Черновик

Кто такой, собственно
Геннадий Петрович Сурков, пятьдесят три года, старший экономист отдела планирования треста «Вторчерметснаб». Рост средний, но сутулится так, будто рост у него на два размера меньше. Носит пиджак с двумя пуговицами от разных костюмов — не потому, что бедный, а потому что однажды пришил не ту, а потом стало уже всё равно. Жена Людмила говорит: «Гена, ты не человек, ты черновик». И она, в общем, не далека от истины. Живёт в двухкомнатной на третьем этаже, где лифт останавливается между вторым и третьим, и надо подпрыгивать. Геннадий Петрович подпрыгивает уже четырнадцать лет. И каждый раз надеется, что сегодня лифт всё-таки доедет. Не доезжает.

Жизнь его — это не жизнь. Это репетиция жизни, в которой режиссёр давно ушёл пить чай.

Случай в магазине
А началось всё, конечно, в магазине. Хотя нет. Началось раньше. Но в магазине стало понятно, что процесс необратим.

Зашёл, значит, Геннадий Петрович за колбасой. Докторской. Триста грамм. Стоял в очереди, мял в руках авоську, репетировал фразу: «Дайте, пожалуйста, докторской, триста». Нормальная фраза. Человеческая.

Подошёл к прилавку. Открыл рот. И сказал:
— Дайте, пожалуйста, триста грамм доктора.

Продавщица Марина Сергеевна, как написано на бейджике, женщина габаритная и философски спокойная, посмотрела на него так, как смотрят на человека, который заказал в столовой борщ «на вынос в кармане».

— Какого доктора? — спросила она. — У нас тут не поликлиника.

А очередь уже начала. Сначала хихикнули. Потом хохотнули. А потом женщина в мохеровом берете сказала громко, на весь зал: «Мужчина, вам, может, сразу и рецепт выписать?»

Геннадий Петрович покраснел. Покраснел так, как краснеют только люди, у которых в организме нет ни одной клетки, не умеющей краснеть. Покраснели уши, шея, руки, авоська — авоська, конечно, не покраснела, но ему казалось, что и она.

— Я имел в виду колбасу, — сказал он.

За ним мужчина:
— Мужик, ты молчи лучше. А то и правда рецепт выпишут.

Взял он в итоге триста грамм. Докторской. Но выходил из магазина так, будто у него в пакете не колбаса, а ордер на его репутацию.

Случай в бане
В баню Геннадий Петрович ходил по субботам. С коллегой Виталиком. Виталик был человек простой, голый ему шёл больше, чем одетый, и в бане он чувствовал себя как рыба. Геннадий Петрович же чувствовал себя как рыба, которую достали из воды и вежливо попросили выступить на собрании.

В тот раз они зашли в парную. Геннадий Петрович сел на верхний полок, потому что Виталик сказал: «Гена, ты чего, как вша на гребешке, лезь наверх». Геннадий Петрович залез. Сидит. Пар идёт. Хорошо.

И тут он решает поддавать. Берёт ковш. И льёт. Не на каменку. На себя. Прямо на голову. Кипятком. Потому что в голове у него в этот момент было не «поддать пару», а «окатить себя», так сказать, освежиться, и руки, как известно, делают то, что им говорят, не проверяя, что именно сказали. Благо кипяток не крутой был.

Крик был такой, что в предбаннике мужик уронил пиво. Виталик выскочил. Геннадий Петрович выскочил за ним. Голый, красный, с мокрыми волосами, в одной руке ковш, в другой — мочалка, которой он в панике размахивал, как флагом капитуляции.

А в предбаннике, как назло, женский день закончился час назад, и там сидели три женщины-уборщицы, пили чай из термоса.

Одна из них, не отрываясь от стакана, сказала:
— Мужчина, у вас мочалка в руке. Вы её, может, положите. А то как-то неприлично.

Геннадий Петрович положил мочалку. Потом поднял. Потому что понял, что без мочалки он полностью голый. Потом снова положил. Потом сел на неё.

Виталик потом неделю называл его «Геннадий Обожжённый Петрович». На работе. Громко. В коридоре.

Случай с подарком
День рождения у крёстной. Семьдесят лет. Юбилей. Геннадий Петрович готовился месяц. Купил сервиз. Фарфоровый. Красивый. Двадцать четыре предмета. Обернул в бумагу. Вложил открытку. На открытке написал: «Дорогой Марии Степановне. С любовью и уважением. Ваш крестник Гена».

Пришёл. Гости. Стол. Крёстная в центре, как памятник сама себе. Геннадий Петрович встаёт. Берёт пакет. Говорит тост. Тост он тоже готовил месяц.

— Дорогая Мария Степановна! — говорит. — Семьдесят лет — это не возраст. Это, так сказать, опыт. И я хочу подарить вам то, что будет напоминать вам о том, как вас любят.

Достаёт коробку. Красиво. Торжественно. Крёстная открывает.

А внутри — сервиз. Но не фарфоровый. А пластиковый. Детский. С уточками. Жёлтый.

Потому что за день до юбилея Людмила попросила: «Гена, забери из магазина пакет, я там для Машеньки сервизчик взяла, детский, в песочницу играть». Геннадий Петрович забрал. Принёс домой. Поставил на стол рядом с фарфоровым. Оба в бумаге. Оба с бантиком. А утром, когда собирался, схватил не тот.

Двадцать четыре пластиковых предмета с уточками лежали перед крёстной, как приговор.

Тишина была такая, что было слышно, как муха ползёт по скатерти.

Крёстная Мария Степановна посмотрела на Геннадия Петровича. Потом на уточек. Потом снова на Геннадия Петровича. И сказала:
— Гена. Садись. И не вставай больше. Никогда.

Геннадий Петрович сел. И, честно говоря, не вставал до конца вечера. Даже в туалет не вставал. Терпел. Потому что встать — значит снова стать видимым. А видимым быть не хотелось.

Случай в ЗАГСе
А это было за три года до всего. Свадьба. Его собственная.

Геннадий Петрович и Людмила стояли перед регистраторшей. Регистраторша была женщина уставшая, с причёской «башня», и читала речь так, будто читала прогноз погоды на вторник.

— Геннадий Петрович Сурков, берёте ли вы в жёны Людмилу Аркадьевну...

— Беру, — сказал Геннадий Петрович. Громко. Слишком громко. Так громко, что регистраторша вздрогнула и потеряла строчку.

— ...в законные жёны, в болезни и здравии...

— В болезни и здравии, — повторил Геннадий Петрович. И добавил, потому что нервничал: — И в здравии тоже.

Кто-то в зале фыркнул. Людмила наступила ему на ногу.

Потом кольца. Геннадий Петрович должен был надеть кольцо Людмиле. Достал. Посмотрел. Кольцо. Красивое. Надвигает.

Не лезет.

Людмила шепчет: «Гена, на безымянный». Геннадий Петрович надевает на безымянный. Не лезет. На средний. Не лезет. На мизинец. Лезет. Но мизинец — это не то. Это как-то несерьёзно. Это как подарить цветы и воткнуть их в ухо.

— Может, на мизинец? — предложил Геннадий Петрович. Громко. Вслух. Регистраторше.

Регистраторша сняла очки. Посмотрела на него. Надела очки обратно. И сказала в зал:
— Уважаемые гости. Прошу сохранять спокойствие. Мы почти закончили.

Кольцо в итоге налезло. Но Геннадий Петрович так нервничал, что когда сказали «можете поцеловать невесту», он поцеловал регистраторшу. В щёку. Машинно. По инерции.

Регистраторша не отстранилась. Только сказала:
— Это, молодой человек, не входит в стоимость госпошлины.

Людмила потом три месяца вспоминала. Каждое утро. За завтраком. С интонацией человека, который зачитывает приговор.

Случай на похоронах
Нет, не буду. Ладно. Один абзац.

Помер сосед. Дядя Коля. Восемьдесят два года. Все скорбят. Геннадий Петрович пришёл в тёмном костюме. В новом пиджаке — вчера только купил. Пиджак хороший, по фигуре, сидит как влитой. Только ценник на булавке отстегнуть забыл. Так и ходил с ним с самого утра, думал, внутри кармана, ан нет.

Встал у гроба. Наклоняется. Поцеловать покойника в лоб — по обычаю. Наклонился, а воротник пиджака оттопыривается, и оттуда, на булавке, вываливается бумажный ярлык. Свисает прямо над затылком дяди Коли, как траурная лента, только картонная.

И на ценнике, между прочим, не просто размер и цена. Там ещё и название магазина написано крупными, бодрыми буквами. Магазин назывался «Надежда». А под ним, мелким шрифтом, слоган: «Ждем вас!»

И вот стоит Геннадий Петрович, склонившись над усопшим, а у него за спиной, прямо над гробом, многообещающе покачивается бумажка: «Надежда. Ждем вас!»

Соседка, вдова покойного, как раз в этот момент стояла рядом. Увидела ценник. Прочитала. Лицо у неё изменилось. Не то чтобы стало злым, но как-то окаменело.

Она указала пальцем на ценник, который болтался над дядей Колей, и тихо так, с горькой усмешкой, сказала:
— Гена. Какая надежда? Тут уже всё неподвижно. Спасибо тебе за поддержку, конечно. Но лучше бы я этого не видела.

Геннадий Петрович дёрнулся. Схватился за воротник. Отстегнул булавку. Развернул ценник. Прочитал. «Надежда». «Ждем вас». Цена. И дата — вчера.

Он поднял глаза. И увидел, что на него смотрят. Все. Вдова. Сосед Петров. Внучка дяди Коли с мужем. Даже батюшка, который должен был начинать отпевание, повернулся и тоже смотрит. Не с осуждением. С любопытством. Как на экспонат.

Геннадий Петрович сунул ценник в карман. Руки тряслись так, что он попал в карман только с третьей попытки. В кармане, вместе с ценником, нащупался чек. Он его не стал доставать. Потому что если достанет — будет ещё хуже.

Он начал озираться. По сторонам. Искать выход. Но выхода не было. Потому что выход — это дверь. А дверь — за спиной. А за спиной — батюшка. А рядом с батюшкой — весь дом. А в доме — все, кто знал дядю Колю. А дядю Колю знали все.

Геннадий Петрович хотел было шагнуть вперёд. Но впереди стоял гроб. А за гробом — стена. А на стене — портрет дяди Коли. И дядя Коля с портрета смотрел на него с лёгкой усмешкой. Как будто говорил: «Гена, ну ты даёшь».

Он сделал два шага в влево. И замер. Стоял. Не дышал. Пот тёк по спине, по бокам, по ногам. Рубашка прилипла к телу. Пиджак тоже. Он стоял в мокром костюме, с ценником в кармане, с чеком в кармане, с портретом дяди Коли перед глазами, и думал: «Если сейчас провалиться сквозь пол — будет хорошо. Но пол, наверное, крепкий. Его строили во времена дяди Коли. А тогда делали на совесть».

И тогда он решил стоять. Просто стоять. Не шевелиться. Не дышать. Стать невидимым. Стать частью интерьера. Стать, как вазочка. Как подсвечник. Как траурная лента.

И стоял. До конца похорон. Не шелохнувшись. Даже когда батюшка начал петь. Даже когда гроб закрыли. Он стоял. И думал: «Хорошо, что дядя Коля не видит. Хотя, может, он бы оценил. Он бы сказал: «Гена, ты и тут умудрился. Даже на моих похоронах — вселяешь оптимизм».

Вместо заключения
Вот такой человек. Геннадий Петрович Сурков. Не злой. Не глупый. Просто — неуклюжий. Не руками неуклюжий. А существованием.

Знаете, есть люди, которые входят в комнату, и комната им рада. А есть люди, которые входят в комнату, и комната говорит: «Ой, а вы кто? А зачем? А можно вы не будете?»

Геннадий Петрович — второй тип. Причём не в одной комнате. Во всех. Во всех комнатах, во всех очередях, во всех банях и во всех ЗАГСах.

Жена говорит: «Гена, ты не человек. Ты черновик».

А он думает: может, и черновик. Но черновик, который живёт. Который краснеет, и обжигается, и дарит уточек вместо фарфора. Который подпрыгивает в лифте четырнадцать лет и надеется.

А это, знаете ли, уже не черновик. Это, может быть, и есть жизнь. Неотредактированная. С опечатками. С ценником на спине. Но — своя.

И потом. Кто-то же должен был поцеловать регистраторшу. Иначе зачем ей причёска «башня»?

Г. П. Сурков, старший экономист, сутулится, подпрыгивает, живёт.


Рецензии