Сериал санта-барбара-на-сене
Человечество, пережившее две мировые войны, освоившее космос и создавшее искусственный интеллект, наконец добралось до главного вопроса жизни и смерти, перед которым померкли все философские загадки человечества: почему развелись Сержик Саратовский и Андро Непонятно-Откуда-Аполлонов?
Над этой тайной бьются миллионы умов. Интернет кипит, YouTube захлёбывается, эксперты исследуют чеки, косметички и супружеские простыни. Фрейд нервно курит в загробном мире, Шекспир рвёт рукописи, а Эркюль Пуаро отказывается от расследования: слишком много подозреваемых и слишком мало оригинальных сумок.
И только Сена невозмутимо несёт свои воды, унося в вечность неразрешённый вопрос: кто кому изменил, кто кого содержал и кому по решению суда достанется последняя Birkin?
Париж — город, где когда-то рождались революции, писались бессмертные романы, вершились судьбы королей и разбивались сердца великих любовников. Сегодня он стал свидетелем трагедии, перед которой меркнут страдания мадам Бовари, ревность Отелло и падение Бастилии.
На берегах Сены разразилась катастрофа планетарного масштаба: под сомнение поставлена подлинность дамской сумочки.
Эйфелева башня содрогнулась. Лувр притих. Нотр-Дам, едва оправившись от собственного пожара, приготовился к новому.
И только Сена продолжала невозмутимо нести свои воды, словно понимала: сколько человеческой глупости ни бросай в реку, до краёв её всё равно не наполнить.
Действующие лица:
Серж Грей-Вайс-Мерси-Боку — утончённый парижанин саратовского разлива, человек, совершивший головокружительное восхождение от аптечного прилавка к шелковым вершинам Herm;s. Его биография — это история превращения фармацевтической таблетки в жемчужину светского общества. Он умеет отличать кашемир от шерсти, но до сих пор не научился отличать любовь от инвентаризации совместно нажитого имущества.
Главная трагедия его жизни: «Я отдал ему лучшие годы, молодость, нежность и три винтажные косметички!»
Андре Алл-Райт — бывший супруг Сержа, рыцарь печального образа с лицом человека, которому подали шампанское комнатной температуры. Его главное оружие — интервью, а главное призвание — превращать семейные завтраки в международные трибуналы. Он способен часами рассказывать, как неправильно лежала серебряная ложечка, пока зрители пытаются понять, где в этой истории любовь, а где столовый прибор.
Графиня де Синяк — величественная жрица косметического Олимпа, сто пятьдесят килограммов стратегического мышления, хайлайтера и неукротимой преданности. Её появление в помещении напоминает вход броненосца в Венецианскую лагуну. Она способна определить поддельную кожу по запаху клея, а человеческую слабость — по отсутствию фирменной упаковки.
В её представлении цивилизация заканчивается там, где начинается сумка без сертификата подлинности.
Серёжа-Младший-Ямочки — молодой паж при дворе увядающего великолепия. Запасной Серж на случай эстетического коллапса основного. Его миссия — оттенять страдания старшего товарища свежестью лица, правильно падать в кадр и изображать сочувствие с такой выразительностью, будто речь идёт не о сумке, а о гибели античной цивилизации.
Мотька, он же Матвей — кармический странник, таинственный оператор, возникший в парижских декорациях, словно лишний персонаж из неопубликованного романа Достоевского. Пришёл снимать чужую жизнь, но оказался внутри неё, как муха в дорогом янтаре. Его философия проста: если невозможно объяснить происходящее, следует придать лицу загадочное выражение.
Ксения Великосветская — верховная жрица цифровой исповедальни. С холодной точностью патологоанатома вскрывает чужие отношения, извлекая из них рейтинги, рекламные интеграции и последние остатки приличий. Её студия — современная гильотина, где вместо голов падают репутации, а вместо корзины стоит счётчик просмотров.
Студия Ксении Великосветской. Полумрак. Атмосфера настолько торжественная, словно здесь собираются объявить о начале третьей мировой войны или, по меньшей мере, о банкротстве модного дома Herm;s.
В центре студии, на стуле от Herm;s, восседает босоногий Андре. На нём костюм-пижама из последней коллекции Prada — произведение дизайнерской мысли, в котором одинаково удобно принимать гостей, переживать развод и эвакуироваться при пожаре.
Ноги обнажены, руки скрещены. Лицо выражает скорбь человека, у которого отняли не просто любовь, а право пользоваться общей гардеробной.
Ксения смотрит на гостя с выражением хирурга, которому предстоит извлечь из пациента не пулю, а правду. Причём без наркоза.
Ксения: Андре, скажи честно... Интернет бьётся в конвульсиях. Люди забыли про войны, инфляцию и курсы валют. Человечество замерло у экранов. Всех мучает один вопрос: кто первым купил оранжевую сумку? И была ли она настоящей? Но главное — почему вы всё-таки развелись?
Андре (сдерживая скупую мужскую слезу): Ксения, всё началось, когда в нашей жизни появился Синяк. До него мы жили счастливо. Ссорились исключительно по принципиальным вопросам: чей бренд престижнее, кому достанется антикварная ложечка и кто унаследует авторские права на песню про макароны.
Но Синяк принёс в наш дом хаос! Он открыл перед Сержем бездну фейкового люкса. Серж изменился. Начал прятать чеки из бутиков. Я открывал шкаф, а там... О боже! Там лежали сумки без сертификатов подлинности!
Андре закрывает лицо руками.
— Я мог простить измену. Мог простить предательство. Но поддельную Birkin... Никогда!
Ксения драматически поворачивается к камере.
Ксения: Перед нами трагедия античного масштаба. Брак, разбившийся о кривую строчку кожаного ремешка. Софокл рыдает. Еврипид нервно листает каталог Herm;s.
Она выдерживает паузу и внезапно наносит удар ниже дизайнерского пояса.
— Андре, а теперь скажи: на какие, собственно, деньги ты так роскошно живёшь?
Андре оживляется. На лице появляется сияние человека, которого наконец спросили о самом приятном.
Андре: Ну, понимаешь... Я прекрасно отдохнул в Италии! Потом побывал в Швейцарии. В Herm;s отоварился. В бутиках меня знают...
Ксения (поправляя пиджак Chanel стоимостью пятнадцать тысяч евро): Прекрасно. Но откуда бабло, Андре?
Тишина.
Такая густая, что её можно намазывать на круассан вместо сливочного масла.
Где-то за кадром оператор перестаёт дышать. Даже микрофон, кажется, втягивает голову в плечи.
Андре задумчиво смотрит на собственные босые ноги, словно надеется обнаружить между пальцами банковскую выписку.
И вдруг его осеняет!
Андре: Ксения, я ведь артист! Я пою!
В глазах Ксении вспыхивает профессиональный азарт. Рейтинги уже потирают руки.
Ксения: Так спой нам, Андре! Пусть мир услышит твой талант!
И тут произошло то, к чему не были готовы ни акустика студии, ни французская музыкальная школа, ни многострадальное человечество.
Из груди босоногого Аполлона вырвался звук, напоминающий предсмертный стон пароходной сирены, застрявшей в навозной трубе.
Ноты в ужасе разбежались по октавам. Мелодия покинула помещение через аварийный выход. Камертон объявил забастовку.
Где-то в Парижской опере сам призрак Гарнье потребовал беруши.
Ксения сидела неподвижно. На её лице застыло выражение человека, который хотел выяснить источник доходов, а обнаружил источник акустического загрязнения.
— Спасибо, Андре... — наконец произнесла она. — Теперь я понимаю, почему ты предпочитаешь путешествовать.
Но впереди зрителей ожидало главное культурное потрясение вечера.
Явление мадам Голощаповой, или ЮНЕСКО вызывает санитаров.
На экране возникает мадам Голощапова — знакомая Андре, культурный атташе по вопросам некультурного наследия.
Дама, по всей видимости, когда-то проходившая мимо культуры, но не пожелавшая отвлекаться от более важных дел.
В её присутствии даже энциклопедия стыдливо захлопывает страницы, а Большой толковый словарь русского языка притворяется телефонным справочником.
Ксения решает проверить глубину культурного багажа собеседницы.
Ксения: Мадам Голощапова, назовите хотя бы один памятник культуры.
На лице мадам начинается мучительная борьба между желанием соответствовать должности и необходимостью вспомнить хоть что-нибудь из школьной программы.
Взгляд устремляется в пространство. Там, где у обычного человека хранятся сведения о Лувре, Версале и Нотр-Даме, царит девственная тишина.
Кажется, даже поисковая система внутри её сознания выдаёт сообщение: «По вашему запросу ничего не найдено».
Ксения: Ну хотя бы один! Любой!
Мадам Голощапова продолжает молчать с величием египетского сфинкса, которому забыли сообщить правильный ответ.
В этот миг Леонардо да Винчи, вероятно, пожалел, что изобрёл живопись, Микеланджело мысленно закрасил Сикстинскую капеллу, а Мона Лиза впервые за пять столетий утратила свою загадочную улыбку.
Впрочем, какое отношение имеет мировое культурное наследие к драме двух мужчин, одной графини и нескольких сумок сомнительного происхождения?
Ведь главное культурное событие тысячелетия уже состоялось: Андре спел, Ксения спросила, Голощапова промолчала.
Где-то за кадром тихо плакал Мольер. Он посвятил жизнь высмеиванию человеческого невежества, но такого материала ему не подбросила даже самая буйная фантазия.
Ксения, не удовлетворившись культурологическим провалом мадам Голощаповой, решила перейти от духовных ценностей к материальным. Здесь она чувствовала себя значительно увереннее.
— Скажите, мадам, вы ведь ведёте образ жизни потомственной аристократки! Поместья снимаете — чуть ли не самого Папы Римского! По светским салонам порхаете, словно графиня, случайно пережившая Октябрьскую революцию. А на вас, между прочим, костюмчик Chanel из последней коллекции!
Ксения прищурилась с нежностью таможенного инспектора, обнаружившего в чемодане незадекларированные бриллианты.
— Я-то, знаете ли, в брендах разбираюсь! Небось тысяч в десять евро обошёлся? А может, и побольше? Так откуда, мадам, такое великолепие? От культуры? Или от массажиста Путина?
Мадам Голощапова застыла, словно фарфоровая статуэтка, у которой внезапно потребовали налоговую декларацию.
В студии повисла тишина. Даже Chanel, казалось, поспешил откреститься от происходящего.
Но тут на помощь даме бросился босоногий Андрейка. Пижама Prada воинственно затрепетала на его плечах.
— А ты, Ксюша, тоже не пальцем делана! — воскликнул он с неожиданной отвагой. — Сама ведь крёстница Путина!
Ксения медленно повернула голову.
На мгновение её лицо приобрело выражение Екатерины Великой, которой придворный лакей только что предложил предъявить справку о происхождении бриллиантов короны.
— Андре, дорогой, — произнесла она ледяным голосом, — мы сейчас обсуждаем культуру, а не мою родословную!
— Так я про культуру и говорю! — оживился Андрейка. — Крёстные, поместья, аристократия... Это же всё культурное наследие!
Мадам Голощапова облегчённо выдохнула. Наконец-то разговор перешёл в область, где знание архитектурных памятников не требовалось.
Ксения поправила свой пиджак Chanel и задумчиво посмотрела на обоих гостей.
— Удивительная у нас сегодня передача. Один поёт без нот, другая не может назвать ни одного памятника культуры, зато оба прекрасно ориентируются в чужих связях и гардеробах!
— Зато мы настоящие! — гордо заявил Андрейка.
— В отличие от сумок Сержа? — мгновенно уточнила Ксения.
Андрейка осёкся.
И снова в студии воцарилась тишина — единственное произведение искусства, которое за весь вечер никому не удалось испортить.
Где-то в Париже Сена продолжала нести свои воды, а мировая культура — свой крест.
А Ксения, сохраняя профессиональную невозмутимость, подвела итог:
— Дорогие зрители, сегодня мы выяснили почти всё. Кто кому изменил, кто покупал сумки, кто умеет петь и кто знаком с культурой. Не выяснили только двух вещей: откуда деньги и куда исчезла сама культура.
Та же гостиная с видом на Эйфелеву башню. За столом сидит Графиня де Синяк, составляя план мести в блокноте. Из спальни, кутаясь в один халат на двоих, на цыпочках выходят Сережа-Младший и Мотька. Они пытаются прокрасться мимо оскверненного Андре стола.
Графиня де Синяк (не глядя на них, стучит ручкой по столу): Стоять! Куда направились, призраки парижской оперы? Вы почему еще не в Тюильри? Кто будет создавать массовку для сторис Сержа-Старшего?
Сережа-Младший (испуганно поправляя чёлку): Мы… мы за круассанами. Серж-Старший сказал, что если круассаны будут не из правильной пекарни, у него начнется нервный тик и он не сможет записать третью часть разоблачения!
Мотька (Матвей) (загадочно смотрит в окно): Да, и вообще… атмосфера в доме тяжелая. Я приехал в Париж за легким флёром шансона, а попал на передачу «Пусть говорят» с французским акцентом.
Серж-Старший (сидит на брендовом диване, заламывая руки): видели, что творится? Андре привел к Собчак выписку по моим картам! Он посчитал, сколько евро я потратил на шелковые пижамы и сумки! Это же экономический абьюз!
Сережа-Младший: Серж, не волнуйся. Если надо, я переоденусь в твое платье, сяду спиной к камере и сниму за тебя видео о том, как Андре не умеет пользоваться вилкой для устриц! Никто и не заметит разницы, мы же оба Сержи!
Графиня де Синяк (вздыхает): Так, Сержи, Младший и Старший, построились. Мотька — встань в угол для загадочности. Объявляю экстренный сбор. Если этот цыганский табор Андре снова придет штурмовать наши сумки, Младший держит «Биркин», Мотька отвлекает любовников кармическими разговорами, а я снимаю всё это в ТикТок! Запомните: мы можем потерять честь, мужское достоинство и оригинальные чеки, но просмотры мы не отдадим никому!
Весь русскоязычный интернет. Миллионы пользователей в пижамах и с чаем сидят у экранов. В комментариях бушуют шекспировские страсти.
Комментатор 1: «Люди, опомнитесь! В мире столько проблем! Кстати, а Серж выложил чек на зеленую сумку? Мне кажется, шов на ручке косой!»
Комментатор 2: «Андре абьюзер! Он не ценил эстетику Сержа! Серж из саратовской фармации поднялся до парижского шика, а Андре просто завидует его коллекции винтажных брошек!»
Комментатор 3: «Синяк — гений пиара. Развалить такую ячейку общества из-за сумки — это уровень британской разведки».
Самое сюрреалистичное во всей этой истории — масштаб. Ладно бы это был локальный кухонный скандал, но когда миллионы людей по всему миру бросают свои дела, вникают в графики, чеки, швы на сумках и смотрят пятичасовые разборы... В этот момент отчетливо понимаешь: планета официально перегрузилась, пора вызывать санитаров.
Это же идеальный маркер нашего времени: Реальные новости? Слишком сложно и страшно.
Всё смешалось в доме Григорьевских-Апполоновых — кони, люди, сумки, лубриканты. То, что семейное гнездышко эстетов и ценителей антиквариата XIX века на поверку оказалось проходным двором с элементами аптечного склада, придает этой драме особый, неповторимый шарм.
Пока Ксения Великосветская пыталась выудить из своих гостей хоть какие-нибудь сведения о культуре и происхождении денег, на другом берегу парижской драмы разворачивались события, достойные пера Мольера, кисти Босха и медицинского заключения сразу нескольких специалистов.
В роскошной гостиной, где каждый предмет мебели стоил дороже годового бюджета небольшого провинциального театра, друг против друга восседали два героя нашего времени.
Первый — СерОжа-Старший, прозванный беспощадным интернетом Паклей. Его наращённые волосы, взлохмаченные бурями семейного кораблекрушения, напоминали паклю, которой когда-то конопатили старые баржи на Волге. Казалось, Саратов навсегда оставил на его голове свой исторический след, не подвластный даже парижским стилистам.
Напротив расположился граф де Синяк, в просторечии Свиняк, облачённый в лёгкое платьице, из-под которого величественно выступали необъятные ляжки. Он напоминал античную богиню плодородия, которую по ошибке пригласили на показ высокой моды.
Между ними стоял столик с фарфоровыми чашечками, а в воздухе висела такая концентрация обиды, что её можно было разливать по флаконам и продавать под названием «Eau de Divorce».
— Ты представляешь, Игорь! — трагически начал Серж, заламывая руки, словно Жанна д'Арк перед костром. — Он мне не просто изменял! Он приводил сюда любовников! И на столе от Herm;s оставлял использованные презервативы и вазелин!
Граф де Синяк аж перекрестился, хотя до этого момента его религиозные чувства проявлялись преимущественно при виде скидок в бутиках.
— Да ты шо?! Обалдеть!
— И это ещё не всё! — Серж понизил голос до заговорщического шёпота. — Он мне угрожал!
Свиняк расправил плечи. Его платьице натянулось, словно парус фрегата перед штормом.
— Да этот Андрей — трус! Он ко мне и приблизиться не посмеет! А если посмеет, я его ещё и догоню! От него одна тень останется!
Серж замолчал.
По его лицу медленно расползлось выражение человека, которому внезапно представилась картина, способная затмить все полотна сюрреалистов.
Он вообразил бегущего Свиняка.
Париж содрогался. Голуби в панике покидали площадь Согласия. Туристы бросали багеты. Сейсмографы французской Академии наук регистрировали загадочные колебания земной коры. А впереди, словно перепуганная газель, мчался Андрейка в пижаме Prada, теряя по дороге последние остатки достоинства.
Позади него надвигалась грозовая туча в лёгком платьице.
Эйфелева башня предусмотрительно отвернулась.
Серж нервно сглотнул.
— Игорь, дорогой, только не беги слишком быстро... Париж всё-таки исторический город. Жалко архитектуру.
Свиняк гордо поправил платьице.
— За тебя, Серж, я и Версаль снесу!
— Версаль не надо, — испуганно возразил Серж. — Там прекрасные зеркала!
Однако за стенами этой гостиной жизнь продолжалась. Париж просыпался, булочные наполнялись ароматом свежих круассанов, а в квартире Сержа назревала очередная дворцовая интрига.
Графиня де Синяк, сменив платьице на другое, не менее воздушное, восседала за столом и составляла план мести. Её блокнот напоминал штабную карту наступления, только вместо танковых дивизий там фигурировали сумки, сторис и компрометирующие скриншоты.
Из спальни, кутаясь в один халат на двоих, на цыпочках выплыли Серёжа-Младший и Мотька.
Они двигались с осторожностью сапёров, пересекающих минное поле из антикварных ваз и чужих обид.
— Стоять! — прогремела графиня, не поднимая головы. — Куда направились, призраки Парижской оперы? Почему ещё не в Тюильри? Кто будет создавать массовку для сторис Сержа-Старшего?
Серёжа-Младший испуганно поправил чёлку.
— Мы... за круассанами. Серж сказал, что если они будут не из правильной пекарни, у него начнётся нервный тик и сорвётся третья часть разоблачения!
Мотька задумчиво посмотрел в окно, за которым Эйфелева башня безмолвно свидетельствовала о закате европейской цивилизации.
— Вообще-то я приехал в Париж за лёгким флёром шансона, — философски заметил он. — Мечтал о Монмартре, художниках, романтике... А попал на передачу «Пусть говорят» с французским акцентом.
В этот момент на брендовом диване зашевелилась груда шелков и оскорблённого самолюбия.
Это был Серж-Старший.
— Вы видели, что творится?! Андре принёс к Собчак выписки по моим картам! Он подсчитал, сколько евро я потратил на шелковые пижамы и сумки! Это же экономический абьюз!
— Не волнуйся, Серж! — поспешил утешить его Младший. — Если надо, я переоденусь в твоё платье, сяду спиной к камере и запишу видео о том, как Андре неправильно пользуется вилкой для устриц! Никто не заметит подмены! Мы же оба Сержи!
Графиня тяжело вздохнула. Её грудь вздымалась, словно два воздушных шара над Елисейскими Полями.
— Так! Сержи — Старший и Младший — построились! Мотька, встань в угол для загадочности! Объявляю чрезвычайное положение!
Она подняла указательный палец, словно Наполеон перед Аустерлицем.
— Если компания Андре снова придёт штурмовать наши сумки, Младший спасает Birkin, Мотька отвлекает неприятеля кармическими разговорами, а я снимаю всё в TikTok!
Графиня выдержала историческую паузу.
— Запомните, дети мои: мы можем потерять честь, мужское достоинство, остатки репутации и даже оригинальные чеки... Но просмотры мы не отдадим никому!
И где-то над Парижем невидимый дух Наполеона тихо прошептал:
— Вот ради чего стоило проиграть Ватерлоо...
Тем временем семейная трагедия давно перешагнула порог квартиры, пересекла Сену, преодолела государственные границы и, подобно особенно заразному вирусу, охватила русскоязычный интернет.
Миллионы людей, облачённых в домашние халаты и пижамы значительно более скромного происхождения, чем Prada, прильнули к экранам.
Чай остывал. Супы выкипали. Мужья оставались без ужина. Дети взрослели без присмотра.
Человечество решало вопрос исторической важности: кто кому изменил, кто кого содержал и почему у зелёной сумки подозрительно кривой шов.
В комментариях бушевали страсти, перед которыми семейные трагедии Шекспира выглядели безобидными утренниками детского сада.
Комментатор первый: «Люди, опомнитесь! В мире столько проблем! Кстати, Серж уже выложил чек на зелёную сумку? Мне кажется, шов на ручке косой!»
Комментатор второй: «Андре — абьюзер! Он не ценил эстетику Сержа! Человек прошёл путь от саратовской фармации до парижского шика, а этот неблагодарный завидует его винтажным брошкам!»
Комментатор третий: «Синяк — гений пиара! Развалить такую ячейку общества из-за сумки — это уровень британской разведки!»
Виртуальные армии сходились в ожесточённых сражениях. Одни защищали Сержа, другие Андре, третьи требовали независимой международной экспертизы кожи Togo.
На фоне этого сумочного Армагеддона реальные мировые события выглядели досадным информационным шумом.
Войны? Слишком страшно.
Экономика? Слишком сложно.
Наука? Слишком скучно.
А вот чужие презервативы на антикварном столе — это уже духовная пища, способная объединить континенты!
Всё смешалось в доме Григорьевских-Аполлоновых: кони, люди, сумки, лубриканты, любовники и косметички.
Семейное гнёздышко ценителей искусства XIX века, обставленное с претензией на Версаль, постепенно приобретало черты коммунальной квартиры с круглосуточным проходным двором.
Только вместо таблички «Не курить!» на двери следовало повесить предупреждение: «Без сертификата подлинности вход воспрещён!»
Натюрморт с вазелином, или Осквернение священного Herm;s.
Но вернёмся к истокам великой трагедии.
Парижское утро. Солнечный луч осторожно проникает в гостиную, словно боится потревожить покой дорогих вещей.
На антикварном столе из карельской берёзы с фирменным клеймом Herm;s лежит каталог аукциона Christie’s.
Серж, облачённый в шелковый халат, входит с фарфоровой чашечкой эспрессо.
И внезапно замирает.
Его взору открывается картина, перед которой померкли бы самые смелые фантазии Сальвадора Дали.
На полированной поверхности стола, среди предметов высокой эстетики, живописно расположились следы, которые в его воображении немедленно превратились в вещественные доказательства падения нравов.
— О, мон дьё! Игорь! Игорь, скорее сюда! Здесь биологическое оружие абьюза!
Графиня де Синяк появляется в дверях, шаркая тапочками и сверкая патчами под глазами.
— Что случилось?! Подделку подбросили? Нам подменили винтажный Chanel?!
Серж дрожащим пальцем указывает на стол.
— Смотри! Это не просто неуважение к моему вкусу! Это осквернение люкса! Андре превратил нашу гостиную в филиал «Мулен Руж»! И оставил ЭТО на историческом дереве! Без коврика! Без салфеточки из лиможского хлопка!
Графиня склоняется над столом с видом эксперта-криминалиста.
— Какая безвкусица... — произносит она с ужасом. — Серж, да это же масс-маркет! Даже не аптечный бренд! Какое падение нравов! На столе за двадцать тысяч евро!
— Он разрушил мою эстетическую экосистему! — простонал Серж. — Я годами создавал атмосферу версальского будуара, а он превратил её в привокзальный хостел!
Графиня трагически подняла глаза к потолку.
— Это преступление против красоты!
— Запиши, Игорь! Немедленно запиши для следующего интервью: «Он оставлял следы греха на наследии Тьерри Эрмеса!»
Серж торжественно воздел руку.
— Французский уголовный кодекс обязан предусмотреть наказание за осквернение памятников роскоши!
И если бы в этот момент ожил сам Тьерри Эрмес, он, вероятно, попросил бы вернуть его в могилу. Там было значительно спокойнее.
Парижское кафе. Сена лениво несёт свои воды, словно пытается смыть с берегов остатки человеческого здравомыслия.
За мраморным столиком сидят Серж и графиня де Синяк.
Перед ними две чашечки эспрессо, тарелка круассанов и смартфон, на экране которого сверкает статистика просмотров.
— Ну что, Серж! — торжественно объявляет графиня. — Миллиард просмотров! Охват — вся планета! Рудковская пишет посты, Собчак считает рейтинги, народ бьётся в истерике!
Серж задумчиво поправляет берет.
— Да, Игорь... Мир действительно сошёл с ума. Но согласись: ради таких просмотров можно купить ещё пару сумок!
Графиня довольно улыбается.
— Главное, дорогой, чтобы публика не догадалась: самая большая подделка в этой истории — вовсе не Birkin.
— А что же?
— Наша светская жизнь!
Они чокаются чашечками.
А тем временем человечество, пережившее мировые войны, освоившее космос, расщепившее атом и создавшее искусственный интеллект, продолжало мучительно искать ответ на главный вопрос своего существования:
ПОЧЕМУ РАЗВЕЛИСЬ СЕРЖИК САРАТОВСКИЙ И АНДРО НЕПОНЯТНО-ОТКУДА-АПОЛЛОНОВ?
Фрейд нервно курил в загробном мире. Шекспир рвал рукописи. Мольер просился обратно на сцену.
И только бедная сумка Birkin, если бы умела говорить, наверняка произнесла бы:
«Господи, лучше бы я была авоськой из саратовского гастронома! Хоть никто бы не копался в моём прошлом!»
Занавес опускается под звуки французского шансона, отдалённого воя босоногого Андре и непрерывного щёлканья компьютерных мышек.
Народ в комментариях после таких подробностей, кажется, вообще перестал спать. Это же идеальный контраст: люди строят из себя аристократов в шелках, рассуждают о высоком, а на деле — классическая коммуналка, просто с видом на Эйфелеву башню.
Эпилог
Парижское кафе. Серж и Графиня де Синяк пьют кофе, листая статистику просмотров. Графиня довольно улыбается.
Графиня де Синяк: Ну что, Серж. Миллиард просмотров. Охват — вся планета. Рудковская пишет посты, Собчак считает просмотры, народ бьется в истерике.
Серж (поправляет берет): Да, Игорь… Мир действительно сошел с ума. Но согласись: ради таких просмотров можно купить еще пару поддельных сумок! Се ля ви, дорогуша, се ля ви!
(Занавес под звуки французского шансона и кликанье мышек миллионов зрителей).
Н. Л. ©
Свидетельство о публикации №226110801271