Жизнь, которой нет

Начинался новый день. Зорин уже давно не спал. Он сидел за столом, читал газету и иногда, отвлекаясь на настенные часы, тяжело вздыхал.

Присутствие в мире вызывало у Зорина смешанные чувства, главными из которых были стыд, страх и отчуждение. Он не любил людей и давно уже не тянулся к ним, но сильно тосковал по своей умершей матери. Зорин, случалось, ездил в город, где была похоронена его мать, и долго сидел у её могилы. Потом уходил в гостиницу, спал и вновь возвращался на кладбище. Он сидел часами, молчал, беззвучно плакал и утирал слёзы большими своими руками.

Наконец, часы показали семь. Пора собираться. Несмотря на старость, Зорин по-прежнему трудился, но уже не на прежнем месте, нет. Теперь он работал на пропускном пункте в больнице – опускал и поднимал шлагбаум для машин скорой помощи. Эта работа не давала ему уходить в себя, мешала отстранению, держала в тонусе. Он всегда был наготове – это ему и требовалось. Он существовал на работе, а жил дома.

Сразу после смены Зорин, как всегда, торопился домой. Он привычно снял с себя форму, постоял под горячей водой в душе, затем заварил чай и сел за стол. Каждый вечер Зорин листал фотоальбомы и перечитывал дневники, которые вёл в молодости. Зорин улыбался, рассматривая детские свои фотографии, а потом, когда доходил до тех, где мать уже постарела, всегда плакал – и слёз его было не остановить.

Но тяжелее всего Зорину давались письма. Многие он знал уже наизусть, но жажда, невероятная жажда жить той, давно прошедшей жизнью, не давала Зорину покоя. В особенности последние письма его возлюбленной, Нины.

В девяностых, когда появилась возможность, отец Нины решил эмигрировать в Германию и, разумеется, забрал с собой семью. Нина тоже решила уехать. Какое-то время Зорин и Нина вели переписку, но потом они решили прекратить эти мучения и больше друг другу не написали ни строчки.

Минуло сорок с лишним лет. Зорин отлично помнил Нину. Он не скучал, не держал на неё обиду, не любил, он просто помнил её, не пытаясь ни сохранить её в памяти, ни забыть.

Зорин читал её письма, и что-то горячее разливалось в его груди, а перед глазами вставали воспоминания, которыми Зорин и жил, жил уже много лет и не мог ничего с этим сделать.

Но тем вечером Зорин не плакал и не скучал по тому времени. Он спокойно просмотрел старый, уже ставший хлипким за многие годы, фотоальбом, лениво пролистал дневники, перечитал некоторые письма и, конечно, самое главное письмо – последние слова от Нины. И ничего не почувствовал.

Зорину сделалось дурно. Он убрал всё со стола и лёг. Он шарил в коридорах сознания, и внезапно для себя обнаружил бельмо на образе Нины. Фотографий её у него не осталось. Зорин силился вернуть утраченные фрагменты, но не мог.

Шло время. Что-то надломилось в Зорине. Теперь он уже не предавался воспоминаниям по вечерам, а только долго-долго глядел в окно перед сном.

Постепенно Зорин стал замечать, что забывает мелочи, которые помнил всю жизнь. Он забыл номер части, в которой служил, забыл номер своей первой машины, адрес квартиры, в которой вырос и много чего ещё...

И Зорин понял, что серьёзно болен. Понял, что не только память, но и личность его будет утрачена, и это теперь лишь вопрос времени.

Однажды Зорин собрал всё, чем жил, всё до последнего клочка бумаги и отправился на вокзал. Он помнил ещё, где лежит его мать, и спешил навестить её, быть может, в последний раз. Зорин понимал, что оставаться без присмотра ему больше нельзя. На первом же приёме у врача его возьмут на карандаш, а может быть, и сразу, узнав, что никого у него нет, предложат переехать в пансионат – тихо умирать в забвении и беспамятстве.

Зорин хотел, но не мог долго думать. Мыслительный процесс давался с большим трудом. Мысли ускользали от Зорина. Их сдувало, словно воздушные шарики, и Зорин гнался за ними, пытаясь ухватиться за ниточку, но не мог, не успевал этого сделать, и мысль растворялась без следа. И так это было тяжко, что Зорин устало вздыхал, а затем вновь надолго устремлял взгляд в пустоту, в никуда, сквозь предметы, засыпал коротким сном, внезапно просыпался – и всё повторялось заново.

На кладбище Зорин не стал долго задерживаться. Он прикопал за памятником всё, что привёз, провёл рукой по фотографии матери на граните и ушёл.

Зорину было пусто. Он шёл медленно и не думал ни о чем. Он больше никуда не спешил и совсем не боялся умирать, ведь знал, что он давно уже мёртв.


Рецензии