Триптих Снег уйдёт. Президент

Глава 1. «Проект»

Офис находился на четырнадцатом этаже, и лифт туда не доезжал. Приходилось выходить на тринадцатом и идти пешком. Вверх. Джон-Василий поднимался не спеша, держа чемоданчик в левой руке, потому что правый замок сломался ещё в Урюпинске и крышка норовила открыться.
На лестнице было холодно. За окном — Вашингтон, февраль, снег, который здесь не умеют убирать. Джон-Василий посмотрел на него и подумал, что в Урюпинске такой снег чистили бы уже вчера. И лучше. Не той стороной лопаты, но лучше.
Дверь с табличкой «Стоун. Политические стратегии» была приоткрыта. Он потопал валенками на коврике, вошёл.
Внутри было тепло, тесно и очень чисто. Стены — пробковые, в карточках, в фотографиях, в красных нитях, натянутых между ними, как паутина. Стол — длинный, заваленный бумагами. Кофемашина в углу урчала, как сытый кот. За столом спиной ко входу стояла женщина в тёмном свитере и очках, что-то писала маркером на белой доске.
— Садитесь, — сказала она, не оборачиваясь. — Чай? — Можно. — Кофе? — Можно. — Коньяк? — Нет. С утра. — Правильно. — Она обернулась. — Я Мэгги Стоун. Вы, значит, и есть тот самый.
Она была не старая и не молодая. Такие лица не запоминаются, пока человек не заговорит, — а как только заговорит, забыть уже нельзя. Волосы коротко, с сединой. Взгляд — как у человека, который проверяет не вас, а содержимое вашего кармана.
Джон-Василий сел. Поставил чемоданчик на колени. Валенки под столом поставил аккуратно, вместе, носками к двери.
Мэгги села напротив. Открыла папку.
— Джон Смит. Он же Джон-Василий. Он же Василий Петрович. Он же... — она перевернула страницу, — ...никто, судя по всему, до сорока лет. — Так и есть. — В этом и проблема. — Она закрыла папку. — У нас принято проверять человека на пять лет назад. На десять. На пятнадцать. А у вас пятнадцати нет. Ни одного кредита. Ни одной фотографии. Ни одной странички в соцсетях. Даже медицинской карты нет. — Я не болел. — Все болеют, Джон. — Я не болел, — повторил он с той же интонацией, с какой говорил бы «я тракторист» или «я никто». Просто факт. Не гордость. Не поза.
Мэгги смотрела на него, наверное, секунд десять. Долгие десять секунд.
— Хотите знать, что мы ищем? — спросила она наконец. — Сказали, ничего сложного. Кивай и улыбайся. — Грубо, но точно. — Она откинулась в кресле. — Мы ищем человека, которого можно поставить. Понимаете, что это значит? — Значит, меня не жалко.
Она не ответила сразу. Взяла ручку. Покрутила. Положила.
— Вы понимаете, что я вам только что сказала, что вас собираются использовать? — Да. — Джон-Василий чуть наклонил голову. — А вы понимаете, что я пришёл именно за этим?
Мэгги впервые улыбнулась. Одной стороной рта. Так улыбаются, когда сюрприз оказался не неприятным.
— Ладно. — Она встала. — Кофе на самом деле хороший. Только не в этом офисе. Пойдёмте ко мне, тут за стенкой. Там тише.
Они вышли. Прошли мимо секретарши, которая не подняла головы. Свернули в коридор, потом в комнату поменьше, но теплее. Тут был диван, кресло, стопка книг на подоконнике и ещё один стол — этот почти пустой. Только лампа, блокнот и одна фотография в рамке. Стояла она как-то вбок, не по центру, будто её поставили и тут же забыли.
Джон-Василий сел. Чемоданчик — рядом, на пол. И пока Мэгги возилась с кофеваркой, его взгляд упал на фотографию. На ней две женщины стояли обнявшись, на фоне чего-то очень знакомого: покосившаяся вывеска, буква «С» чуть не свалилась, снег. Одна — Мэгги, года на двадцать моложе, с теми же очками, только другие волосы. Вторая — старуха в платке. С папиросой.
Он смотрел на фотографию, наверное, слишком долго, потому что Мэгги обернулась.
— Что? — спросила она. — Это кто? — он кивнул на вторую. — Где? — Она подошла, посмотрела. — А. Это старуха. — Я вижу, что старуха. Кто она? — Самый влиятельный человек, которого я когда-либо знала. — Мэгги поставила чашку перед ним. — И самый опасный. Не спрашивайте почему. Просто поверьте. — А вы... как с ней познакомились? — Давно. — Мэгги села напротив, помешала кофе. — Она меня научила одному. Только одному. «Ставь на того, кого никто не ставит. И если он тебя удивит — не удивляйся». — Она усмехнулась. — С тех пор не удивляюсь.
Джон-Василий взял чашку. Отпил. Кофе был правда хороший.
— Как её зовут? — спросил он. — Зина. — Мэгги пожала плечами. — Просто Зина. Бабушка Зина, если хотите. Только не говорите ей «бабушка». Она не любит.
Джон-Василий поставил чашку. Очень аккуратно. Так, чтобы не звякнула.
— Я её знаю, — сказал он. — Конечно знаете. Её все знают. Она держит табачную лавку. — Нет. — Он покачал головой. — Я её действительно знаю. Я у неё... — он чуть не сказал «работал», но остановился. — Я у неё был. В Урюпинске. — В Урюпинске? — Мэгги перестала улыбаться. — Откуда в Урюпинске?.. — Долго рассказывать.
Она смотрела на него очень внимательно. Взгляд был уже не оценивающий. Другой. Более осторожный.
— Хорошо, — сказала она. — Тогда расскажете. В следующий раз. Сейчас — работа.
Она положила перед ним папку.
— Здесь всё. Ваша программа. Ваши тезисы. Чего говорить, чего не говорить. Кому улыбаться, кому кивать. На первых порах я буду говорить за вас. Вы только повторять. Это умение простое. Говорите, как я, и всё будет хорошо.
Джон-Василий открыл папку. Пролистал несколько страниц. Прочёл одну. Другую. Закрыл.
— Тут написано не то, — сказал он спокойно. — Что значит — не то? — Вот здесь. — Он открыл страницу. — «Человек, которым можно гордиться». Это неправда. Я не такой. — Это лозунг, Джон. Он не обязан быть правдой. — А если я — сам? — Что? — Я хочу сказать. — Он поднял на неё глаза. — Просто про себя. Как есть. Что меня не жалко. Что я никто. И потому могу быть кем угодно. Это можно сказать? — Это можно написать на надгробии, а не на плакате. — Мэгги вздохнула. — Никто не выбирает человека, потому что его не жалко. Выбирают того, кто сильный, умный, свой. Понимаете?
Он кивнул. Медленно. Как человек, который понял, но не принял.
— Хорошо. Я подумаю, — сказал он.
Мэгги уставилась на него.
— Простите? — Я подумаю, как сказать это правильно. — Он закрыл папку. — Не «человек, которым можно гордиться». А «человек, которого не жалко». Так честнее.
Она хотела что-то сказать, но не сказала. Смотрела, как он встаёт, берёт чемоданчик, надевает что-то не то — пальто поверх ватника — и уходит.
У двери он обернулся.
— Мэгги. — Что? — А баба Зина... — он кивнул на фотографию. — Она правда самый влиятельный человек? — Правда. — А почему она не правит? — Потому что править — это скучно, — сказала Мэгги. — А она умеет только одно: ставить на тех, кого никто не ставит. И быть рядом, когда они выигрывают. — Она помолчала. — Или проигрывают. Она и тогда рядом.
Джон-Василий кивнул. Вышел. Дверь закрылась.
Мэгги посидела ещё минуты две. Смотрела на фотографию. Потом взяла телефон, набрала номер.
— Он пришёл, — сказала она в трубку. — Да. Тот самый. — Пауза. — Он меня не удивил. — Ещё пауза. — Ну хорошо. Чуть-чуть.
Положила трубку. Отпила кофе. Посмотрела на пустое кресло напротив.
— Господи, — сказала она. — Что ж мы делаем.
И вернулась к папке.

Глава 2. «Ставленник»

Первые три митинга прошли плохо.
На первом Джон-Василий забыл, что должен говорить. Вышел на сцену, посмотрел в зал — там сидели люди, много людей, все смотрели на него, — и сказал: «Здравствуйте. Я Василий. Я тут... на должность». Мэгги в наушнике застонала так, что услышали в аппаратной. Зал засмеялся. Не зло. Скорее тепло. Как смеются над человеком, который упал в сугроб и встаёт.
На втором он прочитал речь с бумажки. Всю. До конца. С выражением. Мэгги потом сказала: «Вы читали, как школьник стихотворение на ёлке. Только без ёлки». Он кивнул. Согласился.
На третьем он просто молчал. Минуту. Две. Зал начал перешёптываться. Мэгги в наушнике шипела: «Скажите хоть что-нибудь». Он сказал: «Простите. Я не умею. Я тракторист». И ушёл.
И — странное дело — именно после третьего митинга в интернете появилось первое видео. Кто-то снял на телефон. Тридцать секунд: человек в костюме не по размеру стоит на сцене, молчит, потом говорит «я тракторист» и уходит. За три дня — два миллиона просмотров.
Денис принёс распечатку комментариев. Мэгги читала, хмурясь.
— «Наконец-то живой человек». «Не врёт». «Мне бы такого начальника». «А он правда тракторист?» — Она подняла глаза. — Это не кампания. Это случайность. — Случайности и есть кампания, — сказал Денис. — Просто некоторые этого не понимают. — Не учи. — Не учу. Помогаю.
Джон-Василий сидел в углу, листал папку, которую Мэгги дала ему в первый день. Читал. Возвращался. Читал снова.
— Мэгги, — сказал он. — Вот здесь. «Мы построим будущее вместе». Это что значит? — Это значит, что мы хотим, чтобы люди думали, что мы построим будущее вместе. — А мы построим? — Мы постараемся. — А если не построим? — Тогда нас не выберут. — А если выберут? — Тогда нас не переизберут.
Он кивнул. Отложил папку. Взял лист. Взял ручку. Начал писать. Мэгги заглянула через плечо.
— Что это? — Моя строчка. Для речи. — Покажите.
Он показал. Она прочитала. Прочитала ещё раз. Посмотрела на Дениса. Денис посмотрел на неё. Пожал плечами: мол, а что я говорил.
Там было написано от руки, коряво, с помарками, как пишут люди, которые редко держат ручку:
«Меня не жалко. Поэтому я могу быть кем угодно. И я буду — вами».
— Это не лозунг, — сказала Мэгги. — Это... я не знаю, что это. — Это правда, — сказал Джон-Василий. — Это опасно. — Почему? — Потому что если вы скажете это — вас либо полюбят, либо возненавидят. Середины не будет. — А зачем середина? — Он посмотрел на неё. — Середина — это когда никого. А я хочу — кого-то.
Мэгги долго молчала. Потом сказала:
— Ладно. На следующем митинге. Но я снимаю с себя ответственность. — Хорошо. — И если это провал — вы платите за кофе. — Хорошо.
________________________________________
Четвёртый митинг был в Огайо. Зал — на три тысячи. Джон-Василий вышел. Посмотрел в зал. Достал из кармана листок. Развернул. Мэгги в наушнике: «Только не читайте. Скажите своими». Он кивнул. Убрал листок. Сказал:
— Меня не жалко.
Зал затих.
— Это не жалость. Это правда. Я никто. У меня нет ни прошлого, ни денег, ни связей. Есть только это. — Он обвёл рукой зал. — Вы. И то, что я могу для вас сделать.
Пауза.
— Я не обещаю будущее. Я не знаю, какое оно будет. Я обещаю только одно: я буду вами. Не «как вы». Вами. Потому что меня нет. Есть только вы. И если вы выберете меня — вы выберете себя.
Он замолчал. Посмотрел в зал. И добавил, тихо, почти неслышно, но микрофон поймал:
— Вот и всё. Спасибо.
Зал взорвался. Мэгги в аппаратной медленно сняла наушники. Денис улыбнулся в кулак — тот самый, знакомый, из «Разведки». Мэгги посмотрела на него.
— Это ты его научил? — Нет. — Денис покачал головой. — Это он сам. Я только... подсказал, где взять листок. — То есть? — То есть листок был мой. Строчка — его. Я только показал, где её написать.
Мэгги долго смотрела на него. Потом сказала:
— Когда-нибудь ты соврёшь кому-то не тому. И тебе это выйдет боком. — Я знаю, — сказал Денис. — Но пока — работает.
________________________________________
После митинга — гримёрка. Маленькая, тесная, с зеркалом в лампочках, которые наполовину перегорели. Джон-Василий сидел, сняв пиджак, и расстёгивал воротник, который душил его весь вечер. Мэгги вносила правки в речь на завтра. Денис куда-то вышел.
На столе лежала записка.
Небольшая, на клочке бумаги, вырванном из блокнота. Почерк — крупный, неровный, как пишут люди, которые много пишут от руки и мало заботятся о красоте. Он узнал бы этот почерк где угодно.
«Трактористу. Будь собой. Баба Зина».
Он взял записку. Прочитал. Прочитал ещё раз. Посмотрел на Мэгги.
— Ты? — спросил он. — Что я? — Записка. Ты положила? — Какую записку? — Она подошла. Посмотрела. Побледнела. — Нет. Не я. — Денис? — Денис курит на улице. И он не пишет от руки. Он вообще не пишет от руки. Говорит, «это прошлый век».
Джон-Василий сложил записку. Аккуратно. Пополам. Потом ещё раз. Убрал в нагрудный карман — тот, что ближе к сердцу. И ничего не сказал.
Мэгги смотрела на него.
— Ты знаешь, кто это? — спросила она. — Знаю. — И кто? — Не скажу. — Это та старуха с фотографии? — Не скажу. — Джон. — Она впервые назвала его по имени. Без «Смит», без «Василий». Просто «Джон». — Если она в кампании — я должна знать. — Она не в кампании. — Он посмотрел на неё. — Она вне кампании. Она вообще вне всего. Она просто... — он поискал слово, — ...смотрит.
Мэгги помолчала. Потом сказала:
— Я её знаю двадцать лет. И до сих пор не понимаю, как она это делает. — Как что? — Всё. — Мэгги пожала плечами. — Она никогда не участвует. Никогда не даёт указаний. Она просто... стоит за прилавком. И всё идёт как надо. И никто не понимает почему. — Я понимаю, — сказал Джон-Василий. — И почему? — Потому что она знает, чего хочет человек. Раньше самого человека. — Он помолчал. — Вот и всё. Она просто знает.
Мэгги села. Не в кресло. На подлокотник. Устало.
— Ладно, — сказала она. — Оставим. Но если она что-то сделает — я хочу знать. — Узнаешь, — сказал он. — Только не от меня.
Шумно вернулся Денис — с улицы, с морозным паром от дыхания, с сигаретой в руке. Оглядел обоих.
— Что? Я что-то пропустил? — Ничего, — сказала Мэгги. — Всё как обычно. Работаем.
Денис хотел что-то сказать, но передумал. Посмотрел на Джона-Василия. На его нагрудный карман, где что-то лежало, сложенное вчетверо. И — на секунду — улыбнулся. Той самой улыбкой. Которая ничего не говорит и говорит всё.
— Ну хорошо, — сказал он. — Тогда завтра. Завтра будет интересно.
— Что завтра? — спросила Мэгги.
Денис сел. Открыл ноутбук.
— Завтра будет первый звонок. От тех, кто не звонил.
— От кого?
Он поднял глаза.
— От тех, кто до этого не считал его человеком. А теперь — считает.
Мэгги посмотрела на него. Потом на Джона-Василия. Потом снова на Дениса.
— Откуда ты знаешь?
Денис улыбнулся. Снова.
— Я всегда знаю, — сказал он. — Меня баба Зина учила.
В комнате стало очень тихо.
Джон-Василий встал. Надел пальто. Взял чемоданчик.
— Ладно, — сказал он. — Завтра. А сегодня — спать. У меня завтра... — он посмотрел на Мэгги, — ...что?
— Интервью. В десять. — Хорошо. — Он дошёл до двери. Обернулся. — Денис. — Да? — Ты правда не знаешь, откуда записка? — Не знаю. — Денис посмотрел на него прямо. Без улыбки. — Но я рад, что она есть.
Джон-Василий кивнул. Вышел.
________________________________________
На улице шёл снег. Тот самый, февральский, который здесь не умеют убирать. Он стоял на крыльце, смотрел на него, и в нагрудном кармане у него лежала записка, сложенная вчетверо, и он не знал, что с этим делать.
Потом достал её. Развернул. Прочитал ещё раз.
Хмыкнул.
— Ну, баба Зина, — сказал он тихо. — Ты, конечно, вне всего. А я — Президент. Получается, я теперь ниже тебя.
Сложил записку. Убрал. Пошёл к машине.

Глава 3. «Система»

Кабинет сенатора Хейла был из тех, где всё кричит о времени и ничего — о человеке.
Дубовые панели. Портрет маслом — чей-то предок, судя по выражению лица, сенатор. Кресла такие глубокие, что в них можно утонуть и не выплыть. На столе — пепельница из тёмного стекла, графин с коньяком, коробка сигар. На стене, слева от окна, — ряд фотографий. Все в рамках. Все парадные.
Джон-Василий вошёл. Пальто снял в приёмной, но пиджак под ним был тот самый — не по размеру, чуть великоват в плечах, чуть длинноват в рукавах. Сенатор Хейл поднялся навстречу. Высокий, седой, с тем загаром, который зимой бывает только у людей, которые зимой бывают не здесь.
— Джон! — сказал он так, будто они были знакомы двадцать лет. — Проходите, проходите. Садитесь. Коньяк?
— Можно. — Армянский. — Хейл плеснул в две рюмки. — Настоящий. Не то что в магазинах.
Джон-Василий взял рюмку. Не пил. Держал.
Хейл сел напротив. Поставил свою рюмку. Посмотрел на гостя долгим, добрым, отцовским взглядом. Так смотрят на человека, которому сейчас будут объяснять, как устроен мир.
— Джон. Можно я вас так буду называть? — Можно. — Джон. Я слышал вашу речь. В Огайо. — Он покачал головой. — Сильно. Правда сильно. Я сорок лет в политике, и я вам скажу: так не говорят. Так не умеют. Вы — либо гений, либо сумасшедший. И я пока не решил, что хуже.
— Спасибо, — сказал Джон-Василий. Ровно. Без иронии. — Это не комплимент. — Я понял.
Хейл усмехнулся. Отпил. Поставил рюмку.
— Ладно. Скажу прямо. — Он наклонился вперёд. — Есть система. Вы в неё вошли. Не потому, что вы хороший. Потому что мы вас впустили. Есть люди, которые двадцать лет платят взносы, ходят на ужины, женятся правильно, разводятся правильно. И они ждут своей очереди. А вы пришли — с улицы, в валенках — и прыгнули через головы. Понимаете, о чём я?
— Понимаю. — И? — И что?
Хейл помолчал. Посмотрел на него внимательнее.
— И то, что в системе есть правила. Гость может войти. Гость может даже сесть за стол. Но остаться — не может. Гость всегда остаётся гостем. Иначе система перестаёт быть системой.
— А если гость не хочет быть гостем? — Тогда он перестаёт быть гостем. — Хейл развёл руками. — Но система от этого не перестаёт быть системой. Просто у неё появляется враг. А врагов система не любит.
Джон-Василий кивнул. Медленно. Как человек, который слушает и запоминает. Потом отпил коньяк. Один глоток. Поставил рюмку.
— Можно вопрос? — сказал он. — Конечно. — Вы вот говорите — система. А кто в ней главный? — Главный? — Хейл улыбнулся. — В системе нет главного. Есть те, кто держит. И те, кого держат. Я держу. Вы — пока держитесь. — А если я не хочу держаться? Если я хочу держать? — Тогда я вам сочувствую. — Хейл снова отпил. — Держать — это не про власть. Держать — это про ответственность. Про то, что ты не можешь просто так взять и уйти. У тебя есть люди. У тебя есть обязательства. У тебя есть... — он поискал слово, — ...прошлое.
— У меня нет прошлого, — сказал Джон-Василий. — Вот именно. — Хейл посмотрел на него. — Поэтому вы и не можете держать. Вам нечем держаться. Вы — пустой. А пустые не держат. Пустых держат.
Он замолчал. Смотрел на гостя. Ждал реакции. Джон-Василий не реагировал. Просто сидел. Смотрел в ответ. Ровно. Спокойно.
Потом сказал:
— А если я не пустой?
Хейл не ответил сразу. Взял рюмку. Покрутил её в пальцах. Поставил.
— Тогда, — сказал он тихо, — вы покойник. — И улыбнулся. — Шучу. Но не совсем.
Он встал. Прошёлся по кабинету. Остановился у окна. Постоял. Обернулся.
— Джон. Я вам дам один совет. Бесплатно. — Он поднял палец. — Не пытайтесь быть кем-то. Будьте тем, кем вас поставили. Это не унижение. Это мудрость. Все великие президенты были чьими-то. Вашингтон был чьим-то. Линкольн был чьим-то. Просто мы не помним, чьими. Потому что они хорошо играли свою роль.
— А кто был вашим? — спросил Джон-Василий.
Хейл замер. На секунду. На очень короткую секунду, которую заметил бы не каждый. Но Джон-Василий заметил.
— У меня не было, — сказал Хейл. — Я сам себя поставил. Поэтому я до сих пор здесь. А те, кто был чьим-то, — ушли. Или их ушли.
Он вернулся к столу. Сел. Взял сигару. Отрезал кончик. Не закурил.
— Ладно. Хватит философии. — Он посмотрел на гостя. — Я вас пригласил не для этого. Я хотел посмотреть на человека, о котором все говорят. Посмотрел. Теперь я знаю.
— Что знаете? — Что вы не игрок. — Хейл отложил сигару. — Игрок бы давно уже торговался. Предлагал, просил, угрожал. А вы сидите и молчите. Значит, вы либо святой, либо дурак. А святых в политике не бывает.
— А дураки? — Дураки бывают. Но недолго.
Джон-Василий поставил рюмку. Встал. Поправил пиджак — тот самый, не по размеру.
— Спасибо за коньяк, — сказал он. — И за совет. Я подумаю. — Подумайте, — сказал Хейл. — Только недолго. У вас мало времени.
Он проводил гостя до двери. Пожал руку. Крепко, по-мужски, чуть дольше, чем нужно.
— Джон. — Да? — Вы мне нравитесь. — Хейл улыбнулся. — Правда. Поэтому я вам скажу ещё одну вещь. Бесплатно, второй раз за вечер. — Он наклонился ближе. — Тот, кто вас поставил, — он не из системы. И он не вне системы. Он — над ней. И если вы думаете, что он вас ведёт к победе, — вы ошибаетесь. Он вас ведёт к себе. Куда именно — я не знаю. Но я знаю, что он придёт за вами. И когда придёт — вы уже не сможете сказать «нет». Потому что вы уже будете не вы.
Джон-Василий смотрел на него. Долго. Потом сказал:
— Вы её знаете.
Хейл отшатнулся. На полшага. Чуть-чуть. Но отшатнулся.
— Кого? — спросил он. Слишком быстро. — Вы знаете, о ком я. — Я не понимаю, о чём вы. — Понимаете.
Пауза. Хейл смотрел на него. И вдруг улыбнулся. Совсем другой улыбкой. Не отцовской. Не сенаторской. Человеческой. Усталой.
— Идите, — сказал он. — Вам пора. — Хорошо.
Джон-Василий вышел. Дверь закрылась.
Хейл постоял ещё секунду. Потом вернулся к столу. Налил себе коньяку. Полную рюмку. Выпил. Зажмурился.
Подошёл к стене с фотографиями. Постоял. Потом снял одну — ту, что висела слева от окна, чуть в тени, чуть в стороне от других. На ней было четверо. Трое мужчин в костюмах. Одна женщина в платке, с папиросой. Молодая. Лет двадцати. Стоит чуть впереди, чуть сбоку — как человек, который не позирует, а просто оказался в кадре.
Хейл смотрел на неё долго. Потом перевернул фотографию. На обороте, карандашом, было написано:
«Лэнгли. 1962. Себе не врать».
Он поставил фотографию обратно. Не так, как было — чуть ближе к центру. Чтобы видно было.
Потом сел. Налил ещё. И сказал в пустоту:
— Ну что, Зина. Ты всё-таки его нашла. — Он выпил. — И что теперь?
В окне шёл снег. Тот самый, февральский. Вашингтонский.

Глава 4. «Дебаты»

Студия была холодной.
Так всегда бывает в студиях: свет — горячий, воздух — ледяной, потому что кондиционеры гоняют его так, чтобы не перегрелось оборудование. Джон-Василий сидел в гримёрке в кресле, а вокруг него суетились люди с кистями и пудрой. Он не любил, когда к лицу прикасаются. Но терпел.
Мэгги стояла рядом. В руках — папка. На папке — распечатка. На распечатке — вопросы и ответы. Ответов было двенадцать. Вопросов — сорок.
— Значит, так, — говорила она. — Первый вопрос — про экономику. Отвечаете: «Мы работаем над этим». Второй — про границы. «Мы работаем над этим». Третий — про здравоохранение. «Мы работаем над этим». Понял? — Понял. — Что ты понял? — Что я работаю над этим. — Хорошо. — Она перевернула страницу. — Дальше. Вопрос про твоё прошлое. Отвечаешь: «Моя жизнь — это моя жизнь. Я не обязан её объяснять». Понял? — Понял. — Скажи. — Моя жизнь — это моя жизнь. Я не обязан её объяснять. — Хорошо. — Мэгги. — Что? — А если спросят, где я был до сорока? — Скажешь: «Работал». — А если спросят, где? — Скажешь: «Везде». — А если спросят, где именно? — Скажешь: «Везде, где нужен был труд». — А если... — Джон. — Мэгги закрыла папку. — Хватит. Я тебе дала двенадцать ответов. Их достаточно. Просто запомни и повторяй.
Джон-Василий кивнул. Посмотрел на папку. Потом на свои руки. Потом на дверь, за которой — сцена. И там — Хейл. И там — зал. И там — камеры. И там — миллионы людей, которые смотрят.
— Мэгги. — Что. — Я всё забыл. — Что именно? — Всё. Двенадцать ответов. Сорок вопросов. Всё забыл.
Мэгги посмотрела на него. Вздохнула. Села рядом. Впервые за всё время — рядом. Не напротив.
— Хорошо, — сказала она. — Забудь. Совсем. Не помни ничего. Просто... — она поискала слово, — ...говори как есть. Как в Огайо. Помнишь Огайо? — Помню. — Вот так и говори. Только без бумажки.
Джон-Василий помолчал. Потом сказал:
— А если я скажу не то? — Тогда я тебя убью. — Это шутка? — Наполовину.
Он улыбнулся. Впервые за вечер. Она тоже. Чуть-чуть.
________________________________________
Дебаты шли в прямом эфире. Ведущий — улыбчивый, с идеальной причёской. Зал — человек двести. Все в костюмах. Все с блокнотами. Все знают, зачем они здесь.
Хейл сидел слева. Спокойный, уверенный, как человек, который знает, что победит. Джон-Василий — справа. В том же костюме не по размеру. Воротник душил. Он то и дело проводил пальцем под ним, и это было видно на камере.
Ведущий задал первый вопрос. Про экономику.
Хейл ответил. Складно. Умно. С цифрами. Зал закивал.
Джон-Василий сказал:
— Мы работаем над этим.
Зал затих. Кто-то хихикнул. Мэгги в аппаратной закрыла лицо руками.
Ведущий задал второй вопрос. Про границы.
Хейл ответил. Ещё более складно. Ещё более умно. Стал чуть выше. Чуть старше. Чуть государственнее.
Джон-Василий сказал:
— Мы работаем над этим.
В зале — уже не хихиканье. Уже тишина. Нехорошая.
Ведущий задал третий вопрос. Про здравоохранение.
Хейл ответил. Блестяще. Зал зааплодировал. Мэгги в аппаратной открыла лицо. Посмотрела на экран. Потом на Дениса. Денис сидел, не двигаясь, и смотрел не на экран, а на дверь в зал.
Мэгги проследила за его взглядом. Там, в третьем ряду, у самого прохода, сидела старуха в платке. С папиросой. Среди людей в костюмах. Не двигалась. Не кашляла. Не снимала платок. Просто сидела и смотрела.
— Денис, — прошептала Мэгги. — Это кто? — Не знаю, — сказал Денис. — Не имею чести. — Ты врёшь. — Я всегда вру. Ты же знаешь.
Ведущий задал четвёртый вопрос. Про прошлое. Джона-Василия.
— Господин Смит. Вы появились в публичном поле полтора года назад. О вас нет никакой информации. Кто вы? Где вы были? И почему мы должны вам доверять?
Зал затих. Камеры — в лицо. Мэгги в аппаратной зажмурилась. Денис смотрел на старуху в третьем ряду.
Джон-Василий молчал.
Не потому, что забыл. Он помнил. Помнил: «Моя жизнь — это моя жизнь. Я не обязан её объяснять». Двенадцать ответов. Он их не забыл. Просто не хотел.
Он смотрел в зал. И вдруг — в третьем ряду, у прохода — увидел платок. Знакомый. С папиросой. Не двигается. Не кашляет. Смотрит.
И он сказал:
— Я тракторист.
Ведущий растерялся.
— Простите? — Тракторист. — Джон-Василий сел ровнее. — Я работал на тракторе. В Урюпинске. Чистил снег. Зимой — каждый день. С утра. Иногда ночью, если метель.
Зал молчал.
— А лопату брал не той стороной. — Он пожал плечами. — Так удобнее. Хотя все говорили — неправильно. А я чистил. И снег уходил. — Он посмотрел на Хейла. — Вот и всё. Вот моё прошлое. Вот кто я.
Хейл приподнял бровь. Хотел что-то сказать. Не сказал.
— Но, — Джон-Василий поднял палец, — это не важно. Кем я был. Важно, кем я буду. А я буду вами. Не «как вы». Вами. Потому что меня нет. Есть только вы. И если вы выберете меня — вы выберете себя. — Он помолчал. — А если не выберете — вы не выберете себя. И это будет честно. И это тоже будет ваше право.
Он замолчал. Ведущий открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Хейла.
Хейл наклонился к микрофону. Сказал:
— Знаете, господин Смит. Я сорок лет в политике. И я вам скажу: я впервые слышу, чтобы человек отвечал на вопрос «кто вы» словом «тракторист». — Он усмехнулся. — Но я вам скажу ещё одну вещь. Мне это нравится больше, чем все мои сорок лет ответов.
Зал взорвался.
Мэгги в аппаратной медленно сняла наушники. Посмотрела на экран. Потом на Дениса.
— Что это было? — спросила она. — Это было «как в Огайо», — сказал Денис. — Только лучше. Потому что в Огайо были мы. А здесь — она. — Кто — она? — Не важно. — Денис посмотрел на экран. — Важно, что он её увидел. И сказал правду. Потому что врать при ней не получается.
________________________________________
После эфира Джон-Василий вышел в зал. Искал глазами. Третий ряд. У прохода. Кресло было пустым.
Он подошёл. Сел на корточки рядом. На сиденье — папироса. Свежая. Ещё дымится. А рядом — записка. Опять на клочке блокнота. Опять крупно, неровно.
«Трактористу. Не той стороной — это правильно. Баба Зина».
Он взял папиросу. Поднёс к лицу. Понюхал. Потом взял записку. Сложил. Убрал в тот же карман. Встал.
Мэгги подошла сзади.
— Ну? — спросила она. — Ушла, — сказал он. — Кто она? — Не скажу.
Мэгги покачала головой. Потом сказала:
— Ладно. Пойдём. Завтра будет ад.
— Почему? — Потому что ты выиграл дебаты. — Она посмотрела на него. — И теперь все будут спрашивать, кто ты. По-настоящему. И я не знаю, что им сказать.
— Скажи правду. — Какую? — Что я тракторист.
Мэгги засмеялась. Впервые за всё время — по-настоящему. Громко.
— Господи, — сказала она. — И это будет Президент.
Джон-Василий посмотрел на неё. Улыбнулся. И сказал:
— Не той стороной лопаты. Но снег уйдёт.

Глава 5. «Кабинет»

Овальный кабинет оказался меньше, чем в кино.
Джон-Василий вошёл и остановился в дверях. Осмотрелся. Стол — большой, но не такой большой, как представлялось. Кресло — высокое, но не трон. Окна — в сад, снег, голые деревья. Ковёр — с печатью, а не с орлом. Ковёр ему понравился больше всего: старый, вытертый у стола, с двумя пятнами в углу, которые явно пытались вывести, но не смогли.
Он подошёл к столу. Положил руку на поверхности. Постоял. Потом обошёл. Сел. Кресло скрипнуло.
— Ну, — сказал он вслух. — Я тут.
В кабинете никого не было. Он сказал это просто чтобы услышать свой голос.
Достал из кармана папиросу. Ту самую, с кресла в студии. Повертел в пальцах. Поднёс к носу. Понюхал. Не закурил. Просто вертел.
Вообще-то он не курил. Никогда. В Урюпинске — не курил. В Лэнгли — не курил. На дебатах — не курил. Но папиросу держал. Потому что она была — от неё. А держать что-то от неё — уже было достаточно.
Дверь открылась. Вошёл Денис. С папкой. В костюме, который был ему велик ровно настолько, насколько Джону-Василию был велик его собственный. Только у Дениса это выглядело как выбор. У Джона-Василия — как неизбежность.
— Поздравляю, господин Президент.
Джон-Василий посмотрел на него. Потом на папиросу. Убрал в карман.
— Не называй меня так. — Как? — Господин Президент. Как будто я — должность. А я — человек. — Хорошо. — Денис сел напротив. Без приглашения. — Тогда как? — Просто Джон. Или Василий. Или никак. Я привык к «никак». — Ладно. — Денис положил папку на стол. — Тогда, Джон. Вот. Это первое. На подпись.
Джон-Василий открыл папку. Пролистал. Первая страница — список. Фамилии. Должности. Пометки напротив: «убрать», «переназначить», «попросить», «оставить». Второй список — покороче. Третий — ещё короче.
— Это что? — спросил он. — Это люди. — Денис пожал плечами. — Одни уходят. Другие приходят. Так всегда. Первый день — самое время. — Кто решил, что эти — уходят? — Система. — Какая система? — Та, которая была до тебя. И будет после. — Денис сказал это спокойно. Без вызова. Как факт погоды. — Ты не первый президент. И не последний. У каждого — свой список. Твой — вот он. Я его подготовил.
Джон-Василий закрыл папку. Положил ладонь сверху. Посмотрел на Дениса.
— А баба Зина знает?
Денис на секунду замер. Только на секунду. Потом сказал:
— Баба Зина всегда знает.
— Тогда почему список от тебя, а не от неё?
Тишина. Долгая. Денис открыл рот. Закрыл. Открыл снова.
— Потому что... — начал он. И остановился.
Джон-Василий смотрел на него. Не зло. Не строго. Просто смотрел.
— Потому что она мне его дала? — сказал Денис наконец. — Нет. Не дала. — Он провёл рукой по волосам. — Она сказала: «Первое, что ему принесут, — будет список. Не важно, от кого. Важно, что он с ним сделает». И я... — он усмехнулся. — Я решил, что это будет мой список. Я его составил. Сам. Три ночи не спал. А она... она даже не посмотрела. — Почему? — Не знаю. — Денис пожал плечами. — Может, ждала, что я ошибусь. Может, ждала, что не ошибусь. С ней никогда не понятно.
Джон-Василий кивнул. Медленно. Взял папку. Открыл. Закрыл.
— Я подумаю, — сказал он. — Над чем? — Над списком. — Хорошо. — Денис встал. — Только недолго. Первый день — это первый день. Завтра будет второй. И там будут другие. И они тоже принесут списки. — Пусть приносят. — Джон-Василий откинулся в кресле. — Я буду смотреть.
Денис кивнул. Пошёл к двери. У порога обернулся.
— Джон. — Что? — Ты правда думаешь, что она — за тебя? — Я думаю, что она — за то, чтобы я был собой. — Джон-Василий посмотрел на него. — Это не то же самое, что «за меня». И не то же самое, что «против меня». Это — третье. — Какое? — Не знаю. — Он пожал плечами. — Но она держит папиросы. А я — держу папиросу. Пока — так.
Денис усмехнулся. Вышел.
________________________________________
Джон-Василий остался один. Посидел. Потом встал. Обошёл кабинет. Посмотрел на карту на стене. На портрет предыдущего президента. На часы. На чашку с остывшим кофе.
У окна — длинная тяжёлая портьера. Тёмно-синяя. С кистями. Он подошёл к ней. Взялся за край. Отвёл в сторону.
За портьерой стоял человек.
Невысокий, крепкий, в телогрейке и валенках, с лопатой. Лопата была зажата в руках не той стороной — лезвием к себе, черенком наружу. Человек улыбался. Широко, во все свои морщины.
— Здрасьте, Василь Петрович.
Джон-Василий смотрел на него. Секунду. Две. Потом сказал:
— Дядя Гриша.
— Он самый. — Гриша переложил лопату из одной руки в другую. — Я тут это. Подчистить зашёл. — За портьерой? — А чего зря светить-то? Я человек скромный. — Ты тут давно? — Да с утра. — Гриша огляделся. — Хоромы, конечно. Не то что Урюпинск. Но... — он покачал головой, — портьеры хорошие. Плотные. За такой поспишь — не найдут.
Джон-Василий отпустил портьеру. Она упала на место. Гриша исчез. Потом портьера опять отлетела — Гриша вышел сам. Поставил лопату к стене. Угол — правильный, не той стороной.
— Ладно, — сказал он. — Не буду мешать. Я это... на минуту. Увидеть тебя. Один раз. Настоящего.
— Настоящего? — Ну. В кресле. — Гриша кивнул на стол. — Сидит. Взрослый. — Он помолчал. — Чудно.
Джон-Василий подошёл к нему. Встал рядом. Они были почти одного роста. Гриша — чуть ниже. Но шире.
— Гриша. — А? — Ты знаешь, кто она? — Кто? — Баба Зина. — Знаю. — Гриша смотрел прямо. — И ты знаешь. Просто не говоришь.
Пауза.
— А кто она? — спросил Джон-Василий.
Гриша не ответил. Посмотрел на него. Потом на папиросу в его кармане. Потом снова на него.
— Ты не спрашивай, — сказал он. — Ты просто делай. Она за этим тебя и держит. Не за тем, чтобы ты спрашивал. А за тем, чтобы ты делал. — Что делать? — Снег чистить. — Гриша взял лопату. — Только теперь это не снег. Это люди. И чистить их надо не той стороной. Как ты умеешь. Как я тебя учил.
Он пошёл к двери. У порога обернулся. Показал лопату.
— И не бросай это. Понял? — Он ткнул черенком в сторону Джона-Василия. — Не бросай, Василь Петрович. Пока держишь — ты есть. Бросишь — тебя нет. Так и живём.
И вышел. Дверь за ним закрылась беззвучно. Как будто её и не было.
Джон-Василий постоял. Посмотрел на портьеру. Потом на папиросу. Потом на папку со списком. Потом — в окно. Шёл снег.
Он сел за стол. Взял ручку. Открыл папку. И — не подписал. Просто прочитал. Всю. До последней страницы. До последней фамилии.
Потом закрыл. Положил ручку. Сказал в пустоту:
— Ладно. Подумаю.
И — впервые за всё время — закурил.
Одну папиросу. Ту самую. От неё.

Глава 6. «Лопата»

В саду было тихо.
Так тихо, как бывает только в большом городе после снегопада: машины далеко, люди далеко, и всё, что осталось, — это скрип снега под ногами и тёплый жёлтый свет из окон за спиной.
Джон-Василий вышел в пальто поверх пиджака. Без шапки. Без охраны — он отпустил её у двери, сказал «я на пять минут», и охрана не посмела возразить. В руке — папироса. Потухшая. Он её не докурил в кабинете. Просто держал.
У яблони, в дальнем углу сада, кто-то чистил снег.
Джон-Василий остановился. Присмотрелся. Потом пошёл туда. По скрипу. По силуэту. По тому, как человек двигался — не спеша, широко, всей спиной.
— Гриша.
Тот обернулся. Улыбнулся. Лопата — в руках, не той стороной. Конечно.
— А, Василь Петрович. — Он воткнул лопату в снег. — Вышел подышать? — Вышел тебя найти. — Меня-то зачем? — Гриша вытер рукавом нос. — Я тут это. Работаю. — В саду Белого дома? — А что? — Гриша обвёл рукой яблони. — Сад как сад. Снег как снег. Работа как работа. Всё то же самое. Только яблоки не наши. — А чьи? — Американские. — Гриша усмехнулся. — Кислые.
Джон-Василий подошёл. Встал рядом. Посмотрел на яблоню. На снег. На лопату.
— Гриша. — А? — Ты давно на бабу Зину работаешь?
Гриша не ответил сразу. Поднял лопату. Воткнул в снег ещё раз. Отвалил пласт. Отбросил. Только потом сказал:
— Дольше, чем ты живёшь. — И сколько это? — А тебе зачем? — Гриша посмотрел на него. — Тебе не про меня знать надо. Тебе про себя.
— Я про себя и спрашиваю. — Джон-Василий тоже взял лопату — вторую, что стояла у забора. Не той стороной, как Гриша. Так же. — Если я не знаю, кто она, — я не знаю, кто я.
Гриша остановился. Оперся на лопату. Посмотрел на него долго.
— А ты не догадываешься? — Нет. — И не надо. — Гриша покачал головой. — Знаешь, почему я тебе не скажу? Не потому, что нельзя. А потому, что не поможет. Ты думаешь, если узнаешь, кто она, — тебе легче станет? Не станет. Тебе станет тяжелее. Потому что ты поймёшь, с кем связался. — Я уже связался. — Вот именно. — Гриша ткнул в него черенком. — Связался — и живи. Не спрашивай, кто держит верёвку. Спрашивай, куда тебя ведут. — А куда меня ведут? — А вот это хороший вопрос. — Гриша усмехнулся. — Наконец-то хороший. — Он снова взялся за лопату. — Ведут туда, где надо. А куда надо — ты сам знаешь. Просто боишься сказать. — Я не боюсь. — Боишься. — Гриша отбросил снег. — Все боятся. Я тоже боюсь. Я вот тут стою, снег чищу, а внутри — боюсь. А чего? А того, что ты сейчас скажешь «хватит», и я пойду домой, и всё будет как раньше. А как раньше — уже не будет. Понимаешь?
Джон-Василий молчал. Чистил снег. Молча. Рядом. Так же, как Гриша. Не той стороной.
— Гриша. — Ну. — А кто я? — В смысле? — Ну вот. Все говорят: Президент. А я — кто? Я же никто. Я тракторист. Я снег чистил. Я папиросы у бабы Зины покупал. А теперь — Белый дом. И я не понимаю, как это. И зачем это. И почему я.
Гриша остановился. Воткнул лопату в сугроб. Достал из-за пазухи бутылку. Коньяк. Тот самый, армянский, наверное. Или не тот. Или вообще не коньяк.
— На, — сказал он. — Держи. — Я не пью. — Сейчас выпьешь.
Джон-Василий взял. Отпил. Закашлялся. Гриша засмеялся.
— Ну вот. Живой. — Он достал из другого кармана бутерброды. Завёрнутые в газету. — Держи. С колбасой. Только колбаса американская. Прости. Наша кончилась.
Они сели на скамейку. Прямо в снег. Не счищая. Гриша развернул газету. Бутерброды были настоящие. С колбасой. С чёрным хлебом. С горчицей.
— Гриша. — М. — Ты мне не ответил. — На что? — Кто я.
Гриша прожевал. Вытер рот. Посмотрел на окна Белого дома. Долго. Потом сказал:
— Президент — это не тот, кто правит. — Он поднял палец. — Это тот, на кого смотрят. Пока на тебя смотрят — ты есть. Перестанут — тебя нет. Понимаешь? — Не очень. — А ты подумай. — Гриша откусил ещё. — Вон, у тебя окно. Вон, свет. Кто-то там на тебя смотрит. Или ждёт тебя. Или просто знает, что ты есть. Вот пока он знает — ты Президент. А не будет его — ты никто. И Белый дом не поможет. И список не поможет. И коньяк не поможет. — Он хмыкнул. — Хотя коньяк иногда помогает. — То есть я — не Президент? — Ты — тот, на кого смотрят. — Гриша пожал плечами. — Остальное — вывеска. Красивая. Но вывеска. Понял?
Джон-Василий посмотрел на окна. Свет. Много окон. Много света. Разные окна. Разные люди.
— Гриша. — Ну. — А если на меня смотрят не те? — Не те — это как? — Ну. Враги. Или те, кто хочет использовать. — А. — Гриша кивнул. — Это тоже смотрят. Но это не считается. Враг смотрит, чтобы тебя не было. Друг смотрит, чтобы ты был. Тебе нужны те, кто смотрит, чтобы ты был. — А у меня есть такие? — Есть. — Гриша посмотрел на него. — Ты просто не считал. — Он откусил. — Вот, я. Я смотрю, чтобы ты был. Вот, Мэгги. Она тоже. Вот, Денис. Он иногда врёт, но смотрит, чтобы ты был. Вот... — Он замолчал. Посмотрел на окна. — Вот она. Она — смотрит.
Джон-Василий проследил за взглядом. В одном окне — на третьем этаже, в дальнем крыле — стоял силуэт. Женский. В платке. С папиросой.
Он смотрел. Долго. Силуэт не двигался. Не махал. Просто стоял.
— Это она? — спросил он тихо. — Она. — Здесь? В Белом доме? — А где ей ещё быть? — Гриша пожал плечами. — Она всегда там, где надо. И всегда там, где не ждут. — Как она вошла? — А как она вообще входит? — Гриша усмехнулся. — Она не входит. Она просто есть. Ты оглянись — она уже стоит. И смотрит. И всё идёт как надо.
Джон-Василий смотрел на силуэт. Тот стоял. Не двигался. И вдруг — показалось или нет — чуть шевельнулся. Как будто кивнул. Чуть-чуть.
И исчез.
Окно осталось пустым. Свет — тот же. Снег — тот же.
— Гриша. — Ну. — Она ушла. — Ушла. — Гриша встал. — Значит, всё в порядке. Она уходит, когда всё в порядке. Если бы было не в порядке — она бы стояла до утра. — А как я узнаю, что не в порядке? — А ты и не узнаешь. — Гриша взял лопату. — Она тебе скажет. Папиросой. Или запиской. Или ничем. Но ты поймёшь.
Он пошёл к калитке. Джон-Василий остался на скамейке. С бутербродом в руке. С коньяком в бутылке. С папиросой в кармане. С силуэтом, который только что был.
— Гриша. — Чего? — Спасибо. — За что? — За снег.
Гриша остановился. Обернулся. Улыбнулся.
— Я его не той стороной чищу. — Я знаю. — Джон-Василий улыбнулся в ответ. — Поэтому и спасибо.
Гриша постоял. Кивнул. Ушёл в темноту.
Джон-Василий сидел ещё долго. Смотрел на окна. На снег. На пустой силуэт. Потом встал. Потопал валенками — он так и не надел ботинки, ходил в валенках, потому что в них было теплее и правильнее. Пошёл к дому.
У двери встретил охрану. Молодой человек в костюме. Спросил: «Всё в порядке, господин Президент?»
Джон-Василий посмотрел на него. Потом на сад. Потом на окна.
— Не знаю, — сказал он честно. — Но снег убрали. Не той стороной. И, кажется, теперь уберут и остальное.
Он вошёл в Белый дом. Дверь закрылась.
В окне на третьем этаже — в дальнем крыле, где только что стоял силуэт, — зажёгся свет. На секунду. И погас.


Глава 7. «Контроль»

Кризис начался в четыре утра.
Не с объявления войны. Не с теракта. Не с чего-то, что показывают в кино. А с звонка. Обычного телефонного звонка в четыре утра, который никто не любит, потому что в четыре утра звонят только с плохими новостями.
Джон-Василий проснулся. Взял трубку.
— Да. — Господин Президент. — Голос был незнакомый. — У нас ситуация. На границе. Той, что слева. — Что там? — Стреляют. Не мы. Но и не они. Кто-то третий. И это третий — наш. — Наш? — Ну. Не совсем наш. Но мы его знаем. И он знает, что мы его знаем. — Понял. — Джон-Василий сел на кровати. — Что делать? — Решать. Сейчас. Через час будет поздно. Через два — война.
Он положил трубку. Посидел. Потом встал. Оделся. Надел тот же пиджак. Не по размеру. Но уже привык.
В кабинете его ждали.
________________________________________
Первым вошёл Денис. С папкой. Толстой. Ярко-красные закладки. На обложке — от руки, крупно: «ВАРИАНТ А».
— На, — сказал он. — Читай. Быстро.
Джон-Василий открыл. Пролистал. Переговоры. Санкции. Тихое давление. Небольшая уступка в чём-то, что никто не заметит. «Мы им — Дальний Восток. Они нам — молчание». Просто. Чётко. По-деловому.
— Это от бабы Зины? — спросил он. — Нет. — Денис посмотрел на него. — Это от меня. Но она... скажем так, не против. — Она сказала «не против»? — Она сказала: «Денис, если ты не знаешь, что делать, — делай хоть что-нибудь. Бездействие — тоже ошибка». — А она что советует? — Она не советует. — Денис пожал плечами. — Она смотрит. И ждёт. — Чего? — Что ты выберешь.
________________________________________
Второй вошла Мэгги. С папкой. Тонкой. Синяя закладка. На обложке — печатными буквами: «ВАРИАНТ Б».
— Читай. — Она положила папку на стол. — Жёсткий ответ. Публичный. Без уступок. Мы говорим миру: вот наши условия. Вот наши границы. Вот наши люди. И ни шагу назад. — А если война? — Тогда война. — Мэгги смотрела прямо. — Иногда лучше война, чем слабость. Слабость съедает больше. И дольше. — Это гуманно? — Это политика. — Она помолчала. — И да, это гуманно. Потому что слабость сейчас — это кровь через год. Много крови. Больше, чем сейчас. — А кто решил, что я могу это решить? — Никто. — Мэгги села. — Ты сам решил. Когда согласился.
Джон-Василий смотрел на две папки. Красную и синюю. Одну от Дениса. Одну от Мэгги. Одну с уступкой. Одну с угрозой. Одну с «мы им», другую с «мы им».
Он вдруг понял, что читает одно и то же. Только слова разные.
— Мэгги. — Что. — А есть третий вариант? — Нет. — Она покачала головой. — Третий вариант — это бездействие. А бездействие — это выбор в пользу того, кто действует. Обычно — в пользу врага. — А если я никого не выберу? — Тогда выберут за тебя. — Она посмотрела на него. — Так всегда. В политике нет пустоты. Есть ты. Или есть тот, кто займёт твоё место. — А если я не хочу быть тем, кто занимает место? — Тогда ты не Президент. — Она встала. — А ты Президент. Пока. Но если ты не решишь — не будешь. — Это угроза? — Это факт.
Она вышла. Денис — за ней. В коридоре они о чём-то заспорили. Негромко. Но Джон-Василий слышал через дверь: «ты не понимаешь», «это ты не понимаешь», «она бы так не сделала», «а ты её спрашивал?», «а ты?»
Он остался один. С двумя папками. С двумя вариантами. С одним креслом.
________________________________________
Он вспомнил всё.
Всё, что было.
Лэнгли. Кабинет с окном на зимний лес. «Ваша задача — стать никем. И остаться никем». Он тогда кивнул. Согласился. Потому что ему сказали.
Лубянка. Мужик с усами. «Ты — наш». Другой мужик, в другом кабинете. «Нет, ты — наш». А он стоял между ними и не знал, чей он. И тогда ещё подумал: а может, ничей?
Урюпинск. Табачная лавка. Баба Зина. «Будешь покупать папиросы. И ничего не делать. Просто покупать папиросы». Он покупал. Восемь папирос. Двенадцать. Двадцать. И не делал ничего. И это было самое трудное — ничего не делать.
Москва. Фальшивый старик. Приказ. Он согласился. Потому что ему сказали.
Урюпинск. Дядя Гриша. Лопата. «Не той стороной». Он чистил снег. И никто ему не говорил, как правильно. И он сам решил — не той стороной. И это было впервые, когда он решил сам.
Мэгги. Кабинет. Папка. «Мы ищем человека, которого можно поставить». А он сказал: «Значит, меня не жалко». И это было его. Его собственное. Не чьё-то.
Денис. Первый день. Папка. «Список. На подпись». А он не подписал. Не потому, что не хотел. А потому, что хотел сам. Сначала — понять. Потом — решить. И вот теперь — он понимал. И мог решить.
И от этого было страшнее, чем от всего предыдущего.
________________________________________
Он сидел между двумя папками. Красной и синей. Смотрел на них. Долго.
Достал из кармана папиросу. Ту самую. От неё. Повертел в пальцах. Поднёс к носу. Понюхал.
Не закурил.
Положил папиросу на стол. Между папками. Ровно посередине.
Потом взял телефон. Набрал номер. Долгий. Междугородний. С кодом, который не каждый оператор соединит.
Гудки. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь.
— Да. — Голос был старческий. Знакомый. Слегка простуженный. — Кто это?
Он молчал. Секунду. Две. Три.
— Я, — сказал он наконец. — Здрасьте, баба Зина.
Пауза. Долгая. Очень долгая. Потом:
— Ну. Чего тебе?
Он смотрел на папиросу. На две папки. На окно. На снег.
— Я не знаю, что делать, — сказал он. — В первый раз. За всё время. Я не знаю.
Она молчала. Слышно было, как она дышит. Как где-то на фоне — сквозняк. Как чайник, наверное, закипает. Как всегда.
— А ты чего хочешь? — спросила она.
— Не знаю. — А ты подумай. — Я думаю. Два часа думаю. — И что? — И ничего. — Значит, мало думал.
Пауза.
— Баба Зина. — Ну. — А как правильно? — Правильно — это когда не боишься потом в глаза смотреть. — Она помолчала. — Себе. В глаза. Остальным — не обязательно. Остальные простят. Или не простят. Это их дело. А себе — не простишь. Вот и думай.
— А если оба варианта — потом в глаза смотреть не хочется? — Значит, третий ищи. — Мэгги говорит, что третьего нет. — Мэгги много чего говорит. — В голосе — усмешка. — Я её тоже учила. Она не во всём выучилась.
Пауза. Долгая.
— Баба Зина. — Ну. — Спасибо. — Не за что. — Короткий вздох. — И это. Ты не звони мне больше по такому. По такому — сам. Понял? — Понял. — Ну, иди.
Гудки. Она положила трубку.
Он сидел с телефоном в руке. Смотрел на папиросу. На две папки. Потом отложил телефон.
Встал. Взял красную папку. Потом синюю. Потом — обе. Под одну руку. Посмотрел на них. Сунул в ящик стола. Закрыл ящик. Не на ключ. Просто закрыл.
Сел. Сказал в пустоту:
— Я подумаю.
________________________________________
Утром обе папки лежали на столе. Открытые. Настежь.
Внутри — пусто. Листы вырваны. Все. До последнего.
На месте листов — записка. Одна. На клочке блокнота. Крупно. Неровно.
«Трактористу. Ты в первый раз решил сам. Я горжусь. Но теперь тебе придётся трудно. Баба Зина».
Денис, увидев это, побледнел. Потом позеленел. Потом сказал:
— Это не я.
— Я знаю, — сказал Джон-Василий.
Мэгги, увидев, долго молчала. Потом сказала:
— Она что, была здесь?
— Была.
— Как?
— Не знаю.
Мэгги посмотрела на него. Потом на записку. Потом на ящик стола.
— Ты решил?
— Решил.
— И что?
— Узнаешь. — Он встал. — Сегодня. В полдень. Узнают все.
Он вышел. Денис и Мэгги остались стоять. Смотрели на пустые папки. Потом друг на друга. Потом на записку.
Мэгги сказала:
— Он в первый раз решил сам.
Денис сказал:
— И это страшно.
Мэгги кивнула. Медленно.
— Да, — сказала она. — Это страшно. Как всё настоящее.
________________________________________
В полдень он вышел в брифинг-зал. Без бумажки. Без папки. Без подготовленной речи. В пиджаке не по размеру. С папиросой в кармане. С запиской в другом кармане.
Он сказал коротко. Минуту. Может, полторы.
Даже не сказал — просто объяснил. Спокойно. Как человек, который много лет чистил снег и знает, что снег уйдёт, если чистить правильно.
К вечеру мир узнал, что Президент США умеет решать сам.
А ещё через день — что решения бывают разные. И что те, кто ждал от него слабости, просчитались. И те, кто ждал от него войны, тоже просчитались.
Баба Зина, по слухам, в тот вечер купила в Урюпинске бутылку коньяку. И выпила. Одна. У окна. За тех, кто решает сам.

Глава 8. «Разговор»

Он поехал один.
Без охраны. Без свиты. Без прессы. Сказал Мэгги: «Я на два дня. Личное». Она хотела возразить — он посмотрел на неё так, что она не стала. Денис хотел поехать — он сказал: «Нет. Это не твоё». Денис понял.
Самолёт. Не президентский. Обычный. Рейс с пересадкой. Он сидел у окна, в ватнике поверх рубашки — тот самый ватник, из чемоданчика, который он так и не выбросил. Стюардесса спросила, не нужно ли подушку. Он сказал: «Не надо. Я привык». Она улыбнулась и ушла.
За окном — облака. Потом — земля. Потом — Россия. Потом — Урюпинск.
________________________________________
Табачная лавка была на том же месте. Крыльцо, две ступеньки, вывеска «С» чуть свалилась. Снег. Тот самый. Февральский. Урюпинский. Который убирают — и убирают правильно. Не той стороной лопаты, но правильно. Потому что здесь по-другому не умеют.
Он подошёл. Постоял. Посмотрел на дверь. Потом вошёл.
Звонок над дверью. Тот же. Дребезжащий. Как тогда.
Внутри — тепло. Пахнет табаком, чаем и чем-то ещё. Тем самым, что не объяснить словами. Тем, что узнаёшь с порога.
Баба Зина стояла за прилавком. В платке. В ватнике. С папиросой. Она не удивилась. Совсем. Как будто он заходил вчера.
— А, — сказала она. — Тракторист. — Здрасьте, баба Зина. — Здравствуй. — Она кивнула на стул. — Садись. Чай будешь? — Буду.
Он сел. Она налила. Из того же чайника. В ту же кружку? Нет, в другую. Ту, видимо, разбили. Или забрали. Или она сама спрятала.
Джон-Василий взял кружку. Обхватил ладонями. Тепло.
Долго молчали.
— Ну, — сказала она наконец. — Чего приехал? — Поговорить. — Говори. — Я не знаю, с чего начать. — А ты начни с главного. — Она затянулась. — Ты же за главным приехал.
Он поставил кружку. Посмотрел на неё. Прямо.
— Вы знали, что я стану Президентом?
Она не ответила сразу. Посмотрела в окно. Снег. Потом обратно.
— Я знала, что ты станешь кем-то. — Она поставила папиросу в пепельницу. — Кем — не знала. — А если бы я не захотел? — Тогда бы не стал. — Она пожала плечами. — Я не заставляла. Я только... подсказывала. — Подсказывали? — Ну а как это назвать? — Она усмехнулась. — Я тебе папиросу. Ты мне — «спасибо». Я тебе записку. Ты — прочитал. Я тебе — «будь собой». Ты — стал. Кто кого поставил-то? А?
Он молчал.
— Ты думаешь, я тебя нашла, и ты пошёл? — Она наклонилась к нему. — А ты не думал, что ты сам пришёл? Я тебя не искала. Я просто стояла за прилавком. А ты зашёл. Сам. И спросил. Сам. И купил. Сам. И пошёл. Сам. А я только... — она снова усмехнулась, — ...рядом стояла. Чтобы ты не заблудился.
— А если бы я свернул? — Свернул бы. — Она кивнула. — Тогда бы у тебя была другая жизнь. И другая баба Зина. Или никакой. Я бы не бегала за тобой. — Почему? — Потому что за человеком бегать нельзя. — Она смотрела прямо. — За человеком можно только стоять рядом. Пока он сам идёт. Побежишь — он остановится. Или свернёт. Или испугается. А так — он идёт. А ты — рядом. И он не знает, что ты рядом. Но он знает, что он не один. Это разные вещи.
Пауза.
— Баба Зина.
— Ну.
— А кто вы?
Она не ответила. Отпила чаю. Долго. Медленно. Поставила кружку. Потом сказала:
— Я — та, кто держит папиросы. Ты же знаешь.
— Я не про это.
— А я про это. — Она посмотрела на него. — Ты хочешь знать, кто я по должности? По званию? По бумажке? — Она покачала головой. — Нет у меня бумажки. Никогда не было. Я — никто. Такая же, как ты. Просто старше. И дольше.
— Дольше — где?
— Везде. — Она обвела рукой лавку. — И нигде. Я не в системе. И не над системой. Я — между. Там, где люди. Где папиросы. Где чай. Где снег. — Она вздохнула. — Система — она про бумажки. Про должности. Про «кто главнее». А я — про другое. Я — про «кто свой». Понимаешь?
— Не очень.
— И не надо. — Она махнула рукой. — Ты не поймёшь. Пока сам не постоишь за прилавком. А ты не постоишь. У тебя другое.
— Какое?
— Твоё. — Она посмотрела на него. — У каждого — своё. У меня — прилавок. У тебя — кресло. У Мэгги — бумажки. У Дениса — враньё. У Гриши — лопата. Это не важно. Важно, чтобы каждый был на своём месте. И тогда всё — правильно.
Она встала. Подошла к полке. Отодвинула её. За полкой — ниша. В нише — чемоданчик. Тот самый. С одним сломанным замком.
— Держи, — сказала она. — Твоё.
Он взял. Открыл. Внутри — ватник. Валенки. Паспорт. На имя Василия Петровича. И ещё что-то. Свёрток. Развернул. Лопата. Маленькая. Игрушечная. Наверное, сувенир. Или напоминание.
— Это зачем?
— Чтобы не забывал. — Она села обратно. — Откуда пришёл. И кем был. Пока был никем.
Он смотрел на лопату. На паспорт. На ватник. Потом на неё.
— Это... на случай, если я захочу вернуться?
— Это на случай, если ты забудешь. — Она посмотрела на него. — Вернуться ты можешь всегда. Это просто. Сложнее — не забыть.
Он закрыл чемоданчик. Поставил на пол. Рядом с собой.
— Баба Зина.
— Ну.
— А вы... — он поискал слово, — ...координатор? Правда?
Она засмеялась. В первый раз за всё время. Громко. По-настоящему. Так, что звонок над дверью отозвался.
— Координатор! — Она вытерла слёзы. — Господи. Ну ты скажешь. Координатор. — Она покачала головой. — Нет, милый. Я не координатор. Координаторы — это те, у кого бумажка. А у меня — папиросы. Это другое.
— А что тогда? — А ничего. — Она пожала плечами. — Я — баба Зина. Всё. Больше ничего не надо.
Пауза. Долгая.
— Ну, — сказала она. — Иди. Тебя страна ждёт. — А вы? — А я — здесь. — Она снова закурила. — Где мне ещё быть? Кто-то же должен папиросы продавать.
Он встал. Взял чемоданчик. Пошёл к двери. У порога обернулся.
— Баба Зина.
— Ну.
— Спасибо. За всё. За папиросы. За записки. За то, что вы... стояли рядом.
Она смотрела на него. Долго. Потом сказала:
— Иди уже. А то опоздаешь на самолёт. А я не хочу, чтобы из-за меня Президент опоздал.
Он улыбнулся. Вышел.
Дверь закрылась. Звонок дзынькнул. И затих.
________________________________________
Баба Зина посидела ещё. Посмотрела на дверь. Потом на чай. Потом на окно. Снег шёл. Тот самый.
Достала из-под прилавка вторую кружку. Ту самую. Целую. Налила чаю. Поставила напротив. Себе — вторую.
— Ну, — сказала она в пустоту. — За тебя, тракторист. — Отпила. — За то, чтобы ты не забыл.
Снег шёл. Звонок молчал. Чай остывал.

Глава 9. «Выбор»

Кабинет был тем же. Стол. Кресло. Ковёр с пятнами. Портьера. За портьерой — тихо. Гриша, видимо, был где-то ещё.
Джон-Василий вошёл и поставил чемоданчик на стол. Стукнул сломанным замком. Снял пальто. Повесил. Сел. Подождал.
Они пришли почти одновременно. Мэгги — первой. С папкой. Денис — за ней. Без папки, но с телефоном в руке.
— Ну? — сказала Мэгги. — Ты вернулся.
— Вернулся.
— И?
— Садись. — Он кивнул на кресло. — Оба.
Они сели. Мэгги — прямо. Денис — чуть боком, как всегда. Смотрели на него. Ждали.
— Я всё решил, — сказал он.
— Мы знаем. — Мэгги открыла папку. — Речь готова. Объявление — на завтра. Тезисы — вот. — Она положила перед ним лист. — Я работала всю ночь.
Он не взял лист. Посмотрел на него. Потом на неё.
— Мэгги.
— Что.
— Я не по этому.
Пауза. Мэгги закрыла папку. Медленно.
— А по какому?
— По своему. — Он откинулся в кресле. — Я не буду ничьим.
Тишина. Денис перестал крутить телефон. Мэгги перестала дышать. Потом сказала:
— Это как?
— Это так. — Он подался вперёд. Положил руки на стол. — Я не буду ни вашим. Ни её. Ни системы. Ни никого. Я буду собой. И если это не устраивает — я уйду. Сам. Сегодня. И вы найдёте другого. Моложе. Сговорчивее. И, может, даже умнее. — Он пожал плечами. — Но без меня.
Мэгги смотрела на него. Долго. Очень долго. Потом сказала:
— Ты понимаешь, что говоришь?
— Понимаю.
— Ты понимаешь, что без нас ты — никто? Без списков, без речей, без аппарата? Ты понимаешь, что тебя съедят за месяц? За неделю? За один брифинг?
— Понимаю.
— И всё равно?
— И всё равно. — Он посмотрел на неё. — Потому что если я буду чьим-то — меня съедят всё равно. Только медленнее. И с моим согласием. А так — я хоть буду знать, что меня съели за то, что я был собой. А не за то, что я был чьим-то.
Мэгги молчала. Денис сказал тихо:
— А она знает?
— Знает. — Джон-Василий кивнул. — Я звонил. Она сказала: «Правильно. Теперь тебе будет трудно».
Денис усмехнулся. Невесело.
— Это в её духе.
— Да. — Джон-Василий посмотрел на него. — И поэтому — вот. — Он достал из кармана листок. — Это правила. Три. Для всех. Для меня. Для вас. Для неё.
Он положил листок на стол. Развернул.
Мэгги взяла. Прочитала. Прочитала ещё раз. Передала Денису. Денис прочитал. Поднял глаза.
— Это... — начал он. — Это же...
— Да. — Джон-Василий кивнул. — Я знаю.
Там было написано от руки. Коряво. С помарками.
1. Никогда не врать мне о том, что важно. 2. Никогда не решать за меня то, что я могу решить сам. 3. Если я ошибусь — сказать мне об этом первой. И последней. И всё равно сказать.
Мэгги отложила листок. Посмотрела на него.
— Это... — она поискала слово, — ...это не правила. Это... ультиматум.
— Нет. — Он покачал головой. — Это условия. Мои. Если вы согласны — мы работаем. Если нет — я пойму. И уйду. Без обид.
— А если мы не согласны — ты уйдёшь? — спросил Денис. — Вот так? Просто?
— Просто.
— И тебе не жалко? — Денис обвёл рукой кабинет. — Это же... всё. Всё, чего ты добился. Всё, чего мы добились. Выбросить?
— Не выбросить. — Джон-Василий посмотрел на него. — Оставить. Просто — по-другому. Не как моё. А как общее. — Он помолчал. — Пока я чей-то — это не общее. Это чьё-то. А я хочу — общее. Чтобы каждый — на своём месте. И чтобы никто — ничьим.
Мэгги встала. Прошлась по кабинету. Остановилась у окна. Постояла. Обернулась.
— А баба Зина? — спросила она. — Она — как? Она тоже — «никто ничей»? Или у неё — особые условия?
— У неё — свои. — Джон-Василий пожал плечами. — Она не в списке. Она — вне. И это — правильно. Потому что она не система. И не я. Она — отдельно. — Он помолчал. — И пусть так и будет. Пока сама не захочет иначе. — А если захочет? — Тогда — поговорим. — Он посмотрел на неё. — Но не так, как раньше. Не через записки. Не через папиросы. А прямо. Глаза в глаза. Как люди.
Мэгги долго молчала. Потом сказала:
— А знаешь, что самое страшное? — Что? — Что я тебе верю. — Она усмехнулась. — Впервые за двадцать лет — верю. И это страшнее, чем не верить.
Денис встал. Подошёл к столу. Посмотрел на листок с правилами. Потом на Джона-Василия.
— А первое правило... — начал он. — «Не врать о том, что важно». А что, если я не знаю, что важно? А что, если я думаю, что не важно, а оно — важно? — Тогда ты скажешь мне всё. — Джон-Василий смотрел прямо. — Всё, что знаешь. А я решу, что важно. И если ошибусь — ты скажешь. — Это тяжело. — Я знаю. — Это очень тяжело. — Я знаю. — Джон-Василий помолчал. — Поэтому я и не хочу быть один. Поэтому — вы. — Он обвёл их рукой. — Не как мои. Как свои. Понимаешь?
Денис смотрел на него. Потом кивнул. Медленно.
— Понимаю. — Он протянул руку. — Ладно. Я — согласен.
Джон-Василий пожал. Крепко. По-мужски. Как тогда, с Хейлом. Только по-другому.
Мэгги подошла. Постояла. Потом сказала:
— Я тоже. — И, помолчав: — Но знай. Я буду говорить тебе, что ты ошибаешься. Постоянно. Потому что ты будешь ошибаться. Постоянно. — Хорошо. — И это будет неприятно. — Хорошо. — И ты будешь злиться. — Хорошо.
Она покачала головой. Но улыбнулась. Чуть-чуть.
— Ладно. — Она взяла папку. — Тогда — по-новому. С завтрашнего дня. А сегодня... — она посмотрела на часы, — ...сегодня ещё можно по-старому. Кофе?
— Можно, — сказал Джон-Василий.
— Коньяк? — спросил Денис.
— Можно, — сказал Джон-Василий. — Но потом. Сначала — кофе. Потом — коньяк. Потом — работа. Как у людей.
________________________________________
Мэгги вышла за кофе. Денис — за коньяком. Джон-Василий остался один. Посмотрел на листок с правилами. Потом на чемоданчик. Потом на окно. Снег шёл.
Он достал из кармана папиросу. Ту самую. От неё. Повертел в пальцах. Поднёс к носу. Понюхал.
Не закурил.
Положил её на стол. Рядом с правилами. И записками. Все три — тоже здесь. Он их не выбрасывал. Все три. Сложенные. Аккуратно.
Посмотрел на них. Потом на папиросу. Потом сказал в пустоту:
— Ну что, баба Зина. Я — сам. Теперь — по-настоящему. — Помолчал. — Посмотрим, что из этого выйдет.
И улыбнулся. Впервые за всё время — спокойно. Как человек, который знает, что снег уйдёт. Если чистить правильно.
Дверь открылась. Вошла Мэгги с кофе. Вошёл Денис с коньяком. Они сели. Стало шумно. Стало тепло. Стало — по-новому.
А в окне — на третьем этаже, в дальнем крыле — на секунду зажёгся свет. И погас.

Глава 10. «Президент»

Он проснулся в шесть.
Не потому, что будильник. Будильника не было. Просто в шесть он всегда просыпался — в Урюпинске, в Лэнгли, в Белом доме. Снег чистить. Или притворяться, что чистишь. Разница была только в лопате.
Он сел. Посмотрел в окно. Снег. Тот самый. Вечный. Который здесь не умеют убирать, а он умел.
Пошёл в ванную. Умылся. Надел рубашку. Пиджак — тот самый, не по размеру. За последние месяцы он к нему привык. Плечи не тянули. Рукава не мешали. Он даже полюбил его — за то, что он был честный. Не по размеру. Как он сам.
В кабинете его ждали три записки. И папироса.
Он остановился в дверях. Посмотрел на стол.
Три записки. Все на клочках блокнота. Все крупным, неровным почерком. Он их не трогал с вечера. Просто оставил. Как оставляют что-то важное, чтобы не забыть.
Первая: «Трактористу. Будь собой. Баба Зина».
Вторая: «Трактористу. Не той стороной — это правильно. Баба Зина».
Третья: «Трактористу. Ты в первый раз решил сам. Я горжусь. Но теперь тебе придётся трудно. Баба Зина».
Он подошёл. Взял первую. Прочитал. Положил. Взял вторую. Прочитал. Положил. Взял третью. Прочитал. Положил.
Потом взял папиросу. Ту самую. С кресла в студии. Потухшую. Но целую.
Повертел в пальцах. Поднёс к носу. Понюхал.
И — впервые за всё время — закурил.
Не потому, что хотел. А потому, что пора было. Он курил её медленно. Смотрел в окно. На снег. На деревья. На людей, которые шли по улице, не зная, что за ними смотрят.
Он докурил. Потушил. Положил в пепельницу. Аккуратно. Рядом с записками. Не выбросил. Не спрятал. Просто положил.
________________________________________
Мэгги вошла без стука. С двумя чашками кофе. Одну поставила перед ним. Вторую взяла себе. Села.
— Доброе утро. — Доброе. — Ты курил. — Курил. — Это вредно. — Знаю. — И всё равно? — И всё равно. — Он пожал плечами. — Иногда надо. Чтобы понять, что ты живой.
Мэгги отпила. Помолчала. Потом сказала:
— Ты знаешь, что я тебе не доверяю?
— Знаю.
— И что я не уверена, что ты справишься?
— Знаю.
— И что я считаю тебя наивным, упрямым и опасным?
— Знаю. — Он посмотрел на неё. — А ещё?
— А ещё, — она помолчала, — я думаю, что ты, может быть, первый за сорок лет, кто действительно хочет быть собой. А не кем-то. — Она отпила. — И это либо спасёт нас всех. Либо провалит. Середины нет.
— Мэгги. — Что. — Спасибо. — За что? — За то, что не врёшь. — Он улыбнулся. — Это правило номер один. Ты его выполняешь.
Мэгги усмехнулась. Впервые за утро.
— Ладно. — Она встала. — Работаем. У тебя через час — встреча с сенатом. Через два — брифинг. Через три — обед с этим... как его... с Хейлом.
— С Хейлом? — Он просил. Сказал: «По-мужски. Без протокола». — Хорошо. — Джон-Василий кивнул. — Передай: буду.
Мэгги вышла. Он остался один. Посмотрел на пепельницу. На записки. На кофе. Потом на окно.
— Ну что, — сказал он вслух. — Работаем.
________________________________________
День был длинный.
Сенат — вопросы. Много вопросов. Он отвечал. Не всегда умно. Иногда — неуклюже. Но всегда — честно. И сенаторы — впервые за много лет — слушали. Не потому, что он был Президент. А потому, что он говорил как человек. Который не врёт. Который не боится сказать «я не знаю». Который не говорит «мы работаем над этим», когда не работает.
Брифинг — пресса. Злая. Голодная. Они хотели скандала. Он им дал — правду. Они растерялись. Правда — не скандал. Правда — это скучно. Но иногда — скучно и нужно. И они это поняли. К вечеру. Может быть.
Обед с Хейлом — длинный. Без протокола. Без охраны. Без бумажек.
Хейл сидел за столиком в дальнем углу. С коньяком. С сигарой. Улыбался.
— Ну что, Джон. — Он поднял рюмку. — За тебя. За первого президента, который не боится быть никем.
Джон-Василий поднял свою. Воду. Не коньяк.
— За нас, — сказал он. — За всех, кто не боится.
Выпили. Хейл поставил рюмку. Посмотрел на него долго.
— Я тогда, в кабинете... — начал он. — Я сказал тебе, что ты не сможешь держать. Помнишь? — Помню. — Я был неправ. — Хейл покачал головой. — Ты не держишь. Ты — отпускаешь. Это другое. И это... — он поискал слово, — ...сильнее. Намного сильнее. — Почему? — Потому что тот, кто держит, — боится отпустить. А тот, кто отпускает, — не боится ничего. — Хейл снова налил. — А тот, кто не боится ничего, — опасен. Для тех, кто держит. — Я не хочу быть опасным. — Знаю. — Хейл усмехнулся. — Поэтому и опасен. Не для всех. Для тех, кто привык держать. А они привыкли. Сорок лет. И теперь — им страшно. — Он поднял рюмку. — За страx. За то, чтобы он был у них, а не у тебя.
Джон-Василий посмотрел на него. Потом на воду в рюмке. Потом сказал:
— Сенатор. — Что? — А вы — счастливы?
Хейл замер. Долго. Очень долго. Потом сказал:
— Я... — И замолчал.
Пауза. Длинная.
— Я не знаю, — сказал он наконец. — Сорок лет. Я не знаю. — Он поставил рюмку. — Никто не спрашивал. За сорок лет. Никто. — Он посмотрел на него. — А ты — спросил. Первый.
— Я спрашиваю. Потому что мне важно. — Знаю. — Хейл вдруг улыбнулся. Той самой улыбкой. Человеческой. Усталой. — И я тебе скажу: не знаю. Но теперь — узнаю. Впервые за сорок лет. Узнаю.
Он встал. Протянул руку.
— Спасибо, Джон. За вопрос. За всё. — Он помолчал. — И если тебе когда-нибудь понадобится человек, который держит, а не отпускает, — я рядом.
Они пожали руки. Крепко. По-мужски. Дольше, чем нужно.
________________________________________
Вечером Джон-Василий вернулся в кабинет. Один. Без охраны. Не потому, что не доверял. А потому, что впервые за долгое время хотел побыть один. Просто посидеть. Подумать.
Он сел за стол. Посмотрел на пепельницу. На записки. На папиросу, которую докурил утром. Потом на окно. Снег шёл.
Он встал. Подошёл к портьере. Отвёл её. За портьерой — никого. Только окно. Снег. Ночь.
Он постоял. Потом вернулся к столу. Открыл ящик. Достал чемоданчик. Открыл. Ватник. Валенки. Паспорт. Лопата.
Он взял валенки. Посмотрел на них. Улыбнулся. Потом надел. Прямо поверх носков. Прямо на пиджак. Глупо. Смешно. Но правильно.
Вышел в сад. Без пальто. В валенках. В пиджаке не по размеру. Взял лопату — ту самую, что стояла у забора. Не той стороной.
И начал чистить снег.
Он чистил долго. Медленно. Снег шёл. Снег не кончался. Он не останавливался.
Где-то в глубине Белого дома — в окне на третьем этаже, в дальнем крыле — на секунду зажёгся свет. И погас.
________________________________________
Утром его нашли в саду. Спал на скамейке. В валенках. В пиджаке. С лопатой в руках. Снег на плечах. Снег на лице.
Охрана хотела разбудить. Мэгги сказала: «Не надо. Пусть поспит. Он это заработал».
Денис сказал: «А который час?»
Мэгги сказала: «Половина седьмого».
Денис сказал: «Он чистил всю ночь?»
Мэгги сказала: «Похоже на то».
Денис сказал: «И что мы ему скажем?»
Мэгги посмотрела на сад. На снег. На человека с лопатой. И сказала:
— Скажем, что снег убран. Что день начался. И что пора работать. — Она помолчала. — А ещё скажем, что баба Зина передала папиросы. И записку. И что она... — Мэгги улыбнулась, — ...гордится. Но не скажем, что гордится. Скажем просто: «Зина снова тобой довольна». А ты сам поймёшь.
Она развернулась. Пошла в дом.
Денис постоял. Посмотрел на спящего. Потом на лопату. Потом на небо. Светало.
— Ладно, — сказал он. — Работаем.


Рецензии