Пока-пока
Александр Гончаров считал себя величайшим обольстителем в пределах от Петербурга до Парижа, а если быть точным — то и дальше Парижа, просто дальше было некому мерить. Ему было двадцать семь лет, отставной корнет, рента от тётушки, рента — пустое, рента от тётушки, губы, по его собственному мнению, — нет, губы, по его собственному мнению, «в высшей степени негодные», и зеркала в доме было больше, чем стульев. Стулья — четыре. Зеркала — одиннадцать. — Федюшка! — крикнул Александр, стоя перед большим трюмо в исподнем и одном шелковом чулке. — Подай жилет цвета отчаяния! — Цвета отчаяния был в стирке, ваше благородие, — ответил из глубины дома камердинер Федюшка, человек с лицом, похожим на скисшие сливки, и с душой парижского кутюрье, насильно пересаженной в тело слуги. — Остался цвет униженной мольбы и цвет лёгкой печали с серебряной ниткой. — Тогда печаль. Печаль мне сегодня к лицу. Александр повернулся к зеркалу и начал репетицию. Дело в том, что любой выход в свет для Гончарова был не выходом, а премьерой. Он готовился к балу, как актёр к «Гамлету»: голос, мимика, дыхание, падения. — Итак, — сказал он своему отражению тоном человека, открывающего съезд гениев. — Взгляд раненого оленя. Приём номер один. Отражение попыталось. Сначала получилась физиономия человека, которому наступили на ногу в церкви. Александр щурился, морщился, вспоминал грустное — например, что тётушка обещала приехать погостить на месяц. — Стоп, — прошептал он. — Вот. Вот оно. Взгляд получился томный, влажный, осмысленно-бессмысленный: полузакрытые веки, губы приоткрыты, будто он вот-вот спросит: «Сударыня, не находите ли вы, что луна в этом году обленилась?» Женщины, по теории Гончарова, таяли от этого взгляда, как сахар в чаю. Мужчины — тоже, но с раздражением. Приём номер два — томный зевок у окна. Приём номер три — обронить у её ног перчатку и, поднимая, «случайно» посмотреть ей наверх с лестницы глаз. Приём номер четыре — лёгким движением лягушки задеть под столом лодыжку дамы: тело откликается раньше ума, писал он в тетради. Тетрадь называлась «Наука покорения, или Полная энциклопедия обольщения». В ней было сорок семь приёмов, и Александр знал их наизусть, как отче наш. На обложке он просил изобразить Купидона, стреляющего сразу в трёх дам. — Федюшка! Мушки! Федюшка вошёл с коробочкой тафтяных мушек и видом человека, который это уже пережил в прошлой жизни и не выдержал. — Куда сегодня, ваше благородие? Мушка у глаза — страсть. У губы — обещание поцелуя. На подбородке — отставка, вы сами сочинили, чтобы дамы понимали сразу. — У губы и у глаза. Двойное обещание, — Александр щёлкнул перед зеркалом и полюбовался собой с наклеенной мушкой. — Федюшка, ты когда-нибудь думал, что я — мысль, опередившая век? — Каждый день, ваше благородие. И каждый день думаю, что век опередила мушка, а мысль ещё догоняет. Александр не удостоил это ответом, потому что был занят главным вопросом вечера: чулками. На столе лежали две пары. Первые — шелковые, цвета спелой устрицы, с серебряной стрелкой. Вторые — кремовые, с кружевом у колена и с розовой лентой, завязывающейся бантиком. — Устрица, — сказал Александр задумчиво. — Устрица говорит: я холоден, но дорог. Бантик говорит: я нежен, взгляните на меня немедленно. — Бантик говорит, что вас будут дразнить на рынке, — сказал Федюшка. — Возьмите устрицу. — Ты завидуешь моему бантику. — Я на него молюсь, ваше благородие. Богу. — Бантик, — решил Александр, потому что был человеком принципиальным в мелочах и трусливым в главных. Панталоны он выбрал кружевные, до колена, — парижские, из тех, что в модном журнале подписывали: «для нежных ножек и нежнейших чувств». Федюшка смотрел на них, как смотрят на предательство. — В них меня видно издалека, — сказал слуга. — И сзади тоже. — В этом весь смысл, Федюшка. Мужчина в модном костюме — это трактат, который читают глазами. А внизу — сноски. Парик был отдельная глава жизни. Накладной, пудреный, с тремя буклями и хвостом, он стоил, как две дюжины ружей и одна пудовая покаянная служба. Александр надевал его полчаса, потому что каждый букель требовал духовной подготовки: малейшее неверное движение — и конструкция ехала вбок, превращая хозяина из Купидона в барана с претензией. — Федюшка, закрепи хвост. — Хвост закреплён, ваше благородие. — А букли? — Букли горды, но терпят. — Прекрасно. Так и в жизни: горды, но терпят. Он отошёл от зеркала и произнёс философскую речь — ту, что обычно произносил перед каждым выходом, — обращаясь сразу и к Федюшке, и к портрету прадеда, и к попугаю Кассандре, единственному существу в доме, которое его не обожало. — Женщина, Федюшка, — крепость. Но брать крепость штурмом — удел кавалеристов. Мы, люди науки, идём парадным маршем, под барабан, с цветами. Мы не добиваемся. Мы даём себя добиваться. Мы не влюбляем. Мы позволяем влюбиться в нас. Понимаешь, в чём гениальность? — В том, что за вас это делают дамы, а вы стоите рядом и красивы, — сказал Федюшка. — Твёрдо понимаю. — Именно! — просиял Александр. — В основе любого великого романа лежит лень обоих героев, но оформленная с блеском. — А если дама умная? — Умная — вдвойне приятна: значит, оценила трактат. — А если дама остра на язык? Александр на секунду задумался. В его энциклопедии сорок семь приёмов, и ни один не назывался «дама остра на язык». Он решил, что это опечатка судьбы. — Остра на язык — значит, надо давать ей сласти, чтобы язык был занят, — сказал он величественно. — Где мой веер? — У попугая. — Что? — Кассандр утащил. Говорит — красивое. Из угла донеслось: «Красивое! Красивое!» — и Александр, отобрав у попугая веер (попугай отдал с видом конфискованного имущества), наконец облачился в полный парадный вид: камзол цвета спелой вишни, жилет печали, чулки с бантиками, панталоны кружевные, парик, мушки, трость с набалдашником из слоновой кости — «чтобы дамы видели: я приближен к слонам, то есть к слоновой кости, то есть к Индии, то есть я загадочен». Бал у губернатора был сегодня по особому случаю: в город после одиннадцати лет парижской жизни вернулась графиня Елена Воронцова — вдова, богатая, как казначейство военной кампании, и, по слухам, острая на язык, как град чиновничьих отставок. — Графиня Воронцова, — сказал Александр зеркалу, поправляя мушку. — Вдова. Парижанка. Двадцать шесть лет. Заносчива. Богата. Знакома с маркизами. Смеялась над тремя повесами этого города, включая поручика Кисельникова, а Кисельников — вообще-то я. — Вы вообще-то не Кисельников, — заметил Федюшка. — Я имел в виду, что смеялась над моим кругом! А значит, смеялась надо мной по касательной! А по касательной, Федюшка, я не прощаю. Я по касательной только покоряю. Он взял с комода тетрадь энциклопедии, перечитал про себя приём номер четыре («лодыжка: тело откликается раньше ума») и улыбнулся отражению улыбкой человека, у которого всё в жизни уже получилось, просто события ещё не успели об этом узнать. — Сегодня, — сказал он, — я позволю себе быть великим. Попугай из угла сказал: — Красивое! И даже он, кажется, иронизировал.
Парижская штучка.
Бал у губернатора Паисия Захаровича Бубенцова начался в восемь, но настоящий бал начался в десять — когда графиня Елена Воронцова вошла в зал. Зал притих так, будто все разом вспомнили, что не выключили утюг, то есть самовар. Елена была в платье цвета парижского вечера — синем, с серебряным шитьём по краю декольте, так что казалось, будто её платье вшито в небо и вот-вот взлетит вместе с ней. Волосы — высокие, пудреные, с пером, которое выглядело так, будто птица отдала его добровольно и с почётом. На шее — нитка жемчуга, как строка, которую хочется списать. — Кто это? — шёпотом спросил князь Дорофей Ляпкин-Крапивин, друг Александра, человек с хихикающей душой и наследством, которое всё время где-то в дороге. — Графиня Воронцова, — сказал толстый Аркадий Мухин, второй друг, который на всех балах стоял у стола с паштетами и оценивал женщин по той же системе, что и паштеты. — Говорят, она в Париже отвергла маркиза. Маркиза, Дорофей! Человека, у которого имя длиннее моей дачи! — У тебя нет дачи. — Вот именно. Александр стоял у колонны в позе «мужчина, которого не зовут, а он всё равно красив», держал трость, зевал томно (приём номер два) и ждал, когда графиня заметит его. Графиня шла через зал, как ледокол через Неву, — вежливо, но с необратимыми последствиями для тех, кто стоял на пути. У колонны она остановилась. Потому что путь туда ей преградил гувернёр губернаторских детей с подносом лимонада. Но Александр решил, что она остановилась из-за него. — Сударыня, — произнёс он, выступая вперёд, с интонацией человека, озвучивающего фонтан. — Позвольте представиться: Гончаров. Отставной корнет. Поклонник красоты. Коллекционер ваших будущих вздохов. Елена повернула голову. Медленно. Так поворачиваются к шуму в кустах. — Коллекционер, — повторила она. — Значит, вздохи у вас сухие, отполированные и разложены по ящикам с этикетками? — Взятые с любовью. — Вздох, взятый с любовью, называется признанием. Вы с признаниями уже знакомы или начнём с хрестоматии? Дорофей за колонной издал звук лопнувшего пузыря. Александр не дрогнул. Точнее, дрогнул, но мушкой, что дамы могли принять за игру света. — Я поэт, сударыня, — сказал он. — А поэзия начинается там, где заканчиваются ответы. — Какое счастье, что я никогда не пишу стихов, — сказала Елена. — Иначе мне пришлось бы там и жить. Она прошла дальше, к губернаторше, оставив за собой шлейф синего платья и общего ощущения, что кто-то только что получил по пальцам линейкой, и линейкой был её голос. «Парижанка, — с восхищением подумал Александр, растирая переносицу. — Остра. Прекрасно. Острое подаётся на блюдце, а блюдце я уроню». Он перехватил её вечером у карточного стола, где Елена села смотреть вист, встала за спинкой стула губернаторши и положила веер на бархат. Рядом был пустой стул. Рядом был Александр. Совпадение? Нет, энциклопедия. Он сел. Он красив. Он начал с лёгкой беседы о луне. — Луна в этом году, по-моему, обленилась, — сказал он. — Она просто работает на вас, — сказала Елена, не глядя. — Каждую ночь выходит, накрашенная, и старается. Я бы на её месте требовала прибавку. «Она флиртует, — решил Александр с восторгом. — Парижская штучка — вилять и жалить». Вист шёл. Губернаторша крикнула «червонная!», кто-то уронил карту, стол закипел, и в этом общем шуме Александр привёл в действие приём номер четыре. Медленно, с грацией подползающей к лебедю пантеры, он под столом направил свой башмак — кремовый, с серебряной пряжкой — к изящной лодыжке графини Воронцовой. Лодыжка была. Но не та. Под столом оказалась вторая дама — тётка губернатора, барыня Аграфена Семёновна, восьмидесяти лет от роду, спавшая сидя с открытым ртом. Её лодыжка, толстая, тёплая, как булка, встретила башмак Александра с благодарностью утопающего. Барыня проснулась, вскрикнула «полынь!» и вцепилась веером в руку Елены, а Елена вздрогнула, глянула вниз, под стол — и увидела всё. Кремовый башмак. Кружевные панталоны. Серебряную пряжку. И — главное — выражение лица Александра, которое делало попытку выглядеть так, будто под столом он искал оброненную им же самим надежду. — Сударь, — сказала Елена очень громко, так что услышал весь вист, а потом и весь зал, потому что громкость у неё была прицельная. — Ваша нога заблудилась. — Я… — сказал Александр. — Под столом темно, — продолжила Елена, и зал уже начал поворачивать головы. — Может быть, вам принести фонарик? Или мы посмотрим на это с точки зрения ботаники: кремовый башмак, кружевной чулок — редкий вид. Обычно таких приходится ждать у Карибского моря, а тут — у меня под столом, бесплатно. — Я ищу… перчатку, — сказал Александр, и голос у него сел, как сел бы и любой, у кого башмак всё ещё лежал на лодыжке тётушки губернатора, потому что Александр в ужасе от собственного успеха не смог его убрать, а барыня Аграфена Семёновна теперь крепко держала его ногу двумя руками и вторично уснула. — Перчатку, — повторила Елена задумчиво. — Под моим стулом. У моей лодыжки. Какое… трогательное место для перчатки. Она наклонилась, посмотрела под стол ещё раз и произнесла фразу, которая к утру разлетелась по городу быстрее, чем вести о ценах на сено: — Сударь, у вас панталоны в кружевах. Не знаете, где у вас пропала смелость? Так вот же она — внизу, в оборочках. Зал охнул. Кто-то фыркнул в рюмку. Поручик Родион Кисельников, враг и завистник Александра, человек с лицом, похожим на обиженную свёклу, захохотал так, что его нужно было гладить по спине. Александр попытался встать с достоинством. Барыня Аграфена Семёновна, проснувшись, стиснула его ногу крепче и крикнула: «Держу вора!» — и Александр, теряя равновесие, рухнул на колени перед графиней Воронцовой в позе, которую в энциклопедии он сам описал бы как «приём номер пять: у её ног». Но самым страшным было другое. Падая, он оперся рукой о стул Елены, дёрнул стол — и с его головы, как зимняя крыша в оттепель, съехал парик. Медленно, с достоинством, которое парик сохранил даже в позоре, он сполз набок, зацепился за ухо, повис на секунду, как знамя отступления, и шлёпнулся под стол, к кружевным панталонам. Тишина стояла такая, что было слышно, как попугай где-то далеко в чужом доме говорит: «Красивое». Елена посмотрела на голову Александра — розовую, гладкую, с коротко стриженными волосами и с двумя тафтяными мушками, одна у губы, другая у глаза, — и сказала с восхищением: — О. Так вот почему у вас такой страстный взгляд. Вы всё время боретесь за парик. Она поднялась, взяла веер и добавила, уже уходя, на весь зал: — Merci, сударь. Я одиннадцать лет в Париже не смеялась так искренне. Заезжайте в мой салон — но без башмака. Александр остался на коленях, без парика, с ногой в плену у спящей барыни, и в этот момент он принял решение, достойное его натуры. Он упал в обморок. Репетированный, красивый, учебный: рука к сердцу, вздох «ах», медленное оседание, по пути ухватился за поднос с лимонадом — и вместе с ним рухнул лакей, а лимонад полетел на камзол поручика Кисельникова, который от неожиданности перестал хохотать впервые за вечер. Уже проваливаясь в искусственный сон, Александр слышал, как графиня Воронцова говорит кому-то: — Обморок хорош, но перебор. За вечер — и лодыжка, и колени, и обморок. В Париже за такую программу берут деньги. Он лежал на паркете, думая: «Она меня заметила. Значит, процесс пошёл».
Ставка на поцелуй.
Через три дня Александр лежал на своём диване в халате цвета «лёгкой печали с серебряной ниткой» и читал письмо, которое получил от графини Воронцовой. Точнее — не письмо, а свои собственные стихи, отправленные ей по почте до бала, — возвращённые с пометками. Красные пометки были сделаны рукой учёного, встретившего в лесу редкое животное. «Здесь рифма умирает. Пригласите доктора». «Кипарисы — в Италии. У нас роща и колодец». «„Твои глаза как две луны“ — у луны одна, и она, как мы выяснили, обленилась». И в конце, одной строкой, от руки, каллиграфично: «Продолжайте, сударь. Вы сделаете мне карьеру при Парижском обществе врачей — такими стихами лечат от спеси». — Федюшка! — позвал Александр дрожащим голосом. — Она мне ответила! — Она вам вернула, ваше благородие. — В литературе — в литературе это одно и то же! Она взяла моё перо! Она трогала мои строки! Она думала обо мне целых два часа — столько, судя по пометкам, ушло у неё на испорченный вечер! — У вас оптимизм, ваше благородие, как у человека, которого укусила собака, а он решил, что она передаёт ему приветы. В это время в дом ввалились гости. Первым — Аркадий Мухин с бутылками мадеры, вторым — князь Дорофей Ляпкин-Крапивин с колодой карт и третьим (незваным, из любопытства) — поручик Родион Кисельников, который в последние три дня рассказывал историю про панталоны всем, включая дворовых на ярмарке. — Встаёт народ! — объявил Мухин. — Корнет лежит! Корнет позорит округу! Дайте мадеры, я налью ему и себе, а Кисельникова выгоните. — Я сам уйду, — сказал Кисельников и остался. Мадеру пили в гостиной. За стеной, в приёмной, в это время ждала горничная графини Воронцовой — француженка Жаннетта, маленькая, быстрая, с глазами, которые всё видели, и с зонтиком, которым всё добивали. Она принесла графине ответ на приглашение на «жаворонковый завтрак» — Александр пригласил весь город на завтрак в честь своего дня рождения, на который никто не пришёл бы, но приглашения уже были разосланы. Федюшка ушёл за пером, Жаннетта осталась одна, села на сундук у портьеры, услышала голоса в гостиной — и не встала. Профессиональная привычка: пока звучат мужские голоса и слово «графиня», сиди и слушай. — …и вот, — говорил в гостиной Аркадий Мухин, наливая четвёртую, — я говорю тебе как человек, видевший Париж через дно бутылки: она тебя не возьмёт. Никогда. Она взяла — и вернула тебе твои стихи с пометками. Женщина, которая правит твои стихи, видит в тебе рукопись. — Она видит в мне черновик великого, — сказал Александр. — Все великие начинаются как черновики. — Ты не начинаешься, — сказал Дорофей. — Ты продолжаешься. В одном и том же. — Господа! — Александр встал, шатаясь, с бокалом, и в комнате стало торжественно, как перед дуэлью. — Вы смеётесь. Хорошо. Смеяться — право слабых. А я, слабые, предлагаю вам пари. За стеной Жаннетта вытянула шею. — Пари, — повторил Мухин с уважением. — В каком роде? — Три недели, — сказал Александр. — Ровно три недели. И за это время я сделаю так, что графиня Елена Воронцова сама влюбится в меня. Не притворно. По-настоящему. Она признается мне в этом — вслух, своими парижскими устами. Она попросит о поцелуе — не я, она! — и — заметьте, господа, — я это пари закончу по-своему, с блеском, по-парижски. — То есть? — спросил Дорофей. — Скажу ей «пока-пока» — и уеду, — сказал Александр с достоинством легата римского. — Пока-пока! Это новое парижское. Так прощаются с великими чувствами: легко, с поклоном, без разбитых сердец. Меня научила модистка мадам Дюваль. Говорят, так делают все маркизы. — Все маркизы делают это по-французски, — сказал Мухин. — «Пока-пока» — это не по-французски. — Это по-французски с душой. — Это по-детски с зонтиком. — Ставка! — рявкнул Александр, потому что чувствовал, что философский слой беседы тонет. — Ставка: жеребец Султан. Тот самый. Серый, с ногой, как у героя, и нравом, как у совести. Стало тихо. Султан был главной гордостью Александра, конём, ради которого он жертвовал обедами, и обедами, ради которых он жертвовал не жеребцом, а соседями. — Ты ставишь Султана? — переспросил Дорофей с почтением. — Против чего? — Против вашей гордости. Если я проиграю — я признаюсь публично, что графиня Воронцова умнее меня, остроумнее меня и недосягаема для меня. В моём кругу, господа, это страшнее, чем отдать коня. — Пишем расписку! — воскликнул Мухин, и все трое бросились к столу, где чернильница воевала с пером и всегда побеждала. Писали торжественно. Александр диктовал, Мухин писал, Дорофей читал вслух, Кисельников подглядывал и запоминал каждое слово — для истории, а точнее, для афиши. — «Мы, нижеподписавшиеся… пари: в срок три недели, начиная с завтрашнего утра, повеса Александр Гончаров обязается влюбить в себя графиню Елену Воронцову, добиться признания её в любви — добровольно и вслух, — получить её просьбу о поцелуе и покинуть её со словами „пока-пока“… предмет спора: жеребец Султан против публичного признания в недосягаемости». — «Пока-пока» запятую убери, — сказал Александр. — Она не нужна величию. За портьерой Жаннетта сидела, как мышь в сыре, и улыбалась так широко, что щёки болели. Она мысленно уже писала графине письмо, мысленно уже видела лицо графини (графиня смеётся, значит, живёт), мысленно уже составляла список того, что сделает с этим павлином, — и список был длинный, разнообразный и по-парижски жестокий. — Господа! — поднял бокал Александр, когда расписка была подписана тремя руками и одна рука — Кисельникова — расписалась свидетелем. — Три недели! Через три недели вы увидите, как женщина, которая вернула мне стихи, будет просить меня остаться! — А ты уйдёшь? — Уйду. С поклоном. Пока-пока, — сказал он и налил себе полбокала величия, то есть мадеры. Федюшка вернулся с пером, отворил портьеру — и увидел на сундуке зонтик. Зонтик был мокрый от утренней росы. Жаннетты не было. Дверь на кухню была приоткрыта, на полу в отсвете лежала капля мадеры, и в воздухе висел аромат, которого в доме Александра не было никогда, — духи «Жасмин и месть». — Странно, — сказал Федюшка, оглядываясь. — Ваше благородие, а привидения у нас теперь с парфюмом. — Привидений не бывает, — сказал Александр, поднимая бокал. — Бывают дамы, которые о нас узнают раньше, чем мы о них. Но это невозможно, поэтому не бывает. Он был прав только наполовину. Привидений не было. Дама узнала.
Ответный ход.
Жаннетта вернулась к графине в полдень, положила перед ней зонтик, села и произнесла: — Madam. Вы просили узнавать всё о господине Гончарове. Я сегодня узнала главное. У него дурной характер — это было известно. Дурные стихи — это было известно. Теперь известно главное: у него дурная душа. И она пересказала всё. Слово в слово. Расписку, коня, три недели, «признается вслух», «попросит о поцелуе» и — особенно, с особенною гадливостью, — «пока-пока». Елена слушала молча. Потом встала, подошла к окну, постояла спиной и сказала: — Значит, по-настоящему он не умеет. — Он умеет падать в обморок, madam. — Это и есть то, что он не умеет по-настоящему. — Елена повернулась, и в глазах её стояло то самое, что взрослые дамы скрывают, а потом всё-таки показывают — веселье. — Он хотел поиграть со мной в Париж. Хорошо. Устроим ему Париж, Жаннетта. Со всем его населением: с гондольерами, с листками, с утками. — С утками, madam? — Придут. Утки всегда приходят туда, где тонут. Так родился листок. Листок был рукописный, с картинкой: павлин, потерявший хвост, стоит на одной ноге перед лужей, в луже отражается вторая нога. Под картинкой — заголовок: «КУПИДОН-НЕУДАЧНИК». Под заголовком — стихи. Елена писала их сама, за один вечер, за полбутылки лимонада, и стихи были злые, как бриллиантовые кольца на тонких пальцах. Верните парик, сударь, на место, Верните хвост и мушку у губы, И к лодыжкам чужим не подходите с приветом — Их барыня держит, а не вы. О вы, герой романа липового, Златые сноски панталон! Вы поцелуев ждёте красивого, А ждёт вас помидор — он спелый, он! Пари на коня, на три недели — Расписка в деле, конь в конюшне, смех в салонах! Любите, сударь, смело и надёжно: В Париже вас уж ждут — но без панталон. — «Помидор» — это сильно, — сказала Жаннетта, читая через плечо. — Но помидоры у нас не растут. — Привезут. У помидоров всегда есть время. Переписывайте в двенадцати экземплярах и несите: один — в булочную Фёдорова, он у окна читает всё подряд вслух; один — парикмахеру Лукину; один — губернаторше, она любит стихи, а ненавидит павлинов; остальные — по почтовым ящикам действующих лиц. Листки пошли по городу, как румяна по щекам: незаметно, а потом все видят. В булочной Фёдорова купеческая жена прочла вслух при восьми покупательницах и одной поварихе, и смех был такой, что печь во второй раз сработала быстрее. Парикмахер Лукин повесил листок на зеркало — туда, где обычно висели модные головы, — и клиенты, глядя на себя, начинали смеяться невольно. Губернаторша Аграфена Капитоновна прочла листок, сказала: «Но ведь верно, в кружевах же», — и велела переписать для сестры в Пензу. В салонах «Купидона-неудачника» читали с выражением. Тётка Мухина — на вечере у Бутурлиных — потребовала, чтобы ей объяснили слово «пока-пока», и, узнав, что так «прощаются с великими чувствами», сказала: «Развели тут Париж, а сена нет». Александр узнал о листке в кабинете присутствия, куда пришёл по личному делу (продлить тётушкину ренту в своей пользу), — и узнал от сторожа. Сторож читал листок наизусть. Наризусть. С жестами. — …«ждёт вас помидор — он спелый, он»… — закончил сторож, но не удержался и начал сначала: «Верните парик, сударь, на место…» — Кто вам дал эту клевету?! — спросил Александр дрожащим голосом. — Фёдоров, в булочной. Там очередь. Очередь была. Александр пришёл в булочную и обнаружил, что листок читают вслух третий раз, а булочник Фёдоров поднял цены на крендели «со смехом» — на копейку. — Это ложь! — объявил Александр очереди. — Я — не я! — Так и запишем: «не я», — сказала купчиха. — Пиши, Прасковья: он говорит — не я. — Эти стихи обо мне написаны с чужого голоса! Они про моего двоюродного брата Гаврилу! Он в Туле, он всё это сделал, я лишь наследую позор! — А панталоны чьи? — спросила купчиха, прищурившись. Александр замолчал, потому что панталоны были на нём. Он был в них и сейчас, под камзолом, — кружевные, с розовой лентой, и лента, кажется, развязывалась. Он вышел из булочной с достоинством и купил у мальчишки пять листков. Дома он разложил их на столе, сел перед ними, как сидят перед вражеской картой, и произнёс: — Федюшка. У меня есть враг. — У вас есть зеркало, ваше благородие. Но вы говорите про кого-то ещё? — Этот враг знает слова, которых я не говорил. Знает слова, которые я говорил только в гостиной за портьерой… — Александр медленно поднял голову, и глаза его стали круглыми. — Федюшка. Перья. Утки. — Пришли? — Не перья! Федюшка, в гостиной была женщина! От духов! Привидение с зонтиком! Она слышала всё! Всё, включая «пока-пока»! — Кто же слушает за портьерой, ваше благородие? Простые дамы сидят в передней. — Простые дамы сидят в передней. Парижские — за портьерой! Это графиня! Это её мстительная горничная! Это война, Федюшка! — На чьей стороне мир? — На её! — честно крикнул Александр. — Но я — на своей! Он встал, прошёлся по кабинету (панталоны шуршали, как сомнение), взял с полки тетрадь энциклопедии и начал листать с решимостью генерала, у которого остались только кавалерия и плохая репутация. — Приём номер двенадцать: свидание на воде. — Он захлопнул тетрадь. — Вода, Федюшка, никого не подводила. Вода прощает все костюмы. Завтра я приглашу её на прогулку по реке. Покормить лебедей. — Лебеди нынче в отъезде, — сказал Федюшка. — Утки остались. — Утки тоже птицы! — с ненавистью к будущему сказал Александр. — Я покормлю уток. Утки оценят. Уткам не читают листков. За окном, на углу, мальчишка продавал свежий выпуск «Купидона-неудачника» — номер второй, с продолжением. В номере втором к павлину прилагалась шутка про обморок.
Свидание на воде.
Приглашение Александр написал сам, семь черновиков, и в окончательной версии было всего одна ошибка — «графиню» он написал с двумя «н», но это смотрелось как упорство. Текст гласил: «Сударыня! Утки голодают. Ваш раб и их кормилец Гончаров». Ответ пришёл на следующий день, каллиграфично: «Сударь. Утки голодают — это ложь, утки никогда не голодают, утки обедают вечно. Но я приеду: хочу видеть, как вы кормите то, что вас поглотит. В три часа. Без стихов». — Без стихов, — повторил Александр, сжимая кулаки. — Она имеет в виду: со стихами. Женщины всегда запрещают то, чего ждут. — Женщины всегда запрещают то, что у вас выйдет, — сказал Федюшка, укладывая в лодку корзину с едой. — В корзине курица, мадера и хлеб. Уткам хлеб, вам курица. Стихи — там, где место. Лодка была нанята у старого Тихоныча — широкая, скрипучая, с одною равномерной вёсельной способностью. Тихоныч сидел на корме и смотрел на пассажиров с лицемерием моряка: «Что поплывём, то и поплывём». Елена приехала в три часа точно, в платье кремового цвета, с зонтиком цвета «первой ссоры» и с выражением лица человека, купившего билет в цирк. Жаннетта осталась на берегу. Федюшка остался на берегу. Два этих человека переглянулись, как диверсанты одной разведки, но друг друга не выдали. — Сударыня, — сказал Александр, подавая руку и держа равновесие так, что лодка качнулась и Тихоныч сказал: «Ага». — Приятного свидания. — Приятной прогулки, — поправила Елена, садясь на банку. — Свидания назначают в садах. А у нас тут плавучий обед с утками. — Утки — начало, — загадочно сказал Александр. — За утками всегда следует ночь. — За вами обычно следует утка, — сказала Елена. — Гребите. Они отплыли. Берег остался, стал декорацией. Река была ленивая, золотая, как репутация. Александр грёб — с одной стороны, потому что второй качелью научился бы только Тихоныч. Через каждые три гребка он отпускал весло и начинал беседу. — Река, сударыня, — сказал он, — это стихотворение, которое пишет время. — Тогда у времени дурные рифмы, — сказала Елена, глядя на воду. — И заломы. — Вы мало видели рек. Вы жили у Сены. Сена — это река с макияжем. А эта — река без него. Как вы сегодня. — Как я сегодня? — Елена приподняла бровь, и бровь работала лучше всех жилетов Александра. — Без макияжа, — сказал Александр, и сам испугался, потому что она была с макияжем, и отличным. — Сударь, — сказала Елена, — вы ошиблись рекой. Это не Сена. И я — не я без макияжа. Мой макияж начался в Париже и заканчивается вместе со мной. Держите курс на уток. Утки были. Утки плыли навстречу — с десяток, во главе с матёрой кряквой, у которой был взгляд кредитора. Александр развернул корзину, взял горсть хлебных крошек и произнёс вступительное слово: — Птицы! Дамы и господа пернатые! Сегодня вы увидите щедрость, каких ваша река не знала со времён потопа! — Кидайте, — сказала Елена. — Они не слушают вступления. Они слушают хлеб. Он кинул. Утки съели. Он прочёл полустрофу: — «О, река! Ты колыбель моя и суд…» — Без стихов, — сказала Елена. — Условие было. — Стихи нужны уткам. Утки — публика благодарная. — Утки — публика голодная. Продолжайте без рифм. Опишите мне вашу теорию любви. Вы же у нас коллекционер вздохов. — Моя теория, — сказал Александр, откидываясь и чуть не опрокидываясь (Тихоныч сказал: «Ага»), — проста. Любовь — это театр, в котором двое играют главные роли, а зрители завидуют. — А если зрители пишут на актёров листки? — Значит, играют хорошо! — А если актёр играет плохо и публика это любит больше? — Тогда публика дарит ему парик, — сказала Елена, и на «парик» ветер шевельнулся, вода вздрогнула, и случилось то, что должно было случиться с самой первой минуты этой лодки, — потому что Елена этого хотела, а река была согласна. Веер. — Ах! — сказала Елена громко и внятно. — Мой веер! Веер — кремовый, с росписью в цветочек, проплаченный заранее Жаннеттой у лучшего мастера — описал в воздухе красивую дугу, всплеснул в воду брызгами и поплыл, как плавучая записка «спаси меня». — Не волнуйтесь! — вскричал Александр, и в его голосе прозвучало всё: и страх за веер, и радость от сюжета, и предчувствие катастрофы, которую он ещё не умел читать. — Не волнуйтесь! Я достану! Спасение дамы на воде — второе имя моего рода! — Вы сейчас… — начала Елена, с истинным ужасом актрисы, которая видит, что суфлёр вышел на сцену вместо неё. Но было поздно. Александр встал в лодке в полный рост — во весь свой камзол, во весь свой парик, во все свои панталоны — и прыгнул. Точнее, прыгнул бы, если бы лодка не качнулась, Тихоныч не сказал «Ага», а банка не уехала. Он вошёл в воду с той стороны, с какой входит в воду мешок, — вертикально, с брызгами до берега, с бульканьем, из которого вылетел его последний волевой возглас: «Букли-и-и!» Парик держался до третьей секунды. На четвёртой — отвык. Он снялся с головы Александра, как гвардия с площади, — красиво, медленно, с отмашкой хвоста — и поплыл. Плыл он превосходно: пудреный, осанистый, с буклями волнами, он оседлал волну и пошёл по течению с видом отставного адмирала. Утки ахнули. То есть крякнули. Но смысл аханья был: «Плыть умеет». Матёрая кряква первой поняла драгоценность находки. Она подплыла к парику, взяла в клюв за хвост и потянула в сторону камышей — туда, где в тени других уток жил лучший утячий быт. Парик упирался. Утка тянула. Присоединились ещё три. Началась тихая, дружная, безжалостная как природа, буксировка. — Мой парик! — стоял по грудь в воде Александр и делал руками такие движения, что казалось — он дирижирует. — Верните! Это муар! Это дворцовая работа! Птицы! У вас нет вкуса! Утки, не оборачиваясь, доказали обратное. — Ваш веер, сударь, — сказала Елена с кормы, где сидела как королева на воде, — вы обещали достань. Александр нырнул. Вынырнул с илом на бровях и с веером в руке. Букли — отдельные, самостоятельные, наконец освобождённые — всплыли рядом и поплыли, как две медузы, потерявшие шляпу. — Держите! — он протянул веер вверх. — Ради этой минуты я стал бы рыбой! — Вы и стали, — сказала Елена, принимая веер за кончик и глядя, как утки уплывают с его париком всё дальше, и хвост парика развевается, как знамя новой утиной нации. — Скажите, сударь, а сильно вам нужен этот предмет? — Он стоит как две дюжины ружей! — Значит, утки вооружены. Отойдите к камышам, вы мутите берег. Она подняла зонтик. На берегу показалась карета — не случайная: Елена всегда приезжала на прогулку с каретой, потому что покидать прогулку нужно было с достоинством, а достоинство в восемнадцатом веке имело колёса. — Куда вы? — спросил Александр из воды, и в голосе его впервые было что-то настоящее — паника. — В карету, — сказала Елена. — Свидание на воде кончилось, как и должно было кончиться: вы в реке, стихи в вас, парик в утках. Сударь, спасибо за вечер. Это лучший спектакль за мою зиму. — Останьтесь! Я вылезу! У меня с собою… — он порылся в развалившейся корзине, которую Тихоныч дотащил до камышей, — у меня с собою мадера! — Утки её выпьют, — сказала Елена, поднимаясь по лесенке. — Всё в этом мире уже распределилось. Прощайте, сударь. Карета тронулась. Из её окошка донеслось, и было слышно на всю реку, на оба берега, на камыши, уток, Тихоныча и Федюшку, который стоял на берегу с полотенцем и тапочками и теперь опускал их, как опускают знамя: — Сударь! Ваш парик уплыл быстрее, чем ваши стихи. Но смотрите: у уток вкус. Не вы одни. Александр стоял по грудь в воде, с илом на бровях, с веером в руке, и смотрел вслед карете. Вдалеке, у камышей, матёрая кряква вела свой флот, и на носу флагмана покачивался пудреный парик — адмиральский, гордый, муаровый. — Федюшка, — сказал Александр, выйдя на берег. — Я здесь, ваше благородие. — Полотенце. — Вот, ваше благородие. — Тапочки. — Вот. — Утки — утки вернут мне парик? — Утки, ваше благородие, теперь большая сила. У них теперь государственный предмет. Александр вытерся, натянул тапочки, посмотрел на реку долгим взглядом человека, который проиграл сражение, но не понял, кому объявлять войну, и сказал: — Они взяли лучшее моё. За это — я возьму лучшее их. — У них лучшее — хлеб, — сказал Федюшка. — Не надо, ваше благородие.
Тайный язык вееров.
Через неделю у губернаторши был музыкальный вечер. Елена была там — в зелёном, с веером, о котором уже ходили легенды: веер, из-за которого человек в чулках полез в реку. Веер стал знаменем. Александр был там тоже. Без парика не мог — парик был в утином флоте; парик новый не успевали — пудра, букли, хвост, всё заново, у парикмахера Лукина, который, поворачивая его клиенту, не выдержал: «С флотом нынче дорого, сударь: к уткам ходить — парикмейстерские цены». Александр пришёл в новом парике, с тремя мушками (третью он ввёл на подбородке — «отставка», но был уверен, что дамы поймут как «загадка») и с книжкой в кармане камзола. Книжка была куплена вчера у разносчика: «Тайный язык вееров, или Искусство объясняться без слов. С рисунками и словарём. Второе издание, дополненное и переведённое с французского особою комиссиею». Он выучил словарь за ночь. Он знал: веер у правой щеки — «люблю»; веер раскрыт и прижат к губам — «поцелуй меня»; веер медленно обмахивает левое плечо — «я несчастна»; три быстрых взмаха веером слева направо — «свидание в саду у беседки в полночь при луне». Последнее он выучил дважды. На всякий случай наизусть и с закрытыми глазами. Вечером, у стола с оркестром, Елена увидела его через зал. Она стояла в окружении трёх дам и губернатора, который рассказывал про мост. Она посмотрела на Александра — мимо, сквозь, как смотрят на мебель, — и подала веером знак. Знак был такой: веер коснулся левой щеки. Потом — три быстрых взмаха слева направо. Потом веер упёрся концом в губы и остался там. Александр чуть не выронил бокал. — Федюшка, — сказал он потом в передней, куда выбежал на минуту поправить мушку, — она мне ответила! Левая щека — томление. Три взмаха — свидание. Веер в губы — поцелуй! Свидание в саду у беседки в полночь при луне! Я знаю, Федюшка! Я учил! — Вы учили книжку, ваше благородие. А она училась в Париже. Это как французский с нижегородским произношением. — Она со мной играет! Она хочет, чтобы я пришёл в сад, а сама не придёт, а потом будет смеяться! Нет! — Александр поднял палец. — Есть выход лучше: она придёт. Потому что она моя судьба, а судьба не опаздывает. Или опаздывает, но приходит с извинениями и подарками. В полночь Александр стоял в саду у беседки. При луне. С букетом — розы, купленные по ночным ценам, с обрывками ценника на одном. С лютней. В новом парике, в жилете цвета «лёгкой печали», в чулках цвета «устрица, обновка». Сада было тихо. Было только уханье совы и шорох, который издавал сам Александр, переступая с ноги на ногу, чтобы не застудить устрицу. — Она смущена, — сказал он себе. — Поздно. Дамы опаздывают от волнения. Луна, кстати, сегодня ранняя. Эй, луна! Луна не ответила, зато в беседке что-то живое возмущённо крякнуло и вылетело. Через полчаса Александр понял правду. Понял её так, как понимают мужчины его склада: то есть сначала дописал ей в голове три объяснения и одно стихотворение, потом выпил из фляжки, потом сел на ступеньку беседки и спросил у совы: — Ты видела? Веер. Левая щека. Три взмаха. Губы. Я всё сделал верно. Ну, почти. Я перепутал только сады, но я же стоял в саду! Сова ухнула. На языке сов это значило то же, что на языке уток: «Иди сюда, у нас теперь флот». Александр встал, отряхнул камзол и принял второе решение вечера — того же качества, что первое. — Серенада, — сказал он. — Версаль не сдался в один день. Пойдём под окна. Он шёл по улицам с лютней, и фонарщик, который его знал, погасил фонарь — из вежливости, чтобы дать артисту темноту. Под окнами графини Воронцовой (он знал окна, потому что вчера считал окна) Александр встал на волчок, набрал воздуха и запел. Пел он то, что сочинил в саду, пока ждал. Сочинил он вдохновенно и без рифм, потому что рифмы, по его глубокому убеждению, — это ограничение, а чувство не выносит ограничений: — О, Елена! Луна! Сад! Беседка! Я ждал! Я ждал так, что устрица остыла! Выйди на балкон, судьба моя, я спою тебе то, что не умеют ноты! В окне на втором этаже зажёгся свет. Сердце Александра ударило. Он настроил лютню. Окно открылось. В окне стояла Жаннетта — в чепце, со свечой, с лицом, на котором было написано всё, что думает Париж о провинции. За её спиной в тени сидела Елена — с чашкой, удобно, как в театре в ложе, и оттуда донеслось: — Жаннетта, что это? — Дождь, madam. С лютней. — Я спою! — крикнул Александр снизу. — Я спою вам то, что не решился сказать в саду! — В саду вы ничего не сказали, — отозвалась Елена из глубины комнаты. — В саду вы крякали, кажется. — Это была сова! — Это были вы, сударь. Я была в беседке до полуночи. Я читала. Я всё слышала: ваши вздохи, вашу фляжку, ваше «Эй, луна!». Александр онемел. То есть онемела устрица. Потом в нём проснулся артист, который не сдаётся: — Тогда я спою! — Жаннетта, — сказала Елена спокойно, как режиссёр. — Второе действие. Жаннетта взяла со стола тазик. В тазике было то, что у всякого порядочного дома бывает к полуночи, — помои, богатые, наваристые, с перловкой. — Сударь, — сказала Жаннетта из окна, — в Париже есть обычай: если серенада плохая, слушатели делают артисту подарок. Париж, сударь, не жадный. Она вылила. Александр стоял под окном, украшенный перловкой, с лютней, которая от удара дала трещину в третьей струне, — и выше по улице в окне загорелся сосед, будочник у каланчи проснулся, а где-то во дворе залаяла собака и завыла ему подпевать. — Она фальшивит, — сказал будочник про собаку. — Она слушает чутьём! — крикнул Александр. — А вы слушайте ушами! Он допел. Допел до конца, до финального «о, Елена!», стоя в перловке, с треснувшей лютней, мокрый, счастливый и окрылённый, потому что за финальную ноту из окна донеслось — тихо, но он услышал, — как женщина смеётся. Искренне. До слёз. Так, как смеются, когда уже не могут. — Она смеялась, — сказал он Федюшке дома, мокрый, в три часа ночи, снимая с себя перловку по зерну. — Федюшка. Она смеялась. На серенаде смеются только очень счастливые или очень… приблизившиеся. — На вашей серенаде, ваше благородие, смеются все. Сегодня смеялись будочник, фонарщик, собака и, говорят, губернатор, у которого окна на ту же улицу. — Значит, зал есть! — воскликнул Александр, роняя зерно. — Федюшка, у меня есть зал! Осталась постановка! Утром по городу пошёл третий номер «Купидона-неудачника». На заглавной картинке павлин с лютней стоял под окном, с головы до ног в крупе, а сверху было подписано: «Новая опера: „Перловая ночь“. Партию лютни исполняет третья струна. Партию зрителя — Жаннетта. Партию любви — помидор».
Попытка похищения.
Энциклопедия сорок седьмая страница — последняя чистая — гласила: «Приём номер сорок семь: Спасение. Дама, спасённая из беды, принадлежит герою навсегда. Условие: беда должна быть настоящей». Александр смотрел на эту страницу три дня. Потом сказал Федюшке: — Беда будет настоящей. Потому что я её устрою. Он нашёл их в трактире «Золотой карась» — бродячую труппу комедиантов, шесть человек и медведь (медведь был на афише, в живых был суфлёр, но афиша не лгала, просто пережила). Директором труппы был Карп Саввич, человек с бородой, в которой жили три эпохи, и с глазами, которые умели считать быстрее рта. — Господа артисты, — сказал Александр, садясь за их стол и заказывая сразу на всех, — у меня к вам дело государственной важности. Мне нужно, чтобы меня не было. — Это мы умеем, — сказал Карп Саввич. — Мы не были в четырёх губерниях. — Мне нужно, чтобы была она. Графиня Воронцова. Вот план. — Он положил на стол лист, на котором план был изображён тремя кляксами и одной стрелкой. — Три ваших лучших человека, в масках, в крытой карете, при звуках… при звуках, короче, похищают графиню у её же ворот. Я случайно оказываюсь рядом. Я их прогоняю. Я спасаю графиню. Она падает мне в объятия. Дальше вы понимаете. — Понимаем, — сказал Карп Саввич. — Дальше она очнётся и плюнет. — Она не плюнет! Она будет благодарна! Благодарность — это фундамент любви! — Мы тридцать лет играем «благодарность», — сказал суфлёр. — Она всегда заканчивается плевком. — Вам платят. Двадцать пять рублей. Плюс костюмы: маски дам из Трувера, плащи, фонарь настоящий. Труппа переглянулась. Карп Саввич загнул три пальца: — Тридцать. Плюс постой. Плюс медведю — конфитюр, он на афише, ему обидно. — Двадцать семь и медведю — варенье, — сказал Александр, потому что торговался с артистами всю жизнь на сцене собственного ума. — Договорились, — сказал Карп Саввич мгновенно, потому что уже видел, что покупатель есть второй. Второй покупатель появился в тот же вечер, когда труппа репетировала в сарае похищение («Лошади! Драмы! Фонарь гаснет! Графиня, падайте слева!»). Сарай открылся. Вошла Жаннетта — с зонтиком, с сумкой, с видом ревизора. За ней — в тени, в дорожном плаще, — Елена. — Madam, — сказала Жаннетта труппе. — Вот этот господин (она ткнула зонтиком в Карпа Саввича) и его коллеги играют лучше, чем написано. У меня предложение. — Мы приглашены на дело чести, — сказал Карп Саввич надменно. — Двадцать семь рублей и варенье. — Тридцать пять, — сказала Жаннетта. — Без варенья. И с вареньем. И костюмы наши. И главное условие: играем, как назначено, но с одной поправкой в сцене спасения. — Какой? — Спасают не его. — Жаннетта поставила на стол сумку. В сумке звенело. — Подробности утром. Madam? Елена выступила из тени, и суфлёр, увидев её лицо, сел на медвежью шкуру. Елена улыбнулась — так улыбаются режиссёры, которым принесли готовую труппу: — Господа. Мне нужна одна небольшая поправка в сценарии. Вместо похищения меня — похищение его. Всё остальное — как договорились: маски, плащи, фонарь, крики. Единственное — финал. В финале его привозят на рынок. Тишина. Потом суфлёр осторожно спросил: — Madam… а на рынке что делают с тем, кого привозят? Елена достала из сумки перо, бумагу и написала четыре слова. Карп Саввич прочитал, покрылся бородой восторга и сказал: — Берём. Медведь, кстати, просит передать, что согласен на вторые роли. Операция «Спасение» началась в субботу на рассвете. Александра разбудили в четыре утра стуком в ворота. За воротами кричали женским голосом: «Караул! Графиню похищают!» — и скрипела карета. Александр вскочил, надел камзол на исподнее (жилет забыл, но были панталоны с розовыми лентами — боевые), схватил шпагу и выскочил в сад. У калитки его ждала картина: три фигуры в масках, крытая карета, фонарь, дым (дым жгли в отдельном тазике — для атмосферы) и стон: «Помогите! О, помогите!» — стон был хороший, профессиональный, но голос был суфлёрский, и Александр, будь он в здравом уме, признал бы баритон. Он не был в здравом уме. Он был в приёме номер сорок семь. — Прочь, злодеи! — крикнул он и ринулся на карету с такой грацией, что споткнулся о ту же грядку, о которую спотыкался всю жизнь. — Хватай героя! — скомандовал из кареты женский бас. Его схватили. Точнее — связали, потому что трое «злодеев» были артисты с опытом канатных дорог, и вязали они с душой. Александр не понял сразу — в темноте, в дыму, в азарте он кричал: «Так! Так! Держите меня! Это по плану!» — пока ему не надели мешок на голову. — Стоп! — сказал он из мешка. — Мешка в плане не было! — Это новый план, сударь, — ответили из кареты знакомым парижским акцентом. — Планы теперь меняются, как парики. Вы, кажется, в этом разбираетесь. — Елена?! Сударыня?! Это вы?! Это инсценировка?! Я требую продолжения по сценарию! Я спасаю вас! — Вы меня спасли, — сказал голос Елены сладко. — От скуки, сударь. От серенад, от уток, от «пока-пока». Не благодарите. — Я требую, чтобы меня развязали! — Сейчас, — сказал Карп Саввич деловито. — Утром. Утром развяжем. Пираты, грузите реквизит. Его погрузили в телегу — на солому, боком, как мебель. В дороге мешок сменили перьями: надели ему на голову воронёный куст перьев, сшитый для последнего бала, где труппа играла «Индейца с нимбом». На грудь повесили табличку. Табличку написал сам суфлёр. Табличка гласила: «ПРОДАЁТСЯ ПАВЛИН. ГОВОРИТ „ПОКА-ПОКА“. БЕРУТ ХЛЕБОМ». Рынок в субботу начинался в семь. Телегу поставили на лучшем месте — у ряда с гусями. Народ собрался мгновенно: базарный народ понимает в постановках. Аристократическую голову с перьями, кружевные панталоны с розовыми лентами, табличку и связанного господина на соломе — такое видят раз в губернию. — Господа! — объявил Карп Саввич, встав на колоду с авторским достоинством. — Крупная птица! Редкая порода! Выведена в Париже! Ест мадеру! Падает в обморок! Кормить — с осторожностью: клюёт сердце! — Ку-ка-ре-ку! — скомандовал он тише, наклонившись к Александру. — Я не буду, — сказал Александр сквозь перья. — Я отставной корнет. Я не кукую. Я пою. — Язык! — сказал Карп Саввич суфлёру. — Суфлёр, пёрышко! — Кукареку, — сказал Александр величественно, из-под перьев, с последним достоинством, на которое был способен мужчина в панталонах на рынке. — Кукареку! Ку-ка-ре-ку-у-у! Ряд стоял с гусями. Гуси, услышав его, взвыли и ответили. Петух с конца ряда поднял голову, посмотрел на перья, на панталоны, на табличку — и признал в нём вождя. Ответило всё птичье население рынка, разом, как оркестр в овации. Александр, заворожённый, кукарекал уже с воодушевлением, стараясь перекрыть хор, — и, надо сказать, перекрывал. К девяти утра он собрал такую публику, что торговцы гусями требовали делить выручку. К десяти пришла его тётушка за курицами. Увидев племянника, тётушка не сказала ничего — она сняла перчатку, перекрестилась и купила у суфлёра две таблицы на память. К одиннадцати пришёл поручик Родион Кисельников. Он не смеялся — он велел писарю списать всё слово в слово: табличку, цену, реплики толпы, «кукареку» — три раза. Он знал, что делает. Он собирал материалы для большой публикации, и публикация эта ждала своего часа — финального бала сезона. А в час дня телегу разгромили — Дорофей и Мухин, приехавшие выкупать друга. Они отдали Карпу Саввичу три рубля «за художество», стащили Александра с соломы, сняли перья и долго молчали. — Не спрашивайте, — сказал наконец Александр, разминая руки. — Спрашивать — удел тех, у кого всё было по плану. У меня — всё было лучше плана. У меня был театр. — Ты кукарекал? — Я вел оркестр.
Честный разговор и финал.
Он не переодевался. Он так и пришёл к графине Воронцовой — в исподней рубахе, камзоле без жилета, с рынка, с соломой в воротнике, без парика, без мушек, без трости, без банта на панталонах (бант он сорвал ещё в телеге и бросил в гусей). Он пришёл как есть: красный, коротко стриженный, с содранными чувствами и с куриным пером в ушах. Ему открыла Жаннетта, посмотрела на него снизу вверх, сверху вниз, на перо в ухе и сказала: — Заходите, сударь. Madam вас ждала. Она даже стол накрыла. Там лимонад и всё, что надо после рынков. — Мне не нужен лимонад! — рявкнул Александр, влетая в гостиную. — Мне нужен… Елена стояла у окна. В простом утреннем платье, без пудры, с распущенными волосами — из тех утренних туалетов, которые видел только один человек за одиннадцать лет, и тот был покойный муж, и тот был не заслужил. — …ты, — договорил он тихо, потому что рёв умер на полслове. — Я слушаю, сударь, — сказала Елена. — Говорите. Только без стихов. Без приёмов. У меня сегодня иммунитет. — Твоя горничная услышала! — крикнул он. — Пари! Они расписались! Три недели! Конь! «Пока-пока»! Ты знала всё! Ты смеялась надо мной всё это время! Листки! Река! Перловка! Рынок! — Он задыхался, он ходил по гостиной, как по сцене, только теперь на сцене не было ролей. — Ты знала! И все эти три недели я играл перед тобой дурака, а ты сидела в ложе с чашкой! — Сидела, — сказала Елена спокойно. — С чашкой. И? — И… — Он остановился посреди комнаты. И что? Он не знал, что дальше. Впервые в жизни тетрадь кончилась. Сорок семь приёмов, и ни один не назывался «она знает, что ты дурак, а ты всё равно здесь». — И я люблю тебя, — сказал он. Просто. Без рифмы. Со скрипом, как скрипят двери, которые никогда не открывали. — Вот. Без фанфар. Без флейты. Я люблю тебя, Елена, и не знаю, что с этим делать, потому что у меня в энциклопедии этого нет. Я искал — сорок семь страниц — этого нет! Гостиная молчала. Жаннетта у дверей зажала рот ладонью, потому что Париж услышал то, чего не слышал никогда. Елена смотрела на него. На растрёпанного, красного, без парика, с пером в ухе, на человека, который стоял перед ней в первый раз не на сцене. Она подошла. Близко. Подняла руку и сняла с его уха куриное перо — бережно, как снимают осколок. — Так, — сказала она тихо. — А когда это случилось? — Что случилось? — Это. Вот это вот. Когда ты перестал играть? — Я не знаю, — сказал он честно, и это была первая честность, и она была хуже всего в его исполнении, и лучше всего. — Может быть, в реке. Может, под окном. Может быть… на балу, когда ты сказала про панталоны, и я стоял на коленях, и парик висел на ухе, и я думал: как она красива, когда добивает. Мне было… — он сморщился, — мне было интересно. Меня никто никогда не добивал. Все падали. — Я тоже, — сказала Елена, и на «тоже» голос у неё чуть дрогнул, впервые за все главы. — Падала. От скуки, сударь. В Париже всё падают от скуки. Между ними пробежала искра. Настоящая, без реквизита: она не была заготовлена в тетради, он её не репетировал, она просто шла от её пальцев на его виске к его дыханию. Александр наклонился — впервые в жизни не по приёму. И тогда в дверь позвонили. Жаннетта открыла. На пороге стоял человек в ливрее с письмом: «Его превосходительство губернатор Паисий Захарович Бубенцов имеет честь пригласить графиню Воронцову и весь город на закрытие — на закрывающий бал сезона. Сегодня в восемь. Программа: танцы, ужин, сюрпризы». — Сюрпризы, — повторила Елена, глядя на Александра. — Идём на сюрпризы, сударь? — Идём, — сказал он. — Я пойду за своим последним париком. Финальный бал сезона был пышнее рождества. Свечи, оркестр, губернатор с речью про мост, губернаторша с веером, у которого был отдельный поклонник. Александр приехал в девять — в новом парике, с мушками, в жилете цвета «последней надежды», но бант на панталонах он убрал. Кое-что ушло на рынок навсегда. Они танцевали. Один тур менуэта, второй. Зал шептался. Дорофей делал ставки шёпотом («пять рублей, что поцелует до двенадцати»), Мухин стоял у стола и говорил графу Бутурлину: «Если он её получит — я ем свой жилет». Елена смеялась в танце искренне — так смеются люди, у которых есть план и всё идёт по плану. А в половине двенадцатого слово взял поручик Родион Кисельников. Он взял его так, как берут слово люди, которые три недели сидели в засаде: встал посреди зала, поднял бокал, выговорил «позвольте сказать тост» — и достал из-за пазухи бумагу. — Господа! — объявил он голосом, смазанным заранее лаком. — Тост! За повесу Гончарова! Который поставил пари! — Он развернул бумагу. — Здесь, в этой расписке, написано — слово в слово, — что три недели назад он обязался: влюбить графиню Воронцову, заставить её признаться в любви — вслух! — заставить просить о поцелуе, а затем… — Кисельников повёл глазами по залу, наслаждаясь, — затем сказать ей «пока-пока» и бросить! Ставка — конь! Свидетели здесь! Расписка заверена! Он прочитал. Вслух. Весь. До подписей. Зал перестал дышать — так перестают дышать не от ужаса, а от того, что спектакль пошёл совсем не по программе, а уйти нельзя: слишком хорошо. Елена стояла в трех шагах от Александра. Она побледнела — но не от обиды. Она побледнела, как бледнеет актриса, услышавшая свой выход раньше времени. — Сударыня… — начал Александр и услышал, как в зале роняют бокал. Елена не дослушала. Она взбежала по лестнице, на балкон — театрально, юбкой цвета «полночь», веером как шашкой, — и остановилась там, у перил, спиной к залу, и весь зал смотрел на неё снизу вверх, и смотрел на Александра снизу вверх, и ждал. — Три недели, — сказал Александр. Он стоял посреди зала. Оркестр молчал. Губернатор что-то шептал жене про мост. — Три недели я был дураком по контракту. Но вот что я понял за эти три недели, господа, — и я скажу это громко, потому что стыдиться мне больше нечего: я проиграл. Я проиграл раньше, чем начал. Я влюбился в неё на балу, когда она высмеяла мой парик, и влюблялся дальше каждую неделю: в реке, под окном, на рынке. — Он повернулся к Кисельникову. — Твоя бумага — правда. И я разрываю её. Он разорвал расписку — пополам, потом ещё, и клочки полетели в свечи, как конфетти, но один клочок с подписью долетел до его собственных панталон и прилип к розовой ленте, и зал засмеялся, и это был правильный смех, тот самый, от которого всё живое встаёт на место. Александр прошёл через зал — мимо Кисельникова, мимо Дорофея с Мухиным, мимо губернатора, который уже кричал: «Мост! Не отвлекаемся на любви!» — и встал под балконом, под Еленой. И встал на колени. Прямо на паркет, в парике, с клочком расписки на панталонах. — Елена, — сказал он. — Я не умею любить. У меня нет методики. У меня сорок семь приёмов, и все они — бумага. Ты высмеяла мой парик, потопила мой конь-репутацию, накормила меня перловкой, отдала моему парику флот и заставила кукарекать перед рынком — и я хочу ещё. На всю жизнь хочу ещё. Выйди за меня — и я стану учиться. Без тетради. Без мушек. Я буду учиться у тебя, а ты будешь ставить мне пометки красным — я согласен даже на это. Зал молчал. Федюшка, стоявший в передней среди лакеев, плакал в салфетку и говорил соседу: «Нашёл наконец роль без дублёра». Балкон молчал. Луна, которая в этом году обленилась, всё-таки вышла — из приличия к жанру. Потом Елена обернулась. И улыбнулась той улыбкой, от которой в Париже закрывались салоны раньше времени. — Сударь, — сказала она сверху, и её голос был слышен всем. — Твой метод устарел, Гончаров. И она сбежала по лестнице — не убегая, а спускаясь, как спускают королев, — встала перед ним, когда он вскочил с колен, взяла его за ворот жилета цвета «последней надежды», притянула и поцеловала. Страстно. Долго. До свиста в зале, до того, что Мухин всё-таки откусил жилет, до того, что губернатор замолчал про мост. Потом она отстранилась, поправила его парик — тем самым движением, каким поправляют знамя, — прошептала ему в губы: — Пока-пока. — Что? — не понял он. — Пока-пока, — сказала она громко, на весь зал, с поклоном, по-парижски легко, — и уехала. Она уехала с собственного бала, в одиннадцать минут двенадцатого, в карете цвета «полночь», мимо колоннады, мимо гостей, мимо него, стоявшего в дверях с губами, на которых горело всё, что он репетировал всю жизнь и ни разу не сыграл. — Ты проиграл, — сказал Дорофей, подойдя. — Коня, — сказал Мухин. — И жилет, между прочим. — И признание в недосягаемости, — злорадно добавил Кисельников. — Пиши, Гончаров. Публикуем. Александр смотрел вслед карете. Карета скрылась за углом, и в тишине от неё остались два колеса звона на брусчатке и запах синего платья. — Нет, — сказал он наконец. И улыбнулся — так улыбаются прирученные. — Я выиграл. Он повернулся к залу, к свечам, к друзьям, к завистникам, к попугаю, который был у него дома и который сейчас наверняка говорил «красивое», и сказал: — Господа. До Парижа отсюда — одиннадцать дней каретой. Я выезжаю завтра на рассвете. Кто со мной? Мухин сказал: «Я». Дорофей сказал: «Я, но не сяду рядом, если он будет писать стихи в дороге». Федюшка, подслушивавший из передней, уже нёс куда-то сундук. А на рассвете, до кареты, Александр Гончаров — без парика, без мушек, с букетом ночных роз, купленных по ночным ценам, с обрывками ценника на одном — стоял под окнами своей тётушки и репетировал. Не взгляд раненого оленя. Не зевок. Не обморок. Он репетировал два слова, которые теперь значили для него всё: и прощание, и начало, и Париж, и её улыбку сверху с балкона, и перо в его ухе, и помидор, который всё-таки доедет. — Пока-пока, — сказал он зеркалу. И добавил, поправив ворот: — Но я вернусь. Зеркало, надо признать, впервые за одиннадцать глав согласилось.
Свидетельство о публикации №226110801320