, и лежал снег на путях нехоженых — чистый-пречистый, словно пергамент неисписанный, и ни одна тень не омрачала его белизны.

В селении же Нахаль стояли сыны человеческие на порогах жилищ своих — босые и смиренные, прижимая к груди своей щенков слепых, кои еще спали безмятежным сном. И проливали люди слезы горькие, ибо плоть их стала невесома и легка, подобно телу усопшего после многолетней и томительной немощи. И отверзлись уста их для глаголания того, о чем молчали они во дни ушедшие, сокрыв в тайниках сердец на протяжении десятков лет; и рекли они слова сии так, словно младенцы суть, впервые познающие дар речи.

А престарелая Нахама сидела на снежном ложе, озаренная светом нездешним, и уста ее улыбались. И согревала она в ладонях живой комочек — пса малого, излучавшего тепло хлеба, только что извлеченного из печи.

Но не обрели себя прочие. И стояли жилища их с распахнутыми дверями, и были жертвенники их холодны и пусты. Лишь зловещая тень лежала на порогах их, не поддаваясь ни морозу, ни весеннему теплу. А одеяние Ахимелеха, купца сребролюбивого, обнаружили на самом краю опушки лесной.

И сбереглись средь пепелищ остатки душ человеческих, что не покинули обители свои, но остались вкушать плоды трудов и вести беседы у порогов домов. И священнодействовал жрец под сводами капища по чину прежнему, и те же самые слова слетали с языка его в час утренний и вечерний, и ни единый из смертных не ощутил подвоха в размеренном течении дней. Только дети, оберегаемые благодатью невинности, чурались их присутствия и отступали во тьму углов; ибо зрят очи их то, к чему ослепли старейшины и отцы: что потух огонь в алтарях сердец, и лишь давнишняя привычка вершит молитву вместо человека.

Иезер поднялся на горный перевал в те часы, когда день забрезжил белым и студеным светом восходящего солнца. И было под каменным карнизом, в глубокой расселине, куда горные ветры намели сугробы снега, тленное ложе: кости отрочествующего мальчика, и ремень из сыромятной кожи, некогда искусно вырезанный рукою самого Иезера для младшего брата, и рука скелета, поверженная смертным часом, но все еще простертая в безмолвном молении к небесам. И совершил он погребение со слезами и молитвой, сложив над погребенным каменный холм во свидетельство памяти вечной. И разверзлись уста его, молчавшие в течение семнадцати долгих лет странствий и одиночества, и изрек он вслух имя ушедшего: «Авиуд». И в тот же миг утих неистовый ветер, что неустанно окликал его во мраке ночей, звякая ледяными крыльями в ущельях.

И пришел он под вечер в жилище свое, а под одеждой, у самого сердца, покоился крошечный щенок, погруженный в сладкий сон. И рек он жене своей: «Я предал его забвению». Зила же, не отводя взора от пламени очага, произнесла: «Ведомо мне то. Ожидала я гласа твоего». И в час сей вечерний Иезер удивился исцелению стопы своей, ибо понял, что семнадцать лет блуждал во тьме недуга.

С тех пор пес не прибавил в летах и не вкусил смерти; не рос он плотью своей, но пребывал в беспробудном сне, и токмо раз в круговращении года, в ту же самую страж ночную, теплая искра языка его касалась длани хозяина.


Рецензии