Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность.

Майские лета. 2-я глава

         
                Генезис.

         1986   В начале июля меня призвали в армию. У меня в июне день рождения, и мог бы войти осенью, но я сам попросился летом, сразу после сессии. Попал в ПВО…

         1987   «…нарушитель режима полётов… на запрос не отвечает… готовность номер два…» — послышалось по Громкой. — «…„Саксафон“, поднимите пару — посмотрите, кто там…»
Оперативный сначала было поднялся в кресле, но, услышав не свой позывной, плюхнулся назад.
         — Громов, номер дали цели!? — прокричал оперативный дежурный капитан Литвинов так, чтобы было слышно за планшетом.
         — Нет!
         — «Никак нет» надо отвечать, балбес.
         — Никак нет, товарищ капитан! — спешно поправился я. — Думаю, не присвоили ещё.    Наверное, опять долгоживущий метеообъект, как и ночью было. «Задрали» готовностями ночью по этим тварям.
         — Да что же это такое! — вспылил капитан. — Ты научись докладывать по форме, а думать буду я!
         — Есть, товарищ капитан, — я опять надел наушники.
         С завтрака пришёл мой младший планшетист ефрейтор Виноградский и поставил на стол Оперативному компот. Тот достал из офицерского планшета печенье.
         «…„Саксафон“ — готовность номер один, по нарушителю государственной границы… цель номер 8255… На запад, вторая…» — орала Громкая.
         Зашуршал эфир. Закипела работа.
         «Цель 8255 малоскоростная, низколетящая. Всем постам — готовность номер два!» — более чем спокойным голосом скомандовал в свой микрофон Оперативный. — Сокращайтесь поживее! Комполка в полк мимо КП едет! А вдруг и к нам нагрянет».
         Мимо протопали по железному настилу ребята из операторских кунгов, и наш старшина — прапорщик Гринчук — наконец с неохотой слез с командирского места и потопал к себе в кандейку.
         — Прикинь, оказывается, девятого мая у поляков самолёт со всеми пассажирами грохнулся, а мы только сейчас узнали. Ребята в столовке сказали, — сказал Виноградский, залезая за планшет, не снимая сапог (была у него такая привилегия. Потому что вынести запах его ног не мог никто).   
         — Ещё ПВО называется! А узнаём всё последними! — продолжал сокрушаться ефрейтор. — На обед пойдёшь?
         — Хватит болтать. Готовность.
         — Да что это за готовность, Литвинов даже не орёт, — ставя на приёмник тарелку с ещё горячей картошкой, продолжал бубнить Виноградский.
         — Орёт — не орёт, — сказал я, снимая наушники и протирая уставшие глаза. — А давай я твой картофан слопаю, а ты пока хватай «уши» и веди цель. 8255 обзывается.
         — Злой ты и не женственный, — в своей манере схохмил Виноградский, подтачивая жёлтый стеклограф. — Люди погибли, а ему хоть бы хны. «Готовность… Готовность…» — передразнил он меня. — Смотри вон, Литвинов компот с печеньем за обе щеки уплетает и что-то не парится, а тебе, как всегда, больше всех надо.
«„Орёл“, докладывает „Саксафон“: цель уходит на предельно малые… цель потеряна», — послышалось по Громкой.
         — Ну вот что я тебе говорил… — сказал Виноградский, садясь, так и не успев сделать ни одной чёрточки на карте планшета.
         У оперативного дежурного на столе зазвонил красный телефон. «Никак нет, товарищ полковник… Да, в нашу сторону… Но они потеряли… Видимо, метеозонд или ещё что…    Наверное, и готовность сейчас отменят… Так точно! Ждём!» — тараторил капитан, стоящий по стойке «смирно», стряхивая с мундира крошки от печенья. Понятно, что звонил командир части подполковник Дзагоев, а его все боялись, как огня. Литвинов выдохнул, осторожно положил трубку и опять плюхнулся в кресло.
         «Цель 8255 обнаружена!.. Высота 1200… скорость 85… Был визуальный контакт… Малая авиация… 15.05 передаю „Оркестру“», — надрывалась Громкая. «Оркестр» — это позывной полка уже в Московском округе ПВО. «Сейчас у нас первую объявят», — подумал я. И точно. «Оркестр», «Виктор», «Таблица», «Ангара»… — Готовность № 1…» — перечислив все полки Московского округа, объявила Громкая. И всё…
         Через пять минут на командном пункте было полно народу. Все офицеры штаба во главе с командиром и бойцы-срочники заняли все места, предусмотренные боевым штатным расписанием. Литвинов, стоя на вытяжку, докладывал обстановку…
         …Вскоре после несказанно разочаровавшего меня (да и не только меня) скандала всесоюзного масштаба, связанного с приземлением Матиаса Руста на Красной площади, наш полк поехал на корпусные стрельбы на полигон Сары-Шаган, что в Казахстане. Дорога предстояла неблизкая. Десять суток шёл воинский эшелон до места назначения.

         Это только во время войны приоритет отдаётся военным составам, а в мирное время без сбоев и точно по расписанию должны идти различные скорые, литерные, даже просто пассажирские и заявленные заранее товарняки. Участь воинского эшелона в мирное время грустна. Его постоянно загоняют в отстойники ждать, когда освободится путь, на станциях дают только свободный маневровый, заранее не резервируют. К составу до какой-нибудь стрелки могут «навялить» попутный груз из нескольких вагонов (справедливости ради, надо сказать, попутный груз всегда только военный или около того).
         И вот во время этого путешествия я как-то достаточно близко сошёлся с парторгом нашей части, особистом — майором Калёным, который располагался в нашем переполненном КП-шном плацкарте на нижней полке, прямо напротив меня. Причина такого неожиданного «духовного» сближения была проста: офицеры и прапорщики нашего эшелона на всю дорогу туда и на половину дороги обратно затарились несколькими ящиками «Пшеничной» и постоянно находились либо в приподнятом, либо в философском состоянии… Правда, правды ради, что с ними творилось, когда она всё же в один момент иссякла…
         Кстати, даже мне один раз от щедрот рюмочку налил.
В общем, мы вели с ним и долгие, и доверительные разговоры всю дорогу…
Однажды, когда почти все наши соседи по вагону были в карауле (да, и в эшелоне караул есть), мы продолжали вести нашу бесконечную беседу.
         — Как так получилось, что наша страна пропустила такую «оплеуху» от Запада? — задал как-то вопрос я.
         — Понимаешь, боец, — говорил хмельной майор, — я тебе скажу… но я тебе этого не говорил… — и офицер смачно икнул, одновременно приложив палец к губам.
         — Всё предельно ясно.
         — Система обороны Советского Союза отнюдь не «железная»…
         — Да что вы!
         — Ещё раз напоминаю, что я этого не говорил, — снова икнул Калёный.
         — Но главное даже не в этом…
         — А в чём же, простите, товарищ майор?
         — А главное в том, что у нас совершенно развалилась разведка и контрразведка. Без откровенного предательства, проникшего во все уровни нашего государства, такого просто случиться не могло. Естественно, что без «предательского обеспечения» на самом высоком уровне полёт Руста просто был бы невозможен. Его бы сбили в худшем случае ещё в небе над Эстонией. Однако Русту буквально дали зелёный свет на полёт до самого сердца нашей Родины.
         — Знаете, товарищ майор, я, конечно, не так информирован, как вы, но на самом деле тоже так думаю. Так, а почему же вы считаете, что разведка развалилась?
         — Смотрю, боец, что парень-то ты смышлёный, — подлил себе водки майор. — Да потому что старики-профи уходят, а молодёжь, такие, как ты, все окунулись в демократию и «плюрализьм» этот горбачёвский, а до страны никому и дела нет, — Калёный снова икнул. — «…главное нАчать, углУбить, сформИровать и прибылЯ пойдут…» Тьфу, блин!
         — Зря вы так о молодых. Знаете, вот, например, я… возможно, пошёл бы в КГБ служить, — брякнул я, скорее лишь чтобы успокоить нетипично расчувствовавшегося особиста.
         — Да ты ж мой родной! — почему-то несказанно обрадовался тот. — Вернёмся, обязательно поговорим об этом!
         — Забудете…
         — Ни в коем случае! У меня же разнарядка, и ты у меня уже второй будешь!
         — Главное, чтобы это был осознанный выбор, — вскочил с места и обнял меня за плечи майор, — ну и стечение обстоятельств, конечно, одновременно. Одобряю! Это интереснейшая, хотя и одна из самых опасных профессий. В любом государстве она считается элитной. Разведчик не вполне солдат. Солдаты идут туда, куда им велели, а разведчики выясняют, надо ли туда вообще идти…
         Через некоторое время Калёный завалился на бок, накрылся простынкой и громко захрапел. Я тоже лёг и долго смотрел на пустую верхнюю полку и, заложив руки за голову, размышлял о нашем с Калёным разговоре.
         «Вот зачем я брякнул о желании служить в госбезопасности… кто меня за язык тянул… а вдруг и правда не забудет… Наверное, я всё-таки скорее безудержный романтик… какое, блин, КГБ ещё!..» — думал я и вспоминал, одновременно злясь на себя.
         Конечно, моё детство, как и детство всей ребятни моего возраста, в основном проходило во дворе в неизменных играх в войну. Всем хотелось быть за наших, советских, и ни в коем случае не на стороне фашистов или каких-нибудь других врагов. Мы могли целыми днями и вечерами носиться, как угорелые, по нашему и соседним дворам. С энтузиазмом строили штабы наших вымышленных армий. Иногда у нас дело доходило до драки. Синяки и ссадины на коленках, кровь из носа — не слишком большая цена победы. Победа приносила настоящее счастье. В таких играх я всегда отстаивал для себя роль разведчика. Да и кинематограф того времени тоже оказал на меня очень сильное влияние, раззадоривая героические фантазии. И всё-таки я пытался быть объективным и рассуждать здраво, вспоминая всё негативное, что мог вспомнить об этой профессии, стараясь оградить себя от необдуманного шага:
         Во-первых, я не мог хорошо представить себе ситуацию, когда придётся подставлять и следить за хорошими людьми только потому, что они «по ту сторону баррикад».
         Во-вторых, служить в разведке, как я слышал, — это не только романтика, но и довольно гнусный вид деятельности. Здесь нужны определённые человеческие качества, а я не был уверен, что они у меня есть.
         И всё-таки мой возраст и воспалённое романтикой воображение (всего 19 лет) склоняли меня к опрометчивому выбору, хотя я и решил, что сам педалировать данный вопрос не буду, если      
         Калёный не вспомнит.

         А он ведь вспомнил. И не просто вспомнил.
         Вскоре после нашего возвращения с полигона меня вызвали к Калёному. У него в кабинете был ещё один офицер, которого я не знал, тоже в форме майора, только с синими полосками на погонах и таким же околышком на фуражке.
         На столе лежал чистый лист бумаги с ручкой.
         Разговор продолжался почти два часа…

         — Только ты обязательно вбей себе в голову, что после этого разговора и подписания бумаги обратной дороги уже не будет. Сказать: «Ой, извините, я передумал» — не получится. Ещё раз спрашиваю: это осознанное решение? — заканчивал беседу майор.
         — И я не смогу вдруг воспользоваться правом закончить сотрудничество, если что? А вот товарищ майор говорил, — я кивнул на Калёного, — что у меня оно есть… Или нет?.. Так реально оно есть?
         — Право-то есть, — гэбэшник укоризненно взглянул на Калёного. — Контора к своим относится бережно и с уважением. Никто не помешает тебе им воспользоваться, но и у нас, даже если ты им воспользуешься, остаётся право к тебе обратиться. Всегда. Всю твою жизнь!
         — Понял.
         — Ну вот, боец, тогда на тебе командировочное на подготовительные курсы, — капитан протянул мне уже заполненный бланк.
         — Служу Советскому Союзу! — лихо козырнул я.
         — Да а что у тебя по партийной линии?
         — Послезавтра комиссия должна быть…
         Не вдаваясь в подробности, вскоре я уже был кандидатом в члены КПСС, плюс нас с погодком-сослуживцем из нашей части (видимо, это он и был, первый) Толей Пиликиным временно командировали на месяц на подготовительные курсы в часть под Новосибирском и затем тоже обоих нас направили в Москву поступать в Высшую школу КГБ. Мы с Толей были просто в восторге от возможности поменять унылые солдатские будни на столичное приключение!
          Толя оказался спортивным, жилистым и одновременно хорошим и глубоким парнем, родом из Сахалина. Он был наследственным военным и сделал свой выбор весьма осознанно, так как всегда хотел посвятить себя именно этому роду деятельности. Мы с ним детально изучили, куда поступаем, плюс поспрашивали в новосибирской части у наставников.
           Родители, если бы знали, то, думаю, тоже были бы рады моему выбору. Высшая школа КГБ давала отличное образование. Можно сказать, «четыре в одном»: специальное, юридическое, языковое, среднее военное. Основу и сердцевину обучения там составляли именно юридические и специальные дисциплины. Общеюридические я начал осваивать ещё в ЛатГУ, да и спецдисциплины представляли собой то, что называется оперативно-розыскной деятельностью, которая тоже, в принципе, регламентируется теми же открытыми нормами права. Так что мне это было близко. Я даже помогал Толе готовиться по таким предметам, как обществознание и история, например, а он меня подтягивал по английскому (у него мама, как оказалось, учитель в школе).
         Перед отъездом Калёный нас ещё раз строго предупредил, что если пугают какие-либо…
Вышка отличалась от других вузов ещё и особыми условиями приёма.
Поступающим предстояло пройти собеседование с использованием полиграфа, медкомиссию; после успешного прохождения собеседования предстояла ещё и проверка физической подготовленности (нормативы, прямо скажем, не для слабаков), и только после этого всего уже предстоял ряд экзаменов…

         …Меня отсеяли ещё на собеседовании! И как!.. Офицером, проводившим его, были вытащены все самые постыдные факты моей только начинающейся ещё тогда биографии (даже то, что я и сам уже не мог вспомнить), положены на стол все негативные характеристики, начиная чуть ли не с детского сада, от многих таких людей, о которых я не вспомню даже под гипнозом. Но основную роль для отказа сыграла негативная закрытая характеристика моего командира роты из мореходки, всё того же кап-три Барера! Исходя из неё, мне нельзя было доверять вовсе! Я просто не мог поверить в это! Ведь именно он давал хвалебный отзыв обо мне при поступлении в ЛатГУ…
         — Ну, Толян, не поминай лихом, — говорил я Пиликину, собирая вещмешок в казарме Высшей школы, едва сдерживая слёзы и натужно улыбаясь. — Разведчика из меня не вышло, как говорится: «придётся переквалифицироваться в управдомы».
         — Ну ничего, брат! Зато как мы по столице погуляли…
         Мы крепко обнялись, похлопали друг друга по плечам, и я уехал назад к готовностям, боевым дежурствам, караулам, короче, ко всему тому, с чем связана срочная военная служба.
На удивление, майор Калёный не расстроился, не отчитал меня, а, напротив, по-отечески приобнял и загадочно сказал: «Ничего. Я думаю, что для тебя это только самое начало. Живи, как живёшь, заканчивай своё юридическое образование, а там…»
         После дембеля я вернулся в Ригу и приступил к учёбе, выбросив всю эту шпионскую блажь из головы.
         Догнало всё это меня, как всегда бывает в жизни, совершенно неожиданно, уже в Риге, и связано это было с моей компанией хиппарей…
         Наше общение с хиппарями резко прекратилось по моей инициативе после того, как нас почти со всеми моими приятелями привезли в «Угловой дом» (КГБ ЛССР), вежливо забрав из отделения милиции, куда мы попали после того как одного из нас задержали с немалым количеством кокаина. Именно тогда я наконец понял природу аристократической бледности моих лже-кумиров.
         Многих из хиппарей даже арестовали тогда. Меня, возможно, спасло только то, что я был нескрываемо сильно шокирован и удивлён кошмарным фактом, что доказывало мою невовлечённость, и поэтому меня сначала направили на беседу.

         Но главное то, что на стол при этой беседе со мной положили бумагу, о которой я давно и думать забыл, следующего содержания: «Я, Громов Май Валерьевич, даю добровольное согласие на сотрудничество с органами государственной безопасности. Обязуюсь добросовестно выполнять поставленные передо мной оперативные задачи, хранить в тайне факт сотрудничества, соблюдать правила конспирации, не разглашать сведения, ставшие мне известными в ходе работы».
        Офицер, опрашивавший этим меня, представившийся Айваром Имантовичем Берзиньшем, вышел из-за стола и сел на стул напротив.
         — И что же вы молчали? — спросил он.
         — Потому что даже и не предполагал, что они...
         — Понимаете, Май Валерьевич, после того как вы подписали этот документ, ваша жизнь изменилась, и надо, точнее, просто необходимо, «предполагать», как вы изволили выразиться. Тем более что вы являетесь кандидатом в члены партии… Это накладывает некоторую ответственность… Ведь именно предупреждение и профилактика, то есть недопущение реализации преступных намерений, и есть основа нашей работы.
          — Но вступал и подписывал я его ещё в армии, когда прямо оттуда пытался поступить в Высшую школу, а туда, как вам, видимо, известно, меня не взяли. А если честно, то просто прогнали взашей. Я и не думал даже, что эта бумага вообще сохранилась.
         — Считайте, что я этого не слышал, и не говорите так никому. А иначе получается, что вы давали согласие на сотрудничество и, главное, подали заявление в партию не от чистого сердца, а в каких-то других целях. Думаю, возможно, что это и было основной причиной недоверия и причиной отказа вам в допуске к сдаче экзаменов... Не любят у нас инициативников.
         — Понятно.
         — Да боюсь, что нет. Вот именно, что непонятно. Но я поясню: с момента подписания сего документа вы на службе уже, хоть и на внештатной. В штат призовут, когда будет нужно, — строго сказал офицер, после чего, мягко улыбнувшись, продолжил: — Живите, как живёте, развивайтесь в социуме и ждите… В любой момент, так сказать… И выход у вас, Май Валерьевич, сейчас только один — сотрудничать с государством в моём лице.
         — Есть! — вдруг выпалил я, вскочив со стула.
         — Теперь к делу… — мягким движением руки усадил меня обратно офицер. — Я слышал, что вы разводитесь?
         — Откуда!? — снова удивился я. — Я ещё и сам не решил!..
         — Не хотел до этого доходить, но вот… — офицер, изобразив на лице мину сожаления, высыпал из жёлто-казённого конверта на стол с десяток фотографий. — Простите, пожалуйста.
         Я бросил взгляд на снимки, и меня, как принято говорить в таких случаях, «прошиб холодный пот». На всех фотографиях была запечатлена моя обнажённая супруга в позах, не оставляющих сомнений, в окружении иногда сразу нескольких парней из нашей хипперской компании.
         Офицер, увидев мою реакцию, быстро сложил и убрал обратно в конверт все фото…
         — И мой вам добрый совет: уезжайте в Москву, к вашим замечательным родителям. Тут скоро может такое… А я продолжу наше замечательное общение, с Вашего позволения?
         Я робко кивнул.


Рецензии