Трон

Седьмая вода семи рек уже была в кувшине, когда в доме напротив зажглась свеча. Единственная во всём квартале. Я понял, что вдова снова не спит.
К ночи я готовился всю осень. Чертил вокруг себя черту и называл охранителей. Имя, которое значит Пепел, оставлял на конец и говорил тише прочих. В древних книгах после него шёл пробел: там, где должен стоять супруг, пустая страница. Богиня-вдова не имеет владыки по правую руку. Этому меня учили раньше, чем я выучил остальные имена.
В эту ночь она постучала. Не в дверь, в самую черту. Три коротких удара изнутри круга, словно кто-то спрятался во мне и просил выпустить.
Я открыл. На пороге стояла женщина в траурном сари, промокшем так, будто она перешла реку вброд, хотя реки между нашими домами не было. Она назвалась, и имени её я не повторю: с той ночи все имена кажутся мне занавесками. Вошла, не спрашивая, и села на юго-западе, в углу для остатков, для того, что ритуал выбрасывает из себя.
— Ты каждый вечер поднимаешь её, — сказала она. — Змею. Сквозь шесть узлов, к вершине. И каждую ночь находишь наверху одного и того же гостя.
— Владыку.
— Владыку. Расскажи, каким ты его находишь.
Говорить это вслух казалось осквернением. Но она, сидевшая в моём углу, сказала.
— Мёртвым. В тысячелепестковом чертоге меня ждёт лежащее тело. Прекрасное. Неподвижное. Я привожу змею к его устам, она свивает кольца вокруг него, и он не просыпается. Я спускаюсь. К утру всё во мне течёт вспять, как река, ушедшая зимовать в исток.
Она улыбнулась.
— Зачем ты его будишь?
— Без него нет союза. Рядом с вдовой никто не сидит. Рядом пробел.
— Кто тебе это сказал?
— Тот, кто дал мантру.
— Тот, кто дал тебе мантру, сам сидит по правую руку своей госпожи. Спроси, откуда ему знать, что бывает слева. Сидя справа от солнца, пишут, щурясь: им в лицо светит, и левой стороны не видно.
Она встала и подошла ко мне. Траурное сари было тяжёлым от речной воды, будто она несла в складках целую реку, чтобы вылить её здесь, в круге, и размыть черту изнутри.
— Хочешь, я покажу тебе, где находится пробел?
Всё учение было против того, чтобы идти за ней. Тело ответило раньше. В глубине, где змея свёрнута тремя с половиной кольцами, что-то шевельнулось и потянулось за ней, как за первым весенним теплом.
Мы шли через спящий квартал, и дорога, по которой она вела, не совпадала ни с одной дорогой города. Один двор прошли дважды, и во второй раз двор был иным: колодец стоял там, где утром была калитка, а калитка открывалась прямо в небо. Она не оборачивалась. Я не спрашивал. Между нами росло то безмолвное знание, какое бывает у двоих, идущих к одной постели сквозь сон: каждый шаг приближал к нему.
Дом её стоял там, где раньше ничего не было: пустой, высокий, с одной освещённой комнатой наверху.
— Здесь живёт тот, кого ты поднимаешь каждую ночь.
На возвышении лежало тело. Я узнал его сразу по неподвижности, по тому, как законченное не похоже на живое. Мой ночной чертог. Тот же гость.
— Смотри.
Она легла рядом. Не целовала. Её дыхание нашло его неподвижность, и то, что началось между ними, нельзя было назвать пробуждением: лежащий не ожил. Он оставался мёртвым, и в этом была вся его власть. Он мог позволить себе любовь, оставаясь мёртвым, потому что смерть была изнанкой того, что давало ему несокрушимую мощь. Потом она поднялась и воссела на нём, как на троне. Он лежал под ней, как земля под пахотой, и она была его пахотой и его посевом в одной и той же темноте, в которой ещё не разобрать, что сеют.
Я стоял у дверей и не имел права войти. Свидетелю в этих пределах остаётся одно: смотреть, пока в глазах не выступит своя неподвижность.
— Теперь ты видишь. Он мёртв, пока она не проявлена. Он жив, пока она на нём. Кто из них держит мир, решай сам. Но помни: она выбрала мёртвого. Не потому, что живые хуже. Живой будет смотреть ей в глаза и требовать, чтобы она была богиней. Мёртвому всё равно, кем она себя назовёт. Мёртвому можно всё.
— Тогда зачем я поднимаю змею? Зачем узлы, замки, лестница, если наверху лежит тело?
— Лестницу строят не для вершины. Для того, кто по ней идёт. Ты ночь за ночью строил себя. Хотел встретить бога. А встретить бога значит стать достаточно пустым, чтобы он мог лечь в тебя. И вот ты стоишь в дверях этой комнаты и не понимаешь, кто из нас троих бог.
Я смотрел на лежащее тело. При свече проступало знакомое: линия лба, под которой я каждую ночь чувствовал разливающийся нектар, тот изгиб, тот покой.
Не скажу, что мне открылось тогда. Открылось не мыслью, а телом. Где-то в глубине змея развернула последнее кольцо, четвёртое, неписаное, о котором не пишут, потому что пишущие сами его не проходили.
— Уходи. Или входи. Но знай: кто входит, выходит из круга навсегда. Черту, которую ты чертил каждый вечер, ты чертил против меня. Теперь она тебя больше не держит.
Я вошёл.
Комната была велика, как подводный мир, и тесна, как лоно девственницы. Свеча догорала. Лежащее тело и она образовали одно целое — изогнутую волну над прямым стволом, воду над камнем, — и мне оставалось последнее, чего я не нашёл ни в одной книге: место. Куда встать? Справа занято владыкой. Слева — страница, пробел. Внизу земля. Наверху потолок, за которым начиналось небо, и я вдруг понял, что небо здесь снизу: дом был перевёрнут, как тело, корни которого растут в голову.
Я лёг под ними. Мировая гора позволила себе стать мостовой. Спина нашла холодный камень, и камень нагрелся так быстро, что стало ясно: он ждал этого многие века, со всех сторон обложенный огнём, и ему недоставало только моего тела.
Она поднялась с лежащего тела и пересела на меня.
И я стал тем, чем боялся стать. Мёртвым. Прекрасным. Законченным. Всё, что было во мне живого, — страх, надежда, имя, данное при рождении, — собралось в одну точку и замерло, как зрачок в ярком свете. Она восседала. Она была тяжела, как все океаны, взошедшие на один берег, и легка, как пепел свечи. И там, где она касалась меня, я был жив. Только там. Одна полоса жизни вдоль всего мёртвого тела, как зарница на ночном горизонте: мелькнёт, и вся ночь объявляет себя днём.
— Так, — сказала она в темноту, в свечу, в меня. — Это и называется пробелом.
Дальше она не объясняла.
Я не знаю, сколько длилась ночь. В какой-то момент свеча в доме напротив погасла, настоящая свеча в настоящем квартале, и я понял, что моя комната находится теперь там, а квартал здесь. Комната и квартал не поменялись местами. Так было всегда, раньше мне не показывали.
Утром меня нашли внизу у воды, спящим на каменной плите лицом вниз. Так сказали те, кто нашёл. Кувшин стоял рядом, полный. Семи рек в нём не было: вода была обыкновенной, речной, мутной с утра, и семь святых потоков не удостоили её.
Вдова из дома напротив с тех пор не зажигает свечу. Окно её тёмное все ночи подряд. Одни говорят, что она уехала, другие, что не выходила из дома ни разу за эти недели, третьи, что в доме никогда никто не жил. А свет я видел. Каждую осень по вечерам там зажигалась свеча, и я поднимался по дороге к этому свету, пока не остался там.
Каждый вечер я приношу кувшин на пустое место, где стоял её дом. Не выливаю, не хороню, не пью. Стою и жду, пока тьма станет полной. Потом ставлю кувшин на землю, на то самое место, где была комната, где лежало тело, где восседала она, и ложусь рядом с кувшином лицом вниз, в то положение, в котором меня нашли на плите.
И тогда, когда никто не видит, во мне, где-то в глубине, свёрнутая в четыре кольца, в четвёртое, неписаное, шевелится и тянется вверх, к вершине, где меня ждут. Я не поднимаюсь. Пусть поднимается она.
Мне недолго осталось быть троном. Хочу, чтобы на мне восседала та, у которой нет владыки по правую руку.


Рецензии