Дом напротив. Глава 1

Матвей стоял у окна с кружкой давно остывшего чая и смотрел вдаль. За пустырём, через дорогу, чернел дом — мрачная деревянная пятиэтажка, построенная неведомо когда, кажется, лет сто назад. Когда-то её, наверное, красили в бежевый или бледно-жёлтый цвет; теперь от краски остались лишь редкие чешуйки, похожие на струпья на старой ране. Окна зияли чернотой. Только два или три были заколочены фанерой — остальные смотрели на мир пустыми глазницами.

За окном уже смеркалось, тени ложились на асфальт и медленно удлинялись. Лёгкий ветер покачивал редкие кусты и высокую нескошенную траву, покрывавшую пустырь ровным ковром. Прохожие избегали это место, обходили его стороной. Даже собак выгуливали с другой стороны, ближе к ручью, рассказывая друг другу, что на пустыре небезопасно: можно наткнуться на стёкла, обломки железа, жестяные банки и прочий мусор.

Матвей отпил холодный чай и сел на подоконник, гладя кота Барсика, который запрыгнул к нему на колени и с интересом поглядывал в окно. Этот рыжий бандит никогда не давал Матвею надолго погружаться в свои мысли и оставаться в одиночестве.

Матвей с улыбкой взглянул на Барсика и почесал его за ухом. Кот довольно замурчал и зажмурился. Посидев ещё немного, Матвей встал. Барсик спрыгнул на пол и замер возле миски с кормом, красноречиво намекая хозяину, что она пуста.

Матвей поставил чашку на стол и, достав из шкафа корм, ещё раз обернулся к окну, посмотрев на жуткий уродливый дом. Он знал, что дом давно расселён, что электричество и водопровод отключены. Но по вечерам, когда сумерки сгущались, а фонари на столбах ещё не зажигались, ему иногда казалось, что в некоторых окнах мелькает свет и силуэты людей. Быстрые, неуловимые. Они исчезали сразу же, как только он брал телефон и начинал всматриваться пристальнее.

Сегодня Матвей поймал себя на том, что уже будто ждёт этого свечения. Будто дом говорит с ним или пытается сказать что-то важное. Матвей не слишком верил в мистику и потустороннее и часто убеждал себя, что ему это только кажется: от усталости, от стресса на учёбе, от недосыпа.

Матвей переехал сюда недавно, несколько месяцев назад. Он не выбирал эту квартиру — он выбирал цену. И цена была смешная: за съём отдельного жилья просили столько же, сколько за комнату. Перспектива съехать из общежития его невероятно обрадовала.

А денег, которые ему удавалось заработать на редких подработках, вполне хватало на эту квартиру.

«Студия на окраине, все удобства, тихий район», — гласило объявление. Про «вид из окна» там ничего не было. Впрочем, поначалу это его совсем не отпугнуло. Он зашторил окна плотными шторами, однако кот постоянно висел на них, и они сдвигались. А Матвей в какой-то момент стал обнаруживать себя стоящим у окна и неотрывно смотрящим на дом, словно заворожённый. Это жутко пугало его, но он не мог с этим ничего сделать. Дом его словно притягивал.

Вот и сейчас он снова смотрел на тёмные провалы окон вдалеке и ждал неведомо чего, сжимая в руке пачку корма и игнорируя кота, который настойчиво тёрся о его ноги.

Когда свет всё-таки мелькнул — далеко, на четвёртом этаже, в предпоследнем окне, — Матвей почувствовал, как холодок пробежал по шее.

— Там никого нет, — сказал он себе вслух. Голос его прозвучал глухо, будто издалека.

Барсик мяукнул вопросительно, глядя на него. Матвей тряхнул головой, отошёл от подоконника, насыпал коту в миску корма и вернулся к окну, чтобы закрыть шторы. Но вместо этого полез в карман джинсов, достал телефон и навёл камеру на дом.

Четырёхкратный зум. Восьмикратный.

В окне, где только что мелькнул свет, было пусто. Только темнота и размытые края выбитых стёкол. Он нажал «сделать снимок» и посмотрел на фотографию. Тёмный квадрат на сером фоне стены. Ни отблеска, ни тени.

— Я схожу с ума, — сказал он уже тише, почти шёпотом.

Барсик, доев корм, мяукнул и запрыгнул на подоконник. Кот уставился в ту же сторону, что и хозяин. Уши его были прижаты, хвост медленно ходил из стороны в сторону. Матвей никогда не верил в кошачье чутьё на потустороннее. Но сейчас, глядя, как Барсик не отрываясь смотрит на деревянную пятиэтажку на другой стороне пустыря, он подумал: а вдруг кошки действительно видят что-то мистическое, то, что находится за гранью?

Матвей закрыл шторы. Плотно, так, чтобы полотнища сходились внахлёст. В комнате стало темно. Он лёг на узкий диван, натянул одеяло до подбородка и закрыл глаза. Барсик спрыгнул с подоконника, прошёлся по его животу, улёгся на груди и заурчал.

Под равномерный гул кошачьего мотора Матвей попытался уснуть. Но перед закрытыми глазами всё равно стоял дом — с пустыми глазницами окон.

Он не знал, сколько прошло времени, когда телефон вдруг завибрировал. Пришло сообщение от Кирилла:

«Чего делаешь? Выгляни в окно, там полная луна, красота!»

Матвей усмехнулся. Кирилл был где-то там, в другой жизни, где луна — это просто красиво, а не подсвечивает пустырь и силуэт заброшенного дома.

«Уже сплю», — напечатал он.

«Врун. Спящие не пишут. Ладно, давай завтра увидимся, заеду после пар. Сто лет не виделись».

Матвей отложил телефон, ощутив тепло в груди — от того, что кому-то есть до него дело, но это тепло смешалось с уже привычной тоской. Кирилл приедет. Увидит зашторенное окно. Спросит, почему опять темно, и полезет раздвигать шторы, потому что «солнечный свет полезен для больной головы». И начнёт осуждать его за затворничество, как и всегда. За то, что он вечно отказывается ходить на клубные тусовки, студенческие сборища и вечеринки. Матвея это удручало: его единственный друг совсем его не понимал и, похоже, не был способен понять.