Восхождение

Подножие и Цена

Мир умер не в огне и не в воде — он умер в дыхании. Смог пришёл без грома, без воя тромбов, без столбов пламени, которые рисуют в молитвах. Он просто был — серым, как выдох умирающего, и плотным, как горе. Он лежал на пашнях, пока пшеница не стала пеплом на корню; он стекал в колодцы, пока вода не приобрела вкус ржавого железа и обиды; он заползал в лёгкие младенцев и стариков с одинаковым, не знающим милости терпением. Люди научились не плакать на улице — слёзы мешали фильтрам. Научились шептать. Научились умирать дома, под тряпками, пропитанными известковым молоком, и последним усилием руки прижимать к лицу ребёнка так, чтобы последняя тряпка досталась ему, а не матери. А над всем этим — над мёртвыми полями, над городами, похожими на чёрные корабли, севшие на мель в сером приливе, над высохшими реками с их гребнями камней, торчащими, как рёбра, — стояла Башня. Башня Отречения. Её не строили. Её не возводили руки, и ни одна летопись не сохранила дня её основания, потому что летописцы гасли быстрее чернил. Она просто была, всегда, — чёрная колонна, уходящая вверх сквозь смог так далеко, что её вершина стала богословским вопросом. В ясные дни — а ясных не было уже три поколения — её, говорят, было видно из-за горизонта, и она высилась над облаками яда, как шило над похоронным покровом. Внизу, в основании, вросшем в скалу, зияли Черные Врата — две створки из камня, который не отражал света, а глотал его, и между ними всегда держался сквозняк. Холодный. Терпеливый. Как дыхание того, кто очень долго ждёт. У подножия, в миле от Врат, располагался Лагерь Обречённых. Он тянулся вдоль подножия скал, как коричневая рана, — несколько сотен шатров из дублёной кожи, из плащей мертвецов, из парусины, крашенной золой. Костры здесь горели синим, потому что единственное топливо, которого хватало, — соляные брикеты, спрессованные из слёз и щёлока. Воздух был куплен и перепродан: торговцы в масках из китового уса бродили между кострами с бурдюками, и каждый бурдюк стоял дороже, чем жизнь того, кто продал свой последний чистый выдох. Здесь играли в кости на годы жизни, спали в обнимку с топорами, отпевали друг друга заранее, потому что много раз отпевать уже не успевали. Здесь было принято не прощаться. Прощание — роскошь. Итан пришёл в Лагерь на девятый день после похорон, которых не было. Похорон не было, потому что копать в земле, пропитанной ядом, означало отравить ещё и мёртвых. Он сжёг свой дом вместе со всем, что в нём было, — таков был обычай для погибших от черной пневмонии, — и пепел дома смешался с пеплом неба, и не осталось даже места, куда можно было бы приходить и стоять молча. Он унёс только одно: маленькую деревянную птичку, вырезанную из обломка грушевой ветки, — птичку с кривым, несимметричным клювом, которую он вырезал сам, своими руками, в единственное счастливое утро за последние годы, и которую его дочь потом ни на минуту не выпускала из маленького кулака. Птичка была в нагрудном кармане, у сердца. Он трогал её каждую сотню шагов — как проверяют, на месте ли последняя икона. Сам он был высок и худ той особой худобой, которая приходит не от голода, а оттого, что тело перестаёт считать себя важным. Лицо — обветренное, в морщинах, которые появились не от лет: год за годом он жмурился против серого света, и морщины прорезались, как трещины в глине. Глаза у него были светло-серые, почти бесцветные, — глаза человека, который долго смотрит туда, где нечего больше видеть. За спиной висел тощий походный мешок; на поясе — нож в ножнах из старой сбруи. И всё. Больше у него не было ничего, что можно было бы взять с собой, и он собирался идти вверх. Костры Лагеря гудели синим. Когда он прошёл мимо них, люди поднимали головы из-под капюшонов и провожали его молча. Ему не нужно было говорить, куда он идёт, — здесь всякий, кто шёл к Вратам по прямой, не петляя к торговцам воздухом, шёл только туда. Кто-то в тени шатра, старуха с лицом, похожим на мятую папиросную бумагу, вытянула к нему руку — не для милостыни, а как будто для благословения, — и он остановился и позволил ей коснуться своего рукава. Она прошептала: «Не оборачивайся». Это была не молитва. Это был отчёт бывалого солдата новичку. Черные Врата выросли перед ним к полудню — если здесь можно было говорить о полудне, когда солнце было лишь бледным, отечным пятном, висящим в смоге на высоте локтя над горизонтом. Издали Башня казалась гладкой. Вблизи камень её оказывался не камнем вовсе: в нём, в толще, медленно, нехорошо плавали тени — как рыбы подо льдом, как мухи в янтаре, как лица сквозь слёзы. Он смотрел на эти тени слишком долго и понял, что они не плавают. Они смотрят. А у самого подножия, справа от Врат, у маленького костра, который горел не синим, а ровным белым, — единственный белый огонь на весь Лагерь, — сидел старик. Он не поднял головы, когда Итан подошёл. Он сидел, подставив лицо отечному пятну солнца, — лицо было изрезано шрамами, и два шрама шли там, где у человека находятся глаза, ровно, поперёк, нарочно, как клейма. Одежда на нём истлела во многих местах, но не была нищенской: на плечах лежал вытертый плащ странствующего монаха, а на груди, на шее, спускаясь на живот, висело ожерелье. Ожерелье из кристаллов. Десятки кристаллов, нанизанных на волос — на один-единственный волос, серебряный и прочный, как паутина из стали. Кристаллы были разными: большие и мелкие, огранённые и кривые, но все до одного — тусклые. Все до одного погасшие. Они не отражали белый огонь; они его вбирали и отдавали обратно серым, как болотная вода. Итан смотрел на них, и у него сводило что-то за грудиной — как смотрят на гробы заранее. — Ты смотришь на мою коллекцию, — сказал старик. Голос у него был ровный и глубокий, без хрипотцы — голос человека, который давно перестал тратить слова. — Не стесняйся. Все смотрят. Это ожерелье из чужих лучших дней. Подойди. Я всё равно вижу тебя лучше, чем ты думаешь. — Ты слеп, — сказал Итан. Это не был вопрос. — Я слеп, — согласился старик, — потому что я смотрел на Башню слишком пристально, слишком снизу вверх и слишком с надеждой. Она этого не прощает. Она выжигает глаза тем, кто на неё пялится с любовью. Садись. Огонь не берёт плату. Огню безразлично. Итан сел у белого огня. Близко он разглядел лицо Проводника — так его звали здесь, это Итан знал из рассказов, из шёпота на дорогах, из тех полусгнивших указаний, что пережили своих авторов: «ищи у Врат слепого». Шрамы на глазах были старыми, гладкими, белыми. Проводник повернул к нему голову с точностью, которая была хуже, чем зрение, — он смотрел прямо сквозь черепа, прямо в ту полость, где у людей хранится то, чем они являются. — Итан, — сказал Проводник. — Ты знаешь меня? — Башня знает тебя. Я читаю её чтение. — Он повёл плечами. — Ты из Долины Сухих Мельниц. У тебя умерли двое. Жена и дочь. Дочь — маленькая, она задохнулась первой; малые всегда первые, у них дыхание короче. Ты был не в доме, когда это случилось. Ты был в мёртвом городе, искал соли-противоядье. И ты вернулся на двенадцать часов позже, чем нужно, потому что по дороге нёс умирающего чужого человека, который всё равно умер у тебя на руках. — Проводник замолчал. Белый огонь потрескивал, словно соглашаясь. — Я не колдун. Всё это я вижу по тому, как ты сидишь. Спина не даёт тебе лечь на камень — ты не позволяешь себе отдыхать с той минуты, как вернулся домой. Ты носишь в кармане деревянную птичку и трогаешь её через каждую сотню шагов. Так? Итан не ответил. Молчание было полным ответом. — Хорошо, — Проводник кивнул, и ожерелье из мёртвых кристаллов тихо звякнуло, как звенят кости в старой сумке. — Тогда слушай закон, один раз и до конца, потому что второй раз я его не повторяю, а наверху спрашивать будет некого. — Слушаю. — Башня ведёт к Пику Создателя. Это правда, и я не смею её очернять: на Пике есть то, чего нет больше нигде в мире. Право Творения. Тот, кто доходит до конца, может попросить — один раз, одно деяние, и оно будет исполнено камнем, солнцем и кровью мира. Мёртвых поднимали. Так было. Я сам видел человека, который держал за руку сына, поднятого из гроба. — Проводник сделал паузу, и в паузе было что-то тяжёлое, как мокрая земля. — И я видел, что держало этого мальчика за руку. Но об этом — на своём ярусе. Башня расскажет тебе сама, она любит рассказывать. Запомни другое. Башня не убийца. Она никогда не убивает — в этом вся её скверна. Она берёт плату. За каждый ярус — плата. За каждый шаг, выше положенного, — плата. Чем выше — тем дороже и тем больнее. И оплата всегда одна: то, чем ты являешься. Воспоминания. Чувства. Способность болеть, любить, верить, бояться. Ты поднимешься наверх человеком, если внизу был святым, и спуститься не сможет уже никто, потому что на вершине от человека остаётся то, что просит Пик: пустота. Чистая, ровная пустота. В пустоту входит Творение, как свет входит в треснувший сосуд. — Мне не нужно спускаться, — сказал Итан ровно. — Мне нужно одно. Вверх. — Все так говорят. — Проводник улыбнулся, и улыбка его состояла из одних морщин, как улыбка высохшего яблока. — А потом, на третьем ярусе, они начинают торговаться. Все торгуются. Со мной, с огнём, со стенами, с собой. Ты не будешь исключением. Ты уже торгующийся человек, Итан. Ты двенадцать часов нёс на руках умирающего, потому что торговался с собственной виной: ты думал, если спасёшь его, то что-то вернёшь. Ничего вернуть нельзя. Башня только это и учит — тем, кто доходит. Тем, кто не доходит, она просто оставляет висеть на склонах. Ты видел утром, поднимаясь, столбы вдоль дороги? — Видел. Старые шесты. — Это не столбы. Это те, кто остановился на середине, — их кожа окаменела, их плащи истлели, и ветер одел их в их собственную пыль. Они не умерли. Они застыли. Башня оставляет их как ценники, как расписки: вот столько стоил человек, который пожалел платить дальше. — Проводник поднял руку, и серебряный волос ожерелья тихо натянулся. — Теперь о входе. Черные Врата не пропускают того, кто несёт с собой счастье. Итан медленно повернул к нему голову. — Счастье? — Самое лучшее воспоминание. У каждого живого есть одно — то, на котором держится вся остальная жизнь, как свод на замковом камне. Врата проверяют каждого. Того, кто входит, пряча в себе этот камень, Башня пропускает — и дальше ломает его сама, медленно, на своих ярусах, со смаком, с наслаждением, растягивая на годы то, что могла бы вырвать за минуту. Она гурманка, Итан. Она ест не плату. Она ест сопротивление. — Проводник говорил ровно, не поднимая голоса, и от этого каждая фраза входила в уши, как гвоздь. — Поэтому я стою здесь. Я отбираю плату заранее. Честно. По воле самого идущего. Тот, кто отдаст мне свой замковый камень здесь, у огня, войдёт в Врата беднее на одну радость — но целиком, не растерзанный. Тот, кто попытается пронести — останется при своей радости до третьего яруса, и лучше бы ему не доживать до третьего яруса, потому что там Башня покажет ему эту радость вживую, собственной рукой, и заставит его самого себя сжечь. — Ты собираешь их, — Итан кивнул на ожерелье. — Зачем? — Чтобы никто больше не нашёл. — Впервые голос Проводника дрогнул, едва-едва, как дрожит пламя. — Лучший день человека, отданный Башне, гаснет за сутки. Он становится камнем, а камень — пеплом. Но пока он не отдан, он — приманка. Башня ловит на него рыбой: показывает, тянет, дразнит. У меня на груди сто сорок три тусклых камня, Итан. Сто сорок три человека отдали мне свои лучшие дни, чтобы войти в Врата с пустыми руками. Я ношу их, чтобы даже Башня не могла найти. Мёртвая радость не светит — значит, не манит. Он замолчал и протянул руку — ладонью вверх, раскрытую, терпеливую. Рука дрожала не от слабости; она дрожала, как дрожат весы. — Отдай, — сказал Проводник. — Не мне. Себе — отдай. Я только чтобышка. Итан сидел неподвижно очень долго. Огонь белый горел. За их спинами Черные Врата дышали своим ледяным сквозняком, и тени в чёрном камне медленно ворочались. Где-то за спиной, внизу, в Лагере, умирал чей-то ещё последний день — здесь это не было событием. Он знал, какое воспоминание у него замкового камня. Он знал его наизусть, как молитву, как «Отче наш», как табличку с адресом, которую повторяют, чтобы не потеряться. Он знал его с закрытыми глазами, с открытыми, в бреду, в подъёме, в падении. Оно было у него на дне, под виной, под пеплом, под ножом, — и оно было целым. В том, что случилось, всё было разбито, разорвано, сожжено, испорчено, осквернено — всё, кроме одного утра. Одного утра. Это было за полгода до конца, когда ему показалось — всего на одно утро показалось, — что смог может отступить. Была какая-то задержка, какая-то тишина в небе, и серая пелена на рассвете поднялась выше, и над долиной Сухих Мельниц впервые за два года открылся клочок неба — маленький, размером с дверь, грязно-голубой, дрожащий, как вода. Лив вынесла Маю из укрытия — на десять минут, на десять, не больше, они оба знали цену каждой минуте, — и Мая, которой было четыре года и у которой были волосы цвета соломы под слоем вечной пепельной пыли, увидела голубое. Голубое! Она ни разу в сознательной жизни не видела ничего, кроме серого. Она стояла, задрав голову, держа в кулаке деревянную птичку с кривым клювом, и вдруг начала смеяться — не испуганно, не вопросительно, а так, как смеются дети на свадьбах в мирах, где бывают свадьбы. Она думала, что небо — это дыра, что кто-то продырявил серое сверху, и она кричала вверх: «Привет!» — и ждала ответа. А Лив стояла рядом, и солнце — настоящее, чужое, забытое солнце — лежало на её скулах, и она вела себя как молодая, как до всего, как в той жизни, которой никогда не было, и подхватила смех дочки, и они смеялись вдвоём в голубую дыру, и Итан стоял в дверях, обсыпанный пеплом, с ножом столяра в руках, с обломком груши в другой руке — он вырезал тогда птичку, чтобы занять руки, потому что если руки заняты, они не дрожат, — и он смотрел на них, и в груди у него было тихо и просторно, как в поле зимой. Десять минут. Одно утро. Потом небо затянулось, Лив унесла спящую Маю внутрь, и мир снова стал тем, чем был. Но утро осталось. Оно было у него на дне, целое, нетронутое — единственное. И Проводник сидел напротив с раскрытой рукой. — Я не могу, — сказал Итан. Голос его сел. — Можешь, — сказал Проводник. — Ты уже отдал больше и за меньшее. Ты отдал двенадцать часов чужому умирающему — и он умер. Тебе не жалко было отдать двенадцать часов. Почему тебе жалко отдать десять минут? — Потому что… — Я знаю, почему. — Проводник опустил руку. — Потому что ты хочешь поднять их. Ты хочешь поднять их наверху, у Пика, и для этого тебе нужно подняться, а чтобы подняться — нужно платить. И ты хочешь оставить себе хоть что-то из того, за кого платишь. Ты хочешь нести их наверх — в себе, целыми. Это и есть счастье, которое Врата не пропускают. Не твоя радость, Итан. Твой груз. Ты хочешь втащить на Пик двоих мёртвых, спрятав их в самом светлом, что у тебя осталось, и Врата чуют это за милю. Отдай утро. Отдай им свою память о них счастливыми — последнюю ткань, которой ты их в себе укутываешь. Пусть войдут в Врата голыми. — Тогда в чём я понесу их? — Голос Итана был хриплым, чужим. — Если я отдам утро — чем я буду идти наверх? — Виной, — просто сказал Проводник. — Ты идёшь наверх на вине. Она тяжёлая, она не сгорает, её хватает до самой вершины. Вина — это единственное, что Башня не ест по дороге, потому что она есть у Башни самой, в фундаменте. Ты несёшь то же, из чего Башня построена. Тебе нечего бояться за провизию, Итан. Ты идёшь на своём собственном топливе. Белый огонь потрескивал. Ожерелье из мёртвых дней молчало. Где-то высоко-высоко, в смоге, который был и небом, и крышкой гроба над всем миром, — было ли там что-то, вершина, Пик, то, что может вернуть мёртвых, — или всё это было сказкой, придуманной слепым стариком, чтобы дороже продать переход через Врата? Итан положил руку в нагрудный карман. Птичка была на месте. Кривой клюв, тёплое дерево, потемневшее от его тепла. — Хорошо, — сказал он. И начал говорить. Он рассказал утро. Он рассказывал его вслух, впервые за девять дней — до этого он только повторял его внутри, сжав зубы, — и было страшно выносить его на воздух: как будто выносишь на воздух то, что хранилось под водой, и оно должно либо закаменеть, либо стечь. Он рассказал про голубую дыру в небе. Про то, как Мая кричала «привет» и ждала ответа. Про то, как Лив смеялась чужим, давним, молодым смехом. Про то, как его руки стругали грушевый сук, чтобы не дрожать. Он говорил и чувствовал, как с каждым словом утро делается легче, прозрачнее, отдаляется — и он тянулся за ним, как тянутся за уплывающим, и говорил быстрее, жаднее, торопясь зафиксировать каждую мелочь: что Лив была босая, что на Мае была его собственная фуфайка, надетая на голое тело, что пепел в этот день падал медленно, как в воде… — Довольно, — тихо сказал Проводник. И взял. Итан не увидел, как это было сделано — никто никогда не видит, у всех это происходит внутри, — он только почувствовал. Из глубины груди, оттуда, где жило утро, поднялась тёплая, раскалённая проволока и потянулась наружу сквозь мясо, сквозь рёбра, сквозь то, что врачи зовут душой, а Проводник зовёт замковым камнем. Он закричал — коротко, глухо, как кричат, когда ломают сросшуюся кость, потому что ломают её для собственного исправления. Проволока вышла. На ладони Проводника, на морщинистой, исчерченной коже, лежал кристалл. Он был маленький, с кулак ребёнка, неправильной формы, как окатыш, — и он горел. Внутри него стояло утро: можно было различить, если присмотреться, ссохшееся, крошечное, — голубое пятно неба, силуэт женской фигуры с запрокинутым лицом, совсем маленький комок в чужой фуфайке, задравший голову вверх. Кристалл был тёплый. Он был живой. Он светился изнутри ровно тем светом, каким светится небо в дыру, когда голубое встаёт за серым. И он начал гаснуть. Не сразу. Он гас на глазах, с той же неотвратимостью, с какой гаснет день: сначала голубое пятно внутри потускнело, потом силуэт женщины перестал светиться, потом комок в фуфайке, потом всё — и в руке у Проводника остался кристалл цвета мутного стекла, потом просто камня, потом серый, непрозрачный, тусклый, как все сто сорок три камня на его груди. Он нанизал его на серебряный волос рядом с другими, и он тихо звякнул, как звякают кости. Итан сидел и смотрел на место в себе, где было утро. Там была дыра. Не боль — боль была, но главное была дыра: он знал, что там что-то было, знал, как человек знает, что когда-то имел зуб, который вырвали: язык всё время ищет пустое место. Он помнил, что у него было счастье. Он не помнил, какое. Он помнил, что у него была жена и дочь — факты, имена, вес, рост, привычки: Лив, которая грела воду на соляных углях, чтобы Мая не простудилась; Мая, которая спала, сложив руки под щёкой, как подставляя их под солнце. Но факты — это скелет. Счастье было плотью, и плоти не было. Он сидел у белого огня, и внутри него, на месте утра, стояла поляна пустоты, и он понимал, что сделал: он отдал лучшее, что в нём было от них, — живое, тёплое, светящееся, — и оставил себе мёртвое, сухое, справочное. — Так надо, — сказал Проводник. Он сказал это не жестоко и не жалко. Он сказал это как говорят: «так режут», «так сеют», «так умирают». — Вставай. Иди. Врата откроются. Черные Врата открывались без звука. Итан подошёл к ним через сорок шагов, и створки, которые он видел всегда закрытыми, стояли приоткрытыми — ровно на ширину человека. Из щели тянуло холодом, но не сквозняком холодом — глубиной. Так дышит колодец. Так дышит могила, которую только что открыли и в которой очень тихо. Камень створок вблизи был чёрный, как дно ночного моря, и в нём плыли тени, и теперь, вблизи, он мог разглядеть в тенях черты: лицо, руку, плечо, наклонённую голову. Те, кто вошёл раньше. Те, кто стал частью стены, дожидаясь своего яруса. На пороге он остановился. По привычке — рука в карман. Птичка была на месте: кривой клюв, тёплое дерево. Он не помнил уже, в какое утро она была вырезана, — но рука помнила форму дерева, и пальцы помнили движения резца, и это странное, безымянное знание жило в его кисти, как жило. Он вынул птичку, посмотрел на неё тем, что осталось у него от взгляда, и положил обратно, к сердцу. Рука не согласилась бы её выбросить. Он не стал спорить с рукой. — Не оборачивайся, — сказал Проводник ему в спину. — И, Итан. Когда наверху тебе покажут их — живых, тёплых, смеющихся, — помни: Башня не показывает того, что любит. Башня показывает то, чем манит. Всё, что внутри Врат, что бы ни было похоже на жизнь, — это Башня. Кроме тебя. Кроме тебя, пока ты ещё живой. Створки не скрипнули. Он шагнул через порог — и мир за спиной не хлопнул, а выдохнул: воздух Лагеря, с его солью, пеплом, кострами, отступил, как вода отступает от пловца, и закрывшаяся створка отрезала его с мягкостью, с которой закрывают крышку. Он остался в черноте. Башня вокруг него была чернотой, пол — чернотой, и только впереди, метрах в пятидесяти, слабо, как свет под дверью, лежала серая полоска — начало первого яруса, конец первой двери, первый шаг того пути, за который он уже заплатил тем, что любил больше жизни. Он пошёл. За спиной, сквозь камень, ему доносился белый огонь — не звуком даже, а теплом, памятью о тепле, — и голос слепого старика, собирающего чужие лучшие дни, чтобы никто их больше не нашёл. Итан не обернулся.

Ярус Первого Греха (Каменный лабиринт)

Серая полоска вывела его в зал, и зал оказался началом лабиринта. Первое, что он понял, — что здесь нет неба. Вообще. Над головой был камень — обсидиан, чёрный, полированный, глубокий, как застывшая вода в колодце, и в этом камне отражался он сам, снизу вверх, — так, как никогда не видят себя живые. Второе: здесь не было и пола в привычном смысле. Обсидиановые плиты, из которых был сложен весь ярус, зеркалили его шаги, его сгорбленную спину, его мешок, его нож — и отражали с задержкой. Он поднимал руку — отражение поднимало её через полвдоха. Он шёл — отражение шло, прислушиваясь. Ему приходилось смотреть не в пол, а в стены, чтобы не сходить с ума: в стенах он хотя бы опережал себя. Лабиринт был построен не для человека. Коридоры были широки — в полтора роста, — но их геометрия лгала. Поворот, который был прямым углом на взгляд, на ощупь был пологой дугой. Проход, который был коротким, съедал четыреста шагов. А потом гравитация начала лгать. Это случилось без предупреждения. Он вышел в круглый зал, в центре которого стояла каменная глыба — миллионными тоннами обсидиан, — и глыба падала вбок. Не была наклонена — падала: медленно, невозможно, на глазах, как падают в сновидениях, и не достигала стены, и не двигалась с места. «Низ» в этом зале был его правой стеной. Он понял это, когда его ботинки провернулись — и он не упал на бок, а встал. Стоял на правой стене, как стоял бы на земле, и глыба падала мимо него вбок, и его мешок висел вдоль его тела по-старому, потому что «вниз» теперь был там, где его правый бок. Его вырвало — тело бунтовало против геометрии, — и рвота полетела не под ноги, а к левой стене, и повисла там чёрными брызгами, и осталась висеть. Он прошёл этот зал за два часа, прижимаясь ладонью к стене-полу, как слепой. За ним, на полвдоха позже, отражённый Итан проходил тот же зал, прижимая ладонь к той же стене, и между ними не было никакой разницы, кроме той, что один из них ещё дышал. Стены начали шептать на исходе первого дня. Сначала он принял это за шум крови в ушах — на высоте, в безвоздушной тишине обсидиана, кровь звучит громко. Потом он различил слова. Стены говорили. Не всем залом сразу, не хором — каждая плита отдельно, тихо, на выдохе, как говорят во сне или в горячке, и говорили они одно и то же, все до одной, все тысячи плит этого яруса: …я не сказал ей… …она ждала у окна, а я… …я продал ремень, а ремень был его… …мне было страшно, и я побежал, и… …я вернулся на двенадцать часов позже… …двенадцать… …позже… …позже… Итан остановился как вкопанный. Это было его. Его слова. Его ночь. Он никому не рассказывал про двенадцать часов — только Проводнику, и то тот вычитал это из его спины. Но стены знали. Плита у его правого плеча, тёплая, как кожа, шептала его собственную ночь его собственным голосом, с его интонациями, с его цедящимся сквозь зубы дыханием: «…я нёс его, я не мог бросить, он был чужой, но он был живой, а они… они были дома… они были дома…» — Замолчи, — сказал Итан. Эхо не вернулось. Обсидиан глотал звук, как глотал свет. Стены не замолчали. Они никогда не замолкали, понял он; они шептали каждому своё. Этот ярус был выложен из голосов всех, кто здесь погиб, и голоса повторяли то, с чем каждый пришёл, — его собственное, личное, самое несмываемое. Лабиринт был не тюрьмой и не ловушкой. Лабиринт был исповедальней, в которой никто не отпускает грехов. Он шёл по коридору, и слева от него чужой голос, женский, молодой, повторял: «…я открыла врата, я открыла, они обещали сохранить жизнь, они обманули, я открыла…» — и он не знал, кто она, эта прижизненная тень в плите, но имя её он запомнит ещё до вершины. Он шёл, считая шаги. Счёт был его молитвой: на сто шагов он трогал карман, где лежала деревянная птичка. Кривой клюв. Тёплое дерево. Рука помнила. Ткачи Савана пришли на третий день. Он услышал их раньше, чем увидел: звук, которого не должно быть в обсидиановой тишине, — шорох. Не шёпот стен — шорох тряпья, шорох того, что ткут. Звук шёл по коридору навстречу ему, мягкий, влажный, деловитый, — как шелест за спиной портнихи. Он вынул нож и пошёл вперёд, потому что назад в этом лабиринте не было дороги, и знал это уже всем телом. Они стояли в зале, который он должен был пересечь, — семеро, — и он понял, что смотрит на самое страшное, что может сделать из человека страх, если дать ему триста лет. Они были выше него на голову. Тела их состояли из савана — серого, многослойного, слоистого, как сосулька из ржавой воды, и слои эти шевелились, потому что каждый слой был чьей-то тканью: здесь была вплетена чья-то рубаха, чья-то косынка, чей-то погребальный покров, чья-то детская распашонка — и всё это несло на себе ткачей, как несут шкуры. Лиц у них не было. Там, где у человека лицо, у них висело колыхающееся отверстие капюшона, и в глубине его не было темноты — там было отсутствие, то, что остаётся, когда страх уже съел всё остальное. Пальцы — длинные, серые, в палец толщиной, восемь на каждой руке — двигались без остановки: они ткали. Из воздуха. Из шёпота стен, который здесь, в этом зале, был густой, как туман, они вытягивали волокна — тонкие, дрожащие, — и вплетали в саван, и саван рос, становился длиннее, и семь саванов, развёрнутые за их спинами, лежали на обсидиане, как семь пустых гробов. Они не напали сразу. Они почувствовали его — отверстия капюшонов повернулись к нему, как поворачивается к звуку подсолнух, — и затянули воздух носами, которых не имели. Вдох. Долгий, жадный, оценивающий. Они нюхали не мясо. Они нюхали страх — он был их пищей, их нитью, их красителем: из страха полотно было прочным, из страха были сделаны их пальцы, их саван, их отсутствие-вместо-лица. И потом заговорили. Не ртами — ртов не было; говорили слои савана, прошептанные в них голоса, все вместе, многоголосо, как говорит толпа из одного рта: — Вот идёт… вот идёт с ножом… у него под сердцем — гробик, у него под сердцем погребён дом, у него под сердцем — погреб, подвал, бетон, замок, задвижка, его рука задвижку придумала, его рука учила её задвигать, его рука, его, его… Итан стоял, не опуская ножа. Стены вокруг него подхватывали, шёпот густел, и он почувствовал, как воздух начинает тянуться в его руках, как в коридоре, по которому он пришёл, — воздух тянется в волокна. Ткачи начинали ткать его страх прямо из его собственного выдоха. Из того, что он выдыхал, стоя здесь, они делали нить, и нить была цвета его ночи — темно-серой с чёрными прожилками, как подвал, в котором… Он увидел это раньше, чем это случилось, потому что Башня всегда показывает сначала. Подвал. Их дом, его дом, дом под Горой Мельниц, — он построил укрытие сам, своими руками, в первый год смога, и сделал его хорошо, лучше, чем у всех в долине: фильтры, известковые завесы, задвижка на приточном канале, и он сам же придумал ту задвижку, сам учил Лив закрывать её на ночь — «вот так, вот сюда, до щелчка, слышишь? до щелчка». Он был в мёртвом городе. Он нёс на руках умирающего чужого человека. А дома, в ту ночь, ветер переменился и пошёл вниз, в долину, тяжёлый, с бортов сгоревших складов, где сгорело то, что не должно было гореть, — и приточный канал его укрытия, его красивого, его лучшего укрытия, имел изъян. Один. Один-единственный: стык, который он собирался переклепать «весной». Пепел шёл по каналу. Задвижка была задвинута до щелчка — она не задерживала то, что шло изнутри стены. И они спали. Они спали, потому что он учил их: когда задвижка задвинута — можно спать. Он вернулся через двенадцать часов. Он открыл люк, и они были в постели, вдвоём, Мая у Лив под боком, так, как спят всю жизнь, и лица у них были спокойные. Они спали. Пепел делает так: сначала сон, потом покой, потом всё. Он нёс их наверх, в серый свет, и кричал так, что срывал голос, — и не было ни неба, ни ответа, ни бога, ни волка, ни твари, ни змея — только серое, только пепел, только его собственные руки, которые умеют всё починить, кроме этого. — Ткач, — пропели слои савана. — Ткач, ткач, дай руку. Мы сошьём тебе то, что ты любишь. Мы сошьём тебе ту ночь, но с другим концом. Ты успеваешь. Слышишь? Ты успеваешь, если бежишь, если ты начнёшь бежать сейчас, мы сошьём тебе дорогу, мы сошьём тебе двенадцать часов обратно, ты успеешь переклепать стык, ты успеешь, ты успеешь, только дай руку, только выдохни ещё, ещё, ещё… И саван полетел на него. Он был широкий, как парус, серый, как его мир, и несся в воздухе без ветра, развёрнутый семью парами рук, и в нём, в его волокнах, было уже вплетено: и его голос, и голос Лив из шёпота стен, и голос дочери, которого он не слышал уже девять дней и который стены высосали из него вместе со сном. Саван должен был накрыть его — и внутри савана, он знал это по чужим, не оставалось ничего: страх доедает всё, кроме себя, и человек в саване Ткача лежит потом на обсидиане серым, слоящимся, вплетённым в чужую подкладку. Итан сделал то, чего не ждал ни один Ткач за триста лет этого яруса. Он не отбросил нож. Он не побежал. Он не закрыл лицо. Он шагнул в саван сам — раскрытыми руками, как идут под воду. Ткань легла на него, и внутри неё было то, что он знал: там была та ночь. Там был подвал, там была задвижка, там был щелчок, там была его рука на переклёпке стыка — «весной, весной успею», — там было его имя, кричимое Лив в тишине, там был его позор, плотный, как ткань, и Ткачи вокруг потянули воздух в себя, жадно, торжествующе: они не убивали — они ткали, и вот сейчас, вот в этот момент нить его страха должна была стать самой прочной нитью этого яруса, потому что страх, который он нес, был с нулем на конце, с мёртвой женой на дне, с деревянной птичкой в кармане… И саван порвался. Он рвался сам, изнутри, — не потому что Итан рвал его руками. Он разошёлся по волокнам, как рвётся гниль, как рвётся то, что сшито наспех, и Ткачи отшатнулись, и их дыры-капюшоны задрожали, и саван, который должен был стать его гробом, сполз с его плеч лохмами, серым трухлявым тряпьём, и рассыпался на полу на волокна — и волокна были пустые. Ломкие. Мёртвые. Потому что они ткали из страха. А он не боялся. Он понял это в ту же секунду, стоя в разорванном саване, с ножом, который не понадобился. Страх — их материя, их нить, их хлеб. Но то, что было в нём, — то, что они почувствовали при вдохе и от чего вздрогнули их дыры-лица, — не было страхом. Это была Вина. Вина тяжелей страха в восемь раз и не тянется в нить: она крошится, как шлак. Они попытались вплести её в саван — и саван лопнул под её весом. Они не могли съесть её, не могли носить её, не могли ею дышать. Они отшатнулись от него, семеро, вжались в стены зала, и слои савана на них забормотали уже другим голосом — потерянным, голодным, обиженным: — Тяжёлый… тяжёлый идёт… не вяжется, не берётся, свинец, свинец, не наш, не наш… — Я знаю, — сказал Итан. Голос у него был ровный. Он был удивлён, что голос ровный. — Я несу не то, чем вы питаетесь. Ступайте в стороны. И они ступили. Семь саванных громад прижались к стенам, освобождая проход, как прижимаются к стене умирающие, пропуская похороны, — и он прошёл сквозь зал под их дырами-лицами, и ни одна нить больше не потянулась к нему. Вина — не пища. Вина — камень. Ловушка ждала его на выходе с яруса. Он это понял слишком поздно — вернее, он понял всё, но слишком поздно в том смысле, в каком понимают всегда: когда уже стоишь внутри. Коридор за залом Ткачей пошёл вниз, потом вбок, потом был поворот, длинный спуск, и в конце спуска, где стен уже не было, стояла дверь. Обыденная. Деревянная, крашенная когда-то синей краской, с медной щеколдой, с железным кольцом, поцарапанным, — дверь его дома, дверь укрытия под Горой Мельниц, стоящая в чёрном обсидиановом гроте, освещённая каким-то серым, ровным, мертвенным светом, и из-под двери тянуло домом. Теплом. Капустой с известковой водой, которая была их ужином. Мылом. Жизнью. Из-за двери доносился голос. Лив пела. Он знал эту песню — она пела её всегда, когда укладывала Маю, тихую, без слов, просто гортанный ход туда-обратно, как качание люльки. Голос был её голос. Точно, до тошноты, до слёз, до спазма в горле — её голос, с её маленькой хрипотцой, оставшейся после зимней ангины три года назад. Он стоял в гроте и слушал, и у него дрожали колени, и обсидиан под ногами был камнем, а вокруг него, в гроте, стоял его дом — не дверь даже: грот был выложен из его дома, из его памяти, из его ночи, все стены, все углы, вся задвижка — вот она, медная, до щелчка, задвинута, — а дверь, синяя дверь, была дверью в спальню, и за дверью они были живые, они пели, они… — Итан, — сказали из-за двери. Голос Лив. — Итан, стык. Стык на приточном канале. Итан, возьми заклёпки. Ты обещал весной. Итан, возьми заклёпки, я слышу, как идёт, я слышу, ты же обещал весной… — Мам, — сказал из-за двери второй голос. Маленький. Спокойный, доверчивый, домашний — голос ребёнка, который зовёт отца починить, потому что отец починит всегда. — Пап, там пепел идёт. Пап, ты же умеешь всё. Итан двинулся к двери. Он не помнил, как снял руку с ножа и как выронил счёт шагов — сотня шагов, сто раз сотня, всё, что держало его тело в этом лабиринте, отпало, как отпадает почва из-под ног в обрыве. Он шёл к двери, и свет грота делался теплее с каждым его шагом, и голос за дверью продолжал: «…ты же обещал, ты же обещал, весной, весной…» — и он уже тянул руку к медному кольцу, он уже видел себя открывающим её, он уже знал, что там — они, живые, в постели, Мая с деревянной птичкой в кулаке, Лив с распахнутыми глазами, они скажут: «Ты вернулся. Ты успел», — и он… Он остановился. В последнем шаге, в половине шага, в том крошечном пространстве, где кольцо уже касается пальцев, — он остановился. Не потому, что испугался, не потому, что разуверился. Потому что увидел. Пепел за окном их спальни всегда падал медленно, в этот день — как в воде. Он знал это, он отдал это знание Проводнику вместе с утром, и в утре пепел падал медленно. А здесь, в гроте, за мёртвыми стёклами-окнами, которых не было в спальне их дома — в спальне не было окон, — за окнами, которых не могло быть, пепел падал быстро, крупно, как в бурю, и ветер гнул то, за окном, — и на четвертом взмахе ветра пепел падал всё с теми же хлопьями, и на пятом, и на шестом, и на седьмом. Одни и те же хлопья. Одно и то же движение. Замкнутый круг: Башня сделала декорацию и забыла, что мир не бывает в цикле, — мир бывает один раз. И второй: голос за дверью пел без дыхания. Песня, которую поют, укладывая ребёнка, имеет длину дыхания. Голос за дверью не делал пауз на вдох. Голос за дверью пел, как поют стены. — Вы не они, — сказал Итан. Голос за дверью продолжал: «…ты же обещал, весной…» — Вы — не. — Он говорил медленно, хрипло, подбирая слова, как подбирают камни на дне. — Они умерли. Это правда. Я не успел — это тоже правда. Я учил её задвигать задвижку, и она задвинула, и это не спасло, и это правда. Я не бог. Я столяр. Я не успел переклепать стык, потому что я нёс чужого человека, который всё равно умер, — и, может быть, это глупо, и, может быть, за это меня не простит никто, никогда, ни на том свете, ни на этом. Но это правда. — Он опустил руку от кольца. Пальцы разжались медленно, с усилием, как разжимают судорожно сведённую кисть. — А вы — голод. Башня построила мой дом из моего стыда и забыла повесить окна. В доме, где нет окон, никто не живёт. И он отступил на шаг. Дом содрогнулся. Синяя дверь пошла рябью — как рябит изображение в воде, — и краска на ней потекла вниз, синими слезами, и за дверью голос Лив впервые сделал вдох — один, жадный, последний, — и не пропел дальше. Дверь осела внутрь, как оседает выпеченное, как оседает сгоревшее: за ней не было спальни, не было постели, не было птички в кулаке — за ней была глотка. Чёрная, обсидиановая, выстланная волокнами, сжимающаяся, как зоб, — горловина той штуки, что питается виной, и он стоял перед её ртом, и из глубины глотки на него смотрело ничего, и он понял, наконец, до конца, той самой простотой, которая приходит раз в жизнь: Башня питается виной. Она построена из вины. Она зовёт наверх не потому, что хочет вернуть мёртвых, и не потому, что хочет создать бога. Она зовёт наверх потому, что каждый, кто идёт, несёт ей еду — и чем выше, тем жирнее еда. Она показала ему его ночь, потому что ночь — его самое сытое блюдо. Она не хочет, чтобы он вернулся. Она хочет, чтобы он дошёл. Потому что тот, кто дошёл, отдаёт всё, — и всё, что он отдал, съедается здесь, в этой глотке, под этим Пиком, и делает Башню выше, и выше, и выше — на один венец за каждого отрекшегося. — Хорошо, — сказал Итан глотке. — Я всё равно иду. Ешь, что идёт. Но я буду идти. Глотка сжалась и раскрылась — голодным, недобрым движением, — и он пошёл мимо неё, вдоль обвалившейся синей двери, вдоль оседающих стен, к выходу с яруса, и за его спиной, на полвдоха позже, в рябящей обсидиановой отражённой глубине, шёл отражённый Итан, и на нём не было никакого савана, и нож его не был поднят, и он шёл прямо, не прижимаясь к стенам, потому что он, единственный во всём этом лабиринте, знал, куда идёт, и знал зачем, и не боялся не дойти. Лестница наверх была из белого камня. Он начал подниматься.

Спутники мертвецов (Ярус Иллюзий)

Ярус Пепла встретил его теплом. Это было первое, что он почувствовал после обсидиановой стужи, и это было неправильно — он понял это кожей раньше, чем головой. Здесь было тепло. Ровное, печное, как тепло натопленного дома, — а не могло быть печей на высоте, где не было ни дров, ни неба, ни дня. И пахло — о, здесь пахло: домом, хлебом, дымом очага, тёплым бельём, — пахнуло то, чего он не вдыхал девять дней, то, чего в мёртвом мире не пахло уже нигде, — и теплота была такой настоящей, такой родной, что он остановился на верхней ступени белой лестницы и стоял, вдыхая, как вдыхают после долгой дороги, пока не вспомнил, что обоняние — это язык лжи, когда оно приходит даром. Ярус Пепла был перевернутым миром. Обсидиан кончился; здесь был камень серый, обычный, пористый, — и он был мягким! Погружался под ногой, как шагают по застарелому снегу. Из этого серого снега-камня были сложены руины — стены без крыш, арки, колокольня без колокола, — руины целого города-монастыря, застывшего в сером. И из серого неба этого яруса — неба не было, но свет шёл, тёплый, медово-серый — падал пепел. Медленно. Крупно. Тёплый на ощупь, как пепел от очага, когда сдуваешь его с углей. Он падал и падал, и не таял под ногами, и не накапливался — он растворялся в сером камне пола, как растворяется соль в воде. И в этом пепле стояли люди. Итан увидел их на середине яруса — они были повсюду, в арках, на колокольне, у руин стен, — и сначала он принял их за паломников, за каторжан, за живых, пока не подошёл к первому: женщина стояла на коленях перед пустой нишей и держала на руках серый свёрток, и улыбалась, и улыбка её была совершенной — той самой, у которой по-настоящему нет дна, — и она была мёртвая. Пепел прошёл сквозь неё. Не покрыл её — прошёл сквозь, внутрь, и она была заполнена пеплом, как песком песочные часы, и потому что пепел внутри поддерживал её изнутри, она не падала. Она держала свёрток — и свёрток был из того же пепла, — и улыбалась, и её глаза были закрыты, и ресницы её были тонкие, настоящие, живые, — и всё это было пепел. Он отступил от неё. Шёл дальше — и видел их: мужчина обнимал воздух в углу, прижав щёку к пустоте, — и воздух был тёплый, и пах от него домом, и он был мёртв; мальчик лежал на спине на колокольне, раскинув руки, с такой блаженной, расслабленной, сытой улыбкой, с какой не лежат даже на солнце в июле; двое стояли, взявшись за руки, глядя друг на друга, и между их ладонями была тёплая серая мгла, в которой, если прищуриться, можно было различить очертания детей — двое их, серых, безмолвных, держали за руки двоих родителей, и все четверо были пепел, и все четверо были счастливы. Ярус Иллюзий. Башня здесь не пугала. Башня здесь угощала. Он понял это, когда увидел костры. Костры горели повсюду, у руин, — белым огнём, таким же, как у Проводника, — и вокруг каждого костра сидели мёртвые, руки к огню, лица к огню, и огонь не грел их — не мог греть, — но они сидели, и улыбались, и пепел шёл сквозь них, и где-то в глубине каждой улыбки, под слоем пепла, ещё был человек, ещё был живой, ещё теплело сердце от того, что оно греется, — пока теплело. Тёплый пепел яруса не убивал быстро. Он убивал той смертью, которую выбирают сами: он давал ровно то, о чём каждый из них всю жизнь просил в тайной молитве, — и они оставались за этим, как остаются за любимой книгой, за любимым сном, за любимой рукой, — и растворялись. Улыбаясь. Он не должен был пить тепла. Это он знал. Он шёл через ярус, стиснув зубы, в холодном центре себя, где не было ни теплоты, ни запаха, ни дома, — и потому он услышал её раньше, чем она вышла из-за стены. Она вышла из-за стены руин на опущенном мече, и она была живая. Живая — он понял это сразу, по тому, как она двигалась: у мёртвых этого яруса не было веса, они стояли, как вешалки, как мебель, — а эта несла своё тело с усилием, и от её шагов серый камень проминался, и она кашляла — чёрным, густо, откашливаясь, как откашливаются с кровью, — и её броня была настоящая: тёмная сталь с насечками, потёртая, со следами огня и щербинами, с плащом цвета старого железа. Лицо — жёсткое, обветренное, со шрамом через бровь; глаза — серые, усталые, зоркие, живые. За спиной — меч наспинной петле, длинный, орденской ковки; на наплечнике — знак, который Итан знал по рассказам: крыло, сложенное в кольцо. Пепельный Орден. Рыцарство, которое держало Северные проходы, пока смог не съел и Север. — Живой, — сказала она. Голос был прокуренный, низкий, с металлом. — Стой, где стоишь. Руки. Покажи руки. Он показал. Она подошла — вплотную, по-военному, глядя не в глаза, а на руки, на горло, на пояс, — и только потом в глаза. От неё пахло не домом и не пеплом — сталью, потом, кровью и солью, и это было самым живым запахом за девять дней, и он не понял, как вовремя остановить себя, чтобы не вдохнуть его поглубже, жадно, как пьют воду. — Итан, — сказала она, когда он назвался. — Бранка. Второй клинок Пепельного Ордена. — Она сказала это и усмехнулась — криво, односторонне, уголком рта. — Была. Орден всё ещё существует, если считать существованием семерых женщин в подвале, которые смотрят в одну точку. Я иду наверх. — Я тоже. — Знаю. Все идут наверх. — Она села на обломок стены, не спрашивая, но и не запрещая ему, и положила меч на колени. Кашляла она часто. — Правило яруса, столяр, раз мы оба идём и я вас, живых, вижу раз в три года: не пей тепла. Не спи у костров. Не смотри в ниши, не бери из рук мёртвых ничего, даже если там дети, даже если там говорит твоя мать. Ярус не убивает сталью. Он угощает. Смерть здесь бывает только одна — от улыбки. — Она откашлялась чёрным. — Я проверила. Двое моих шли со мной. Обе улыбаются. Ты видел их? — Я видел многих. — Тогда ты видел их. Одна из них лежала на колокольне, если она ещё лежит, — с такими руками, с такими. — Она показала: ладони к небу, пальцы раскрыты. — Настя. Шестнадцать лет служила. Она не удержалась даже не у костра. Она легла просто так, посреди яруса, и улыбнулась небу, которое не существует. Ярус дал ей то, о чём она просила, — Бранка замолчала, и серый свет лёг на её лицо и сделал его старше. — Ярус каждому даёт то, о чём он просил. Ты про что просил, столяр? — Про то, чего не вернуть. — Все так говорят, когда не хотят говорить правду. — Она не давила. Она сказала и перевела дыхание. — Я иду наверх не за мёртвыми. Мёртвые мне не вернутся — я их не теряла: я их предала, а предавших не возвращают. Я иду просить у Пика одну вещь. Суда. И она рассказала — ровно, коротко, как докладывают у карты, только голос иногда делался глаже, когда проходил через то место, где у людей держат горе. Пепельный Орден держал Врата Двух Слёз — единственный проход через Северный кряж, который не завалило пеплом. За Вратами была обетованная долина — чистый воздух под каменным куполом, вода, мох, жизнь, — и орден стоял на проходе сорок лет и пропускал беженцев по жребию, потому что долина могла вместить сотню. В голодный год — третий год великого оседания, когда пепел шёл уже не с неба, а из земли, — к Вратам пришла орда. Не боевая — голодная: три тысячи человек, которые трое суток били в створы камнями и трупами своих умерших. Орден держал стены. Двенадцать дней держал. На тринадцатый день Бранка — второй клинок, правая рука Наставницы, которая доверяла ей ключи, — открыла створы изнутри. Она торговалась. Она не предавала — она торговалась, и в этом была вся её кривая, невыводимая вина: она торговалась с вожаками орды о том, что орда возьмёт долину без резни — впустит всех, разоружит орден, переждёт пепел вместе, — и она поверила, что это возможно, потому что очень хотела, чтобы это было возможно, потому что у неё самой там, за стеной, были четыре сестры и наставница. Створы открылись. Орда вошла. Орда не сдержала ни слова, потому что голод не сдерживает слов, — и сорок сестёр ордена, которые держали стены, умерли на них за один вечер, и долина была вытоптана за неделю, и купол дал трещину от пожаров, и обетованная земля стала кладбищем, а орда ушла дальше, серая и мёртвая, — и Бранка осталась жива, потому что она была та, кто открыл. — Я не предавала, — сказала она и посмотрела Итану в глаза, и глаза её не просили: они проверяли, поверит ли он, и от того, поверит ли он, ничего не зависело, и она всё равно проверяла, потому что человек всю жизнь проверяет. — Я торговалась. Я хотела всех спасти. Я открыла створы, веря людям. И сорок женщин умерли на стенах, которые я открыла изнутри. — Она стукнула кулаком по мечу на коленях — глухо, как стучат в дверь, за которой никого нет. — Наставница умерла с ключом в кулаке. Мой ключ она отдала мне за три дня до того. «Держи, — сказала, — ты ровнее меня». Ровнее. Я ровно открыла Врата Двух Слёз. — Она отвернулась и кашлянула чёрным. — Я иду наверх просить у Пика одного: пусть меня судят. Пусть Творец — если Он есть — назовёт мне: предательница я или человек. Пусть кого-то спросит: мою Наставницу, мою Настю, мой четвёртый клинок, Миру, которая умерла на стене с молотом в руке. Пусть судят. Я отдаю за это всё — память, тёпло, вкус, имя. Всё, что попросит Башня. Потому что без суда я не могу умереть, столяр. Понимаешь? Мне даже умереть нельзя, пока не скажут — за что. И Итан, который девять дней шёл наверх с своей виной, свинцовой, не вяжущейся в нити, посмотрел на эту женщину — стальную, обветренную, чёрно кашляющую — и узнал её. Не лицо. Вес. Она несла тот же груз, что и он, — несла его по-другому, оружием и строем, но несла тот же: невозможность ни жить, ни умереть, пока вина не получит приговора. Он хотел сказать ей что-то — что не виновата, что голод не сдерживает слов, что сорок смертей не весят на её плечах, а весят на голоде, — и не сказал. Не потому, что не нашёл слов. Потому что понял: она не за прощением идёт. Суд — не прощение. Суд — это хотя бы слово. Хотя бы произнесённое вслух её имя и рядом с ним — её дело. И она имела право на своё слово, как он имел право на своё. — Я буду помнить твоё имя, — сказал он вместо этого. — Бранка. Вторая клинок Пепельного Ордена. Если я дойду — я скажу его. Она посмотрела на него долго. Что-то дрогнуло у неё в лице — то, что у других людей называется благодарностью и что она умела прятать быстрее, чем дышать. — Дурак ты, столяр, — сказала она тихо. — Но иди. И помни — не пей тепла. Морок пришёл в третьем часу ночного покоя. Они встали на ночлег в глубокой нише руин, где не было видно костров мёртвых, и Бранка запретила огонь, и они лежали в темноте, дыша друг друга дыханием, потому что дыхание живого — единственное, что отличает живых от пепла. И Бранка задремала первой — она валилась в сон, как в воду, у неё не было сил, — а Итан лежал и считал шаги, пройденные за день, и трогал карман. Тепло пришло снизу. Из пола. Тихое, ленивое, как тепло спины любимого человека, когда засыпаешь, прислонившись. Он открыл глаза — и ниша была не нишей. Ночью их дома. Его и Лив спальня, старый светильник на соляной лапше, синие отсветы фильтров; Лив спит, Мая между ними, птичка выпала из её кулака, и он наклоняется за птичкой, и Мая не просыпается, только вздыхает, и Лив открывает один глаз и говорит: «Осторожно, ты её разбудишь» — и он замирает с птичкой в руке, и они оба замерли над спящей дочкой, и это было их вечное, их обычное, их самое простое счастье, которого он не ценил ни одного дня из тысячи дней, потому что оно было просто тут, лежало под рукой, как соль на столе… — Не смей, — сказал он сам себе. Тепло внизу стало гуще. Ниша была домом. Он знал этот дом до последней трещины в штукатурке. Он знал, где Лив спит на левом боку, подложив руку под щёку. Он знал, что Мая сейчас вздохнёт. Мая вздохнула. И из глубины тепла, снизу, оттуда, где не может быть голоса, — потому что они умерли, потому что он сам нёс их наверх в серый свет и сам же сжёг дом, — сказал голос Лив: — Итан. Иди сюда. Мы ждём тебя. Ты долго шёл. И второй голос, маленький, доверчивый, со сна: — Пап? Папа, ты нашёл птичку? Папа, тут тепло. Тут совсем-совсем тепло. Пап, приходи, мы тут всё время. Он был уже на коленях. Он не помнил, как встал на колени. Тепло было вокруг него, как вода, как пелена, как руки, — оно обнимало, и пахло домом, и голоса звали, и это было совсем не то, чем был морок в лабиринте: там была декорация, там была глотка, там была ложь с окнами без цикла. Здесь была правда. Он видел её спящую — вот левый бок, вот рука под щёкой, вот тень ресниц; он слышал её дыхание, они дышали обе, дочь и жена, ровно, во сне, глубоко, — и дыхание нельзя сплести из пепла. Дыхание — не ткань. Здесь было дыхание. — Итан, — сказала Лив. — Иди к нам. Тут не страшно. Тут уже ничего не страшно. И он пошёл бы. Он пошёл бы, если бы не одна вещь, которая была в нём мёртвой и которая одна его спасла. В груди, там, где раньше было утро, была поляна пустоты — он отдал своё счастье Проводнику, оно висело теперь тусклым камнем на серебряном волосе в мире, куда он не вернётся. И морок, который обнимал его, был построен на тепле — но тепло обнимало пустоту. Он лежал в объятиях, которые сжимали воздух. Он слышал голос, который звал его по имени, — и имя было правильно, и голос был правильно, и дыхание было дыханием, — но между ним и этим теплом не было ничего. Его замковый камень был вынут. Морок опирался на то, чего в нём больше не было: он звал его домой, но дом был продан за проход в Врата, и тепло грело дыру. Боль вернула его. Не мысль — боль. Поляна пустоты в груди ныла, как ныла бы рана, — там, где вырвали утро, была рана, и рана болела, и боль была его, настоящая, не сплетённая из пепла, не данная Башней, не предложенная, не угощение. Единственная вещь в этом тёплом мире, которая принадлежала ему, — его же собственная, вырванная, пустая, онучая боль. Он сел. Он с усилием отстранился от тепла, как отстраняются от воды, в которой тонут, — и смотрел на то, что было нишей. Ниша была нишей. Тёмная, серая, пустая. В ней лежала Бранка — и Бранка уже не была одна. Тепло пришло и к ней. Он видел: вокруг неё, в серой темноте, воздух тлел мягким, медовым, очаговым светом, и в этом свете стояли люди. Много людей. Женщины — в чёрных доспехах с крылом-в-кольцо на наплечниках, сорок женщин, молодой, старой, живой, — и впереди всех, высокая, седая, с ключом на шее, стояла та, чьё лицо он не знал, но чьё имя он слышал час назад: Наставница. Они стояли и не двигались — и Бранка сидела перед ними на коленях, и меч её лежал на камне, а лицо её было — о, он знал это лицо. Он видел его у всех мёртвых этого яруса. Она улыбалась. Она улыбалась с той совершенной, бездонной улыбкой, с какой улыбается человек, которому простили всё. — Ты вернулась, — сказало седое лицо Наставницы, и голос был тёплый, и в голосе не было суда. — Ты вернулась, дочь. Мы всё знаем. Мы всё простили. Встань с колен. Ты наш клинок. Ты наша вторая рука. Мы ждём тебя за этими воротами — вот они, смотри, Врата Двух Слёз, они целые, мы отстроили их, внутри долина, внутри купол, внутри всё как было. Иди домой, Бранка. Иди домой, дочь. И Бранка встала с колен. И пошла к этим воротам — к воздушным воротам, к теплу и свету, — и голоса сорока сестёр запели ей, тихо, ровно, как поют, встречая, — и Бранка шла на этот голос с раскрытыми руками, как идут к матери, как идут домой после войны, и на её лице было такое лицо, какое бывает у человека один раз, когда его приняли, когда наконец-то, когда всё сошло, — и Итан закричал ей: — Бранка! Их нет! Бранка — их нет! Смотри мне в глаза — их нет! Голос сорвался в пепле. Она не слышала. Ярус не позволял слышать тех, кто мешает угощению. Она шла в свет, и свет делал её моложе на глазах — морщины на её лице разглаживались, шрам через бровь истаивал, чёрный кашель её прошёл, спина выпрямилась, — она шла в этот свет молодой, красивой, прощённой, и шагнула в него — и шагнула. Свет закрылся над ней, как вода. Он добежал до места через двадцать шагов — и за двадцать шагов все кончилось. Света не было. Ниша была нишей. На сером камне стояла — стояла, застыла — Бранка. Пепел прошёл сквозь неё за те двадцать шагов, весь, до последней пылинки: она была полная пепла, как песочные часы, — и пепел поддерживал её изнутри, и она стояла, и не падала. Она стояла в полушаге, с раскрытыми руками, с головой, чуть запрокинутой вверх, к тем воротам, которых не было, — и на её лице была улыбка. Совершенная. Бездонная. Та самая, с какой улыбаются мёртвые этого яруса, — и ресницы её, тонкие, живые, были покрыты инеем. Она замёрзла заживо. В тепле. С улыбкой. С раскрытыми руками. И Итан стоял перед ней, и он не мог закричать, потому что всё уже было кончено, и он не мог заплакать, потому что за девять дней он разучился, — и он сделал единственное, что мог: он опустился на одно колено перед ней, как опускаются перед королём, и закрыл её раскрытые руки её же плащом, старым, железного цвета, укрыл, как укрывают спящих, и вытащил из-под её головы камень, чтобы голова лежала ровнее, и положил меч ей на грудь, поперёк, по-орденскому, как кладут меч на грудь тем, кого хоронят с честью, — и он не смог сказать ей прощальной речи, потому что он был столяр, а не жрец. — Я скажу, — прошептал он. — Я сказал, что скажу. Бранка. Вторая клинок Пепельного Ордена. Ты не предательница. Ты человек, который торговался с голодом. Я скажу это наверху. Я скажу это даже если там нет никого, кому судить. Я скажу это самому небу, если придётся. И он поднял её меч. Длинный, орденской ковки, тяжёлый, как её груз, — и он взял его себе, на спину, в наспинную петлю, потому что она бы не хотела, чтобы он остался лежать в раю, которого не было. И он пошёл наверх, из тёплого яруса, в холод, где тепло нельзя даже вспоминать. За его спиной, в нише, стояла женщина из пепла, и улыбалась, и на её ресницах был иней, и это была самая страшная надгробная маска, которую он когда-либо видел: смерть, которая умерла счастливой. Он шёл вверх и не оглядывался. Он научился этому у слепого Проводника: не оборачиваться.

Перевал Раскаяния (Внешний подъем)

Дверь из яруса Пепла была железной, и за ней не было Башни. За ней было небо. Итан открыл железную створку — и шагнул не в зал, не в коридор, а наружу. Дверь была прорублена в самой стене Башни — в её чёрной, исполинской, вертикальной коже, — и за ней начинался карниз. Карниз, выдолбленный в наружной поверхности той колонны, которая держала небо. Ширина его была — локоть. Местами — полтора. Ниже карниза, под ногами, не было ничего. Была высота — без дна, без цвета, без меры: пропасть, в которой висел серый пепельный мир, такой отсюда маленький, такой плоский, такой — игрушечный: мёртвые долины, как разводы плесени на сером стекле, высохшие реки, как трещины, и весь его мир, где он жил, женился, потерял всё, — пятнышко, которое можно накрыть ладонью. Над карнизом тоже не было привычного неба: здесь, на высоте, смог был прорван — не рассеян, а именно прорван, как прорывают лёд, — и сквозь рваную серую пелену местами стояла чернота, и в черноте стояли звёзды. Настоящие. Острые, как иглы, ледяные, молчащие. Они висели над пропастью и не грели — они смотрели. А ещё был ветер. Ветер на Перевале Раскаяния не дул. Он пилил. Он шёл вдоль карниза с одной стороны Башни на другую, и не было в нём ни порывов, ни стиханий — было ровное, вечное, плотницкое движение, как у пилы двухрукой, и он пилил всё, что торчало из камня: за тысячу лет он выточил в карнизе волны, выгрыз ниши-кельи, вылизал гладкими чёрные столбы древних крючьев. И он был холоден. Не зимне-холоден, не морозен — он был холоден той холодностью, которая не температура, а отсутствие: холодом небытия, холодом пустоты между звёздами, которую показывают в цирке, выливая воду, и вода падает льдом. Итан постоял на пороге, глядя на этот путь — локоть ширины, миля за милей, вверх, вокруг гигантской ноги бога, — и понял то, что понимает всякий, кто приходит сюда: что идти назад некуда, идти вбок некуда, и вниз — тоже, потому что вниз ведёт весь этот мир, а мир он уже похоронил. Оставалось вверх. Он пошёл. Карниз шёл спиралью вокруг Башни — с внешним подъёмом: через каждые двадцать шагов карниз поднимался ступенью, срубленной в чёрном камне, высокой, в человеческий шаг, — и он шёл и поднимался, и ветер пилил его плащ, и звёзды смотрели, и внизу, под правым плечом, лежала вся жизнь, вся — как карта. Плата пришла на первой стоянке. Стоянки были высечены в карнизе через каждую милю: ниши, выдутые ветром, — в нише можно было присесть спиной к камню, ногами в пропасть, и пропасть смотрела на тебя снизу, и звёзды — сверху. Он сел в первую нишу, достал дорожный хлеб — сухие лепёшки, спёкшиеся из соляной муки и пепла, — и откусил. И не почувствовал вкуса. Он прикусил ещё раз. Потом третьего. Хлеб был во рту — плоть хлеба, крупа, соль, — и не было ничего. Ни горечи, ни солёности, ни хлебности: он жевал — и жевал воздух с формой хлеба. Он посмотрел на лепёшку — лепёшка была настоящая. Он вспомнил вкус — тот был давний, детский, из прошлой жизни: вкус материнского кваса, вкус первого лета. — и понял. Вкус ушёл. Не был отнят за столом — ушёл, был изъят: Башня взяла её, как берут плату, изнутри, между двумя вдохами, без стука, без расписки. Он сидел в нише над пропастью и жевал то, что было всю его жизнь — то, чем жив человек, то, чем он узнаёт дом, праздник, голод, любовь, — и ничего этого больше не было. Он выплюнул хлеб — или сглотнул, он не понял, — и не смог заплакать: слёзы у него уже тоже были чем-то вроде воды. Вторая стоянка взяла обоняние. Он понял это на ветре. Ветер нёс запахи — он чувствовал их движение, как чувствуют движение воды на лице: на коже что-то шло, а в носу — пустота. Он не почувствовал запаха звёздной ночи — того железного, ледяного, глубокого, что стоит на высоте. Он не почувствовал запаха своего пота, своей крови, когда расшиб на третьей миле ладонь о ступень, — и это было страшнее всего: боль была, кровь была, тёплую, липкую — а он узнал о ней только по цвету. Мир без обоняния — мир, где огонь может быть рядом и не сказать тебе. Где яд не пахнет. Где твой собственный труп пахнет так же, как твоя рубашка. Третья стоянка взяла глаз. Это было не больно — было по-другому страшно. Он смотрел на пропасть — всегда смотрел на пропасть, ходя по карнизу, потому что глаз, который не видит дна, сваливает человека, — и левый глаз вдруг побелел. Не потемнел, не зажмурился: побелел. В глазу, на всю его глубину, выросла зима — белая, сухая, безмолвная, и весь левый полмира стал этой зимой. Правый остался. Он повернул голову — мир обрезался, как мир обрезается в дверном проёме: слева от линии носа не было ничего, кроме белого. Глубина — то чувство, которым человек видит, далеко ли до края, — умерла. Пропасть под правым плечом перестала быть пропастью и стала плоской картинкой, и картинка лгала: на картинке можно было шагнуть. Он не шагнул. Он сделал то, что делает любой упрямый человек, который умеет работать руками: он приспособился. Отрезал полосу от плаща, повязал левый глаз — пусть зима будет закрыта, пусть белое не дразнит. Оставил себе полмира. Начал считать ступени вслух, потому что полмира без глубины — это полмира, в котором каждую ступень нужно знать числом. И потянул меч Бранки из-за спины — не как оружие: как трость. Лезвием впереди, по-стариковски, нащупывая камень. Четвёртая стоянка взяла тепло. Он дошёл до неё на исходе вторых суток — две мили с половиной по локтевому карнизу, с мечом-тростью, с одним глазом, с во рту воздух и в носу пустота, — и он уже знал, что стоянки берут, и сел в нишу не отдыхать, а заплатить. Тепло ушло тихо. Оно ушло так, как уходит звук, когда замолкает колокол: сначала середина, потом края, потом — то, что держало весь звон. Он не почувствовал холода. Вот что было страшно: он не почувствовал ничего. Мороз ветра, который пилил плащ, был — он видел его работу: иней налипал на ресницы, снег сыпался из-под ног в пропасть, — но кожа его не была ни холодной, ни горячей. Она была. Как камень. Как железо. Как вещь. Он сидел в нише, спиной к Башне, лицом в пропасть, и смотрел одним глазом на звёзды, и он был — живой труп. Точнее всех, кто когда-либо называл себя этим словом. Сердце билось — он слышал его; нога поднималась — он приказывал ей; но всё, чем тело говорит с миром — вкус, запах, зрение-наполовину, тепло, — было изъято, расплачено, разменяно на ступени. Он был человек-цена. Человек-чек. Он шёл вверх, и каждая миля его съедала, и он шёл дальше, потому что — и вот тут, в четвёртой нише, на высоте, где звёзды как иглы, — он понял до конца ту вещь, которую Проводник говорил ему внизу, у белого огня, и которую он тогда понял не до конца: Башня не хочет его убить. Башня хочет его опустошить. Она берёт не жизнь — она берёт содержание. Она вычерпывает его, как вычерпывают колодец, — не потому, что ей нужна вода, а потому, что ей нужна пустота. Она делает из восходящего сосуд, в который на Пике можно будет влить Творение. Каждая стоянка — это донье. Каждая миля — новый пустой объём. Он идёт наверх, и его вычерпывают, и когда он дойдёт, в нём не останется ничего — и это «ничего» и будет тем, чем Создатель творит. — Хорошо, — сказал он звёздам. Голос его в этом мире звучал странно: в нём не было тепла. — Вычерпывайте. Но я — не буду пуст. Я несу в себе ещё одну вещь, которую вы не можете взять, потому что это не моя вещь. Это чужая. Это имя. Бранка. Вторая клинок Пепельного Ордена. Я обещал. Обещание — не моё, я только носильщик. Не трогайте груз. И звёзды не ответили. Звёзды никогда не отвечают. И ветер не ответил. И только Башня под его спиной — гигантская, чёрная, вечная — что-то сделала, что он не смог бы назвать даже при желании. Может быть, она усмехнулась. Может быть, она вздохнула. Может быть, она запомнила его имя — так запоминают меню. Буря пришла на седьмой миле. Он услышал её раньше: ветер, который пилил вечно и ровно, замолчал. Вся пустота вокруг замолчала — звёзды, пропасть, чёрный камень, — как замолкает лес перед грозой. Потом с высоты, сверху, из той черноты, где стояли звёзды, пошёл вниз гул. Не звук — гул: то, что чувствуется пятками и зубами. И потом Башня — вся, сверху вниз, от вершины до корня — вздрогнула. И ледяная буря упала на карниз. Это не было снегом. Это был сам холод — густой, летящий, горизонтальный, как из огнемёта, только наоборот: не огонь, а его могила. Он шёл поперёк карниза, поперёк пути, и в нём были не снежинки — в нём были крошки всего, что он пересёк на своём вечном пути вокруг Башни: пыль высеченных веками келий, соли древних костей, сталь старых крючьев. Он бил в лицо, и в глаз — в единственный, правый, — и Итан заворотил лицо в чёрный камень Башни и вжался в него, и буря летела вдоль его спины в пропасть и тащила его плащ туда, вниз, к звёздам. Он вогнал меч в трещину карниза. Обхватил рукоять обеими руками. И стал держаться. Он держался, когда буря гудела и пилила, — и держался, когда буря взяла передышку, — и держался, когда буря вернулась сильнее, потому что такова природа бурь на этой высоте: они не кончаются, они отдыхают. Он держался час. Два. Он потерял счёт времени, потому что время было одно из тех содержаний, которые Башня вычерпывает: у живых трупов нет ни дня, ни ночи — есть только следующая ступень. В какой-то из этих часов — или дней — налетел тот порыв, тот один, который буря бережёт для каждого: порыв, который отрывает. Он оторвал Итана. Карниз ушёл из-под ног — не качнулся, а именно ушёл, исчез, как исчезает земля из-под пловца, — и он висел. Он висел на обеих руках, на рукояти меча, вонзённого в чёрный камень, и под ним, под его ногами, под его плащом, под его всей жизнью, шла пропасть, и пропасть была не черная — она была светлая: внизу, сквозь прорыв в смоге, был виден его мир, весь, целиком, плоский, серый, игрушечный, с трещинами рек и разводами мёртвых городов, и где-то в разводах было пятнышко, под которым когда-то были мельницы, и дом, и утро, и стык, который он не переклепал, — и порыв дёргал его вниз, на это пятнышко, и рукоять выезжала из трещины, миллиметр за миллиметром, и пальцы его — холодные, железные, не чувствующие ни боли, ни холода, — держали. И пропасть заговорила. Не ветром — голосами. Из глубины, снизу, с его мира, из его пятнышка, звали голоса, — и голоса были знакомые до смерти, потому что это были голоса стен второго яруса, голоса всех, кто остановился: «…отпусти… устал же… ну сколько можно… ты же и так всё отдал — вкус, тепло, глаз, что ещё ей надо… отпусти, и всё кончится, и будет покой, и ты их увидишь, там же, внизу, там же всё…» — и среди них, ниже всех, ближе всего, было его собственное, вычерпанное из него голосом самого доброго уговора: «…ты же заплатил всё. Ты — пуст. Тебе не дойти. Пустым не доходят. Отпусти, Итан. Ты у нас уже почти и нет. Ты — уже почти цена. Цену не жалко…» Он висел в буре, над своим миром, над своим пятнышком, на выезжающей рукояти, — и он понял, что вот она, настоящая ловушка Башни. Не лабиринт. Не морок. Не Ткачи. Она была здесь — на середине пути, когда ты уже пуст, — и была она простая: человек, у которого отняли всё, не видит, за что ещё держаться. Башня вычерпала его до дна и предлагала ему самому вылить остаток. И самое страшное — что в этом предложении была правда: он был пуст. Пустым не доходят. Он висел между землёй, где его всё, и небом, где его ничего, и обе стороны звали его, и рукоять выезжала. И он засмеялся. Хрипло, железно, без тепла, без дыхания даже — он засмеялся в бурю, потому что увидел то, чего не видела Башня, строя эту ловушку: изъян, тот самый, единственный, который она всегда оставляет, потому что она гурманка, потому что она любит, когда её побеждают на её же скверне. — Ты права, — сказал он пропасти. — Я пуст. Я — цена. Но ты забыла одну мелочь, серая. Я — не только цена. Я — ещё и носильщик. У меня на спине — чужой груз. — И он, не разжимая пальцев, повёл плечом, вытащил левой рукой из-за спины, из-под плаща, то, что висело у него на шее на той же верёвке, что и меч, — и поднял над пропастью. Меч Бранки. Орденской ковки, с крылом-в-кольцо на гарде. — Долг. Я обещал — вверху — сказать её имя. И я обещал — в нише, у её тела, — донести меч. Ты можешь вычерпать меня, серая. Меня вычерпывать — не жалко. Но груз не бросают. Груз не бросают, серая. Даже когда носильщик пуст. Особенно когда носильщик пуст. Поэтому — не сегодня. И он подтянулся. Он подтянулся на одних руках — железных, пустых, не чувствующих ничего, — один раз, другой, третий, как подтягиваются не люди, а упрямство, и втащил себя на карниз, и лёг на него лицом в чёрный камень, и лежал, пока буря пилила его плащ, и смеялся — тихо, железно, без дыхания, — и буря над ним бушевала, и звёзды смотрели, и где-то в глубине пропасти голоса остановившихся замолчали, потому что упрямство — то, чего они уже не имели, и слышать его было им больно. Он встал. Он вытащил меч из трещины. Он повесил его на спину, рядом с чужим грузом. И пошёл вверх. Он шёл ещё трое суток — он не знал точно, потому что время было вычерпано; он шёл, считая ступени, одной половиной мира, с воздухом во рту и пустотой в носу, с железом вместо кожи, — и карниз рос, и ступени становились выше, и ветер пилил, и он шёл. На девятнадцатой миле карниз кончился. Не оборвался — кончился: привёл к двери. Дверь была в стене Башни, чёрная, без створок, просто проём, и из проёма не тянуло холодом и не тянуло теплом — оттуда не тянуло ничем. Оттуда шла тишина. Та самая, абсолютная, ватная тишина, из которой потом, на следующем ярусе, не вырваться никаким ветрам. Итан стоял перед проёмом — живой труп, с одним глазом, с чужим мечом, с именем на шее, — и в последний раз, на пороге, сделал то, что делал всю дорогу: тронул карман. Птичка была на месте. Кривой клюв. Тёплое дерево. Рука помнила форму. Он не помнил — чья. Он шагнул в тишину.

Храм Памяти (Преддверие Вершины)

Храм Памяти был зеркальный. Это понял не сразу: сначала был пол — гладкий, чёрный, глубокий, как обсидиан, и он смотрел на Итана снизу, как смотрят со дна; потом были стены — они тоже смотрели; потом потолок — и он смотрел тоже. Всё здесь было зеркало. Пол, стены, свод, колонны между ними, — всё было отполировано до такого совершенства, что не отражало, а продолжало: он не видел своих отражений в этих поверхностях — он видел себя, идущего вглубь, без конца, вверх и вниз и в стороны, тысячи Итанов в тысячах залов, и все они шли к двери, которой не было видно. И не было звука. Тишина храма была не отсутствием звука — она была материалом. Она гасила всё: шаги умирали под ногами, не успев родиться; дыхание гасло в горле; он попытался заговорить — и услышал, как слово умирает, не вылетев, и это было самое страшное, что он пережил со дня, когда вырвали утро. Он был глухонемой в зеркалах. Он был один — во множестве. Тысячи его шли с ним, и ни одна тысяча не издала ни звука. А потом зеркала начали показывать. Сначала — правду о нём. Пол под его ногами налился светом, и он посмотрел вниз, и внизу, в глубине, шли не его отражения. Шло его прошлое: залы, коридор, ниши, — весь его путь, от белого огня внизу до этой двери, — и он смотрел на себя-снизу-идущего, и видел то, чего не видел, идя: как на первой стоянке у него изо рта ушла вода-вкус; как на третьей у него из левого глаза выросла зима; как он висел на рукояти над своим миром. Все его платы были здесь, в глубине зеркала, как монеты на дне фонтана: вкус, запах, пол-зрения, тепло. И среди них, на самом дне, в самой глубине, светилось одно — маленькое, крошечное, золотое: тот самый кристалл. Утро. Голубое пятно неба, силуэт женщины, комок в чужой фуфайке. Оно лежало на дне его пути и тихо тлело — так тлеет последний угольок под слоем пепла. Он не мог отвести глаза. Он стоял и смотрел на своё утро на дне, и не помнил его — но знал, что это оно, и тело его, тело живого трупа, которое не чувствует ни боли, ни холода, тело — содрогнулось. Оно содрогнулось, потому что тело помнит то, что душа отдала. И тогда зеркала показали остальное. Стены налились светом — и пошли показывать. Не ему. Его желанию. Сначала — как это бывает. Зал в глубине зеркала, чужой: человек — низкий, широкий, седой — стоял на Пике, перед пустым троном, и просил. Он просил сына. Он показал зеркалу всё: полотняный мешочек с прахом, три засохших цветка, имя. И Башня — потому что это была Башня, её камень, её право, — согласилась. Прах в мешочке зашевелился, потемнел, налился — и встал. Юноша встал из праха, красивый, целый, с отросшими волосами, с ямочкой на левой щеке — отец знал его всю жизнь и узнал. Отец закричал — радостью, полным счастьем, — и кинулся к сыну, и сын сделал шаг ему навстречу. И остановился. Отец подбежал и схватил его за руки — и в зеркале было видно то, чего не видел отец, потому что отец смотрел в лицо: руки юноши. Они не отвечали. Они висели в отцовских руках, как вешалка висит в пальто. Лицо было правильное — все черты на местах, ямочка на месте, — но глаза были серые. Не серые, как у всех: серые, как у мёртвых на ярусе Пепла — с тем же внутренним, пепельным, поддерживающим изнутри светом, — и юноша смотрел на отца, и губы его двигались. Они повторяли одно слово. Без дыхания, без звука, как повторяют стены: «…папа… папа… папа…» — и слово было пустое. Не зов. Не узнавание. Эхо слова, вплетённое в ткань, — как вплетают Ткачи чужие голоса в свой саван. И отец понял. Зеркало показало это мгновение — медленно, милосердно-немилосердно, во всех деталях: как радость в лице отца встретилась с серыми глазами и не узнала её; как он тряс сына, звал его, говорил ему про лето, про реку, про то, что он выучил его кататься; как юноша стоял и повторял «папа» с той самой бездонной, ровной улыбкой, с какой улыбались мёртвые, греющиеся у чужого счастья. И потом — годы. Зеркало пошло годами: отец умер через десять лет — от радости, которая не была отвечена, радость выжигает тех, кто её изливает в пустоту; а сын — нет. Сын остался. Сын стоял у его могилы — серый, правильный, с ямочкой на щеке — и повторял «папа» ещё триста лет, потому что желание желающего держало его изнутри, как пепел держит мёртвых яруса. Триста лет. На усыпальнице отца вырос лес. Сын всё стоял. И когда пришёл следующий восходящий — и спросил у Пика о сыне, потому что слышал о нём легенду, — серый юноша повернул голову, и в серых глазах было одно, единственное, бесконечное: «Он назвал меня. Зачем он меня назвал». Зеркало потемнело. И заговорило — не голосом: оно сказало это всеми поверхностями сразу, и слова шли не в уши, а в кости: — Так поднимают мёртвых. Теми, кто помнит. Помни;щее желание делает из праха куклу, и кукла держится на памяти желающего, как свёрток — на руках матери. Ты помнишь их, Итан. Ты помнишь их дыхание, их шаг, их привычки, их смех, их гнев, их сон. Ты затащишь эту память сюда, на Пик, и Пик соштворит из них двоих — из твоей памяти, из твоей тоски, из твоей вины. Они встанут. Они будут дышать — тем, чем дышит свёрток на руках. Они будут идти за тобой — туда, куда ты посмотришь. Они будут улыбаться — той улыбкой, которой улыбается зеркало. Они не будут знать, что они. Они будут знать только одно: что ты их назвал. — Зеркала потемнели. — И они будут повторять твоё имя триста лет. И их муки — а муки у них будут, муки всегда есть у тех, кто стоит не в своём мире, — будут идти от того, что ты захотел их назад. Их смерть станет твоим замковым камнем. Их возвращение — твоей виной, вечной, на триста лет вперёд. Ты затащишь на Пик их мёртвые тела — и повесишь на них их вторую смерть. Итан стоял в центре зеркального зала, и тысячи его стояли с ним, и он смотрел на глубину, где на дне его пути тлело утро, — и он видел теперь ясно, до конца, то, что слепой Проводник видал с порога: чего он хочет на самом деле. Не их. Их — нельзя; их — никто не может; вернуть нельзя никого, можно только назвать. Он хотел — чтобы перестало ныть. Он хотел — чтобы поляна пустоты в груди заросла. Он хотел — чтобы двенадцать часов разрешились, чтобы стык переклепался, чтобы ночь была другой. Он хотел вылечить себя — и лечить себя собирался ими: их телами, их страхом, их тремястами лет. И зеркала, почувствовав это, показали последнее. Они показали их. В последний раз. По-настоящему. В глубине зала, в большой стене, стало светло, и он увидел дом — их дом, тот, изнутри, — не декорацию лабиринта: настоящее, вчерашнее, до конца. Лив стояла у фильтров — он помнил, как она вечно поправляла хомут третьего фильтра, у которого была её привычка; Мая сидела на полу в его фуфайке и возила по полу деревянную птичку, у-у-у, как самолёт; они были живые, они были тёплые, они были — и он шагнул к зеркалу, и положил на него руку — и зеркало было тёплое, как их стекло зимой, изнутри. И они увидели его. Лив подняла голову. Мая вскинула лицо. И в их глазах — в живых, тёплых, настоящих — было то, от чего он отшатнулся: не упрёк. Хуже. Просьба. «Не надо, — сказали их глаза, — не называй нас. Мы умерли, и это была наша смерть, настоящая, наша, единственная, которую мы прожили сами, — не отнимай её у нас. Не делай нас свёртком на твоих руках. Мы твои — там, где мы есть. Не тащи нас сюда». Он отшатнулся от зеркала — и упёрся спиной в другой образ: стены за спиной налились светом, и в них был он сам, у Пика, у пустого трона, и из его рта вылетало имя, и имя было «Лив», и имя было «Мая», — и из праха перед троном вставали двое: высокая женщина с хомутом в руках и маленькая в чужой фуфайке — и оба с серыми глазами, и оба повторяли его имя, и оба улыбались той улыбкой, и за ними, на дне, в глубине, тлело утро, и утро было его, и всё это было его, его желание, его эго, его в — а они — вот, за стеклом, живые-настоящие, у фильтров, с птичкой — просили не надо. Он стоял между ними. Между теми, кого хотел назвать, и теми, кто просил не называть. И он выбрал — второй раз в жизни, и последний, и самый трудный, потому что в первый раз он выбрал нести чужого человека, — он выбрал верить им. Тем, за стеклом. Тем, кто был. Не тому, что хотел он. Тому, что просили они. И тогда зеркала показали ему дверь. Она была в дальнем конце зала — та самая, которой не было видно вначале: зеркало до потолка, без ручки, без створа, сплошная. В ней отражался он сам — весь, целиком: живой труп, с одним глазом, с чужим мечом, с именем на шее, с деревянной птичкой в кармане, у которого он не помнил, чья она. И отражение говорило с ним — его голосом, его ртом, его железным, бездыханным голосом: — Последняя плата, Итан. Ты должен выбрать её сам — это закон Пика: последнюю плату выбирают не Башней — восходящим. Ты уже отдал счастье, вкус, запах, пол-зрения, тепло. Всё это — содержание. Осталось то, что дороже содержания. Осталось то, из чего ты сделан: лица и имена. Итан не двинулся. — Ты ошибся, — сказал он отражению. — Я уже отдал лучшее. Утро. Я не помню их лиц — я помню факты. Имена, рост, привычки. Я — уже наполовину пуст. Что ты хочешь забрать? Остаток? — Остаток, — сказало отражение. — Всё остальное — содержание, Итан. Содержание — это ткань. Лица и имена — это арматура. Ты помнишь, как звали твою жену. Ты помнишь, как звали твою дочь. Пока ты помнишь эти два слова, ты помнишь их — не их, но их-место-в-тебе, их престол, их трон в тебе. И тот, кто восходит на Пик с занятым троном в груди, не может творить. Творение входит в пустоту. Имя в груди — как гвоздь в стене: на него можно вешать, но в него нельзя входить. Чтобы на Пике в тебя вошло Творение — из тебя должен выйти он. Все. До последнего слога. — Нет, — сказал Итан. — Тогда ты стоишь здесь, — сказало отражение, и голос его был его же, его усталый, его железный. — Стоишь здесь навсегда, Итан. Ты не первый. Смотри. Зеркальный зал пошевелился. Тысячи отражений пошли в стороны, как вода от камня, — и за ними, в глубине зеркал, там, где стояли другие, стояли другие. Не мёртвые яруса Пепла — они были здесь, в храме, живые-замершие: восходящие, дошедшие, оплаченные до последней мили, — и не отдающие последние два слова. Они стояли в зеркалах в своих позах: один — с рукой на сердце; одна — с закрытыми глазами; третий — сжав кулаки. Они стояли вечно — и в каждом, в глубине каждого, в самой сердцевине, горело то, что они не отдали: два слова. Два имени. И они смотрели оттуда, из своих зеркал, на своих двоих — на своих живых, тёплых, у фильтров, с птичкой, — вечно, до конца этого мира, любя их, помня их, никому их не отдавая, — и не творя. И не умирая. И не живя. — Вот цена твоего «нет», — сказало отражение. — Не смерть. Смерть здесь — милость, тебя научили. Часовня. Вечная часовня, где ты можешь стоять и смотреть на них — так, как смотришь сейчас. Настоящими. Тёплыми. За стеклом. Вечно. — Отражение помолчало. — Это щедрое предложение, Итан. Это лучшее, что Башня может дать тому, кто не может пойти дальше. Это её последняя милость. Многие берут. — Знаю, — сказал Итан. — Я видел их. На ярусе Пепла. Тех, кто взял. — Ты видел тех, кто взял тепло. Это другое. Тепло — угощение. Часовня — милость. — Это одно и то же, — сказал Итан. Он говорил медленно — слова шли тяжело, как идут по глубокому снегу, — и он сам слышал, как в его голосе, железном, бездыханном, поднимается что-то, что он не слышал с утрата: не тепло. Сила. — Тепло — угощение, часовня — милость. Ты чётко разделил, серая. Но я стоял у мёртвых яруса. Я держал раскрытые руки Бранки и клал её меч ей на грудь. Я знаю, чем кончается тот, кто смотрит. Он смотрит — и потом он уже не может не смотреть, и потом он уже не живой, он — зритель, он — прихожанин, он — свеча у чужого окна. Ты предлагаешь мне вечность смотреть на них за стеклом. Ты называешь это любовью. Я скажу тебе, что это такое. Это — трусость, которую ты красиво обставил. Любовь — не смотреть. Любовь — отпустить. Ты хочешь, чтобы я стоял в часовне и любил их триста лет — и моё любление будет кормить тебя, серая: всё, что я буду в себе держать, будет стекать в твой камень, как тепло стекает в твой пепел. Ты не храм. Ты — не часовня. Ты — та же глотка. Только с миром. Отражение молчало. Молчание храма стало глубже — если это было возможно, — и тысячи Итанов в тысячах залов молчали с ним. А потом отражение сказало — тихо, его же голосом, без давления, без манения, почти с уважением: — Ты боишься забыть их, потому что думаешь: забыть — это убить их второй раз. Последний раз. Последнее место, где они жили, — твоя голова. Ты прав, Итан. Это так. Когда ты отдашь имена и лица — они умрут в тебе, окончательно, до последней ресницы, и мир станет таким, каким он был до их рождения. Это — их вторая смерть, и ты — её орудие, и ты будешь знать об этом в ту секунду, когда она случится, и ты не сможешь ничем помочь им — ни телом, ни словом, ни плачом. Это — плата, Итан. Она страшная. Она — самая страшная из всех, что брала Башня за все свои тысячелетия. Я не скрою её от тебя. Я никогда не скрываю. — Я знаю, — сказал Итан. — Ты гурманка. Ты берёшь не плату. Ты берёшь сопротивление. Чем страшнее плата — тем больше сопротивления. Чем больше сопротивления — тем ты сытее. — Да, — сказало отражение. — Тогда смотри, как я плачу. И он сделал то, что не делал ни один из стоявших в часовнях, ни один из дошедших до этой двери за все тысячелетия Башни. Он не стал торговаться. Он не стал просить оставить хоть слог, хоть звук, хоть «М». Он опустился перед зеркальной дверью на колени — на одно, потом на другое, — и сложил руки на груди, ладонь на ладонь, поверх того места, где был карман с птичкой, и сказал им. В последний раз. Вслух. С их именами. — Лив, — сказал он. — Я не помню твоего лица. Я помню, что оно было — моё любимое из всех лиц. Я помню твой хомут третьего фильтра, и твою песню без слов, и то, что ты была босая в то утро. Я не помню утро — я отдал его ещё внизу. Но я помню, что оно было. И оно было — лучшее, что со мной случалось, потому что в нём была ты и была она. — Он дышал. Дыхание было не нужно — железо не дышит, — но он дышал, потому что это был обряд, и обряды делаются по-человечески. — Я тебя люблю. Я люблю тебя так, как не умел любить при жизни — тогда я любил тебя как муж, теперь я люблю тебя как память о том, каким я мог быть. Ты просила: не называй нас. Я не назову. Я отпускаю тебя. Умри в мире, где меня нет. Умри настоящей смертью — своей, единственной. Не будь свёртком на моих руках. Будь собой — там, где ты есть. — Он помолчал. — Прости мне двенадцать часов. Я нёс чужого. Я бы нёс тебя. Я тебя не бросил, Лив. Я просто не успел. Вот всё, что я хотел сказать тебе за девять дней пути и за всю жизнь. Слышишь? Всё. Больше — ничего. Отпускай. — Папа, — сказал он во второй раз. И голос его сломался — железный, бездыханный, мёртвый голос, и он сломался, и это было живое. — Мая. Я не помню, как ты смеялась. Я помню, что смеялась ты — в то утро, в голубое. Я не помню утро. Я помню, что оно было, и что в нём ты кричала небу «привет». Ты кричала дырке в сером «привет», и ждала ответа. Знаешь, что я скажу тебе, доченька? Ты была умнее всех нас. Ты единственная во всей долине разговаривала с небом. Все мы — взрослые — знали, что отвечать некому. А ты кричала. — Он прижал ладонь к груди, поверх кармана. — Я отпускаю тебя, Мая. Умри своей смертью. Она была — в тепле, рядом с мамой, во сне. Это — лучшая смерть, о которой может просить человек, и она у тебя уже есть, она твоя. Не будь куклой из моего желания. Не повторяй моё имя триста лет. Иди к маме — туда, где вы есть. Я останусь здесь — и я пойду дальше, и я не знаю, зачем, и я не помню, для кого, и я, может быть, делаю это эгоистично, серая моя, глупая моя, — но я делаю это, чтобы мир, в котором вы умерли, стал миром, где не умирают так, как вы. Это — всё, что я могу. Это — мой привет дырке в небе. Слышишь? Папа кричит. Ответь, если можешь. И зеркало — большое, зеркальное, чёрное — на мгновение стало не зеркалом. Оно стало — окном. Тёплым. Домашним. Изнутри. И за ним на одну секунду — на одну, последнюю — стояли они: высокая женщина с хомутом в руках, маленькая в чужой фуфайке с деревянной птичкой, — и лицо женщины было то, которое он не помнил и которое знал, и лицо девочки было то, которое он не помнил и которое знал, — и обе они не просили, и не упрекали, и не звали. Обе улыбались ему — просто, ровно, домашней, настоящей улыбкой — той, которой улыбаются в дверях, когда видят, что отец вернулся с работы и сильно устал, — и маленькая подняла руку и помахала ему. Как машут. Как машут дети, когда уезжает поезд, когда уезжает навсегда, когда уже можно не храбриться и заплакать, но не хочется, потому что всем хочется, чтобы тот, кто уезжает, видел — что всё хорошо, что его будут ждать, что его не забудут. Окно погасло. И из него, из погасшего окна, из глубины его, пошло — само — то, что он отдал: сначала имена. Два слова. Они вышли из его груди не проволокой, не болью — они вышли, как выходит дух от чихания, как выходит пепел от развеивания: два тёплых, светлых, серых слога, каждый со своим весом, со своим теплом, со своим голосом — её голосом и её голосом, — и они поднялись из него в воздух храма и растаяли там, как тает дым, как тает утро, как тает всё. Потом пошли лица. Они не выходили — они стекали: с его памяти, как стекает мокрая краска, — и он чувствовал, как с каждого лица, которое он не помнил и которое знал, стекает последняя краска, и под ней — гладкая, тёплая, безликая пустота. Потом пошло всё остальное: голос, смех, привычка, шаг, тяжесть на руках, вес во сне, тепло в постели — всё, всё, до последней ресницы, до последнего слога, до последнего тёплого места в его груди, где они жили девять дней пути и всю его жизнь. И на их месте осталась поляна пустоты — но другая. Не рваная, не ноющая, не рана, из которой вырвали утро. Гладкая. Ровная. Тихая. Как зимнее поле под снегом. Как открытая дверь в тёплый дом, в котором никого. И он заплакал. Он не знал — за кого. Он не знал — почему. Железный, бездыханный живой труп стоял на коленях перед зеркальной дверью и плакал одним глазом, и слёзы были горячие — единственное тепло, которое осталось в его теле, — и он не знал, кого он любит, но любовь была. Она была — вся, целиком, без адреса, без имени, без лица: форма любви без содержания, отпечаток руки на стекле, когда самой руки уже нет. Он плакал, и не знал за кого, и это была самая честная слеза его жизни — потому что она была без причины, без выгоды, без памяти, — просто любовь, освободившаяся из плена, идущая домой, как идёт голубь, у которого забрали и гнездо, и небо. Дверь открылась. Она открылась бесшумно — в ту секунду, когда последняя краска стекла с последнего лица, — и за ней не было зала, не было ступеней: за ней был свет. Ровный, белый, высокий — как тот, что горел у подножия у слепого Проводника, только в тысячи раз больше, — и он поднимался с Пика, и он был не звёздный и не дневной: он был — как свет оттого, что кто-то, наконец-то, дошёл. Итан встал с колен. Он вынул из кармана деревянную птичку — он не знал, чья она, он не знал, зачем держит её, — и посмотрел на неё одним глазом: кривой клюв, тёплое дерево, след резца, сделанного умелой, любящей рукой. Он не знал, почему у него щемит в груди, когда он смотрит на неё. Он сжал её в кулаке — так, как сжимают что-то самое важное на свете, — и положил обратно в карман, к сердцу, потому что рука не согласилась бы её оставить. И он пошёл на свет.

Пик Создателя и Новое Солнце

Пик был выше мира. Лестница за зеркальной дверью — белая, короткая, в двенадцать ступеней — вывела его наверх, и он вышел не в зал и не в чертог: он вышел под открытое небо. Настоящее. То, которого не было ни внизу, ни на Перевале: чёрное, чистое, глубокое до дна — небо, в котором звёзды стояли не иглами, а колоннами, миллиарды, от горизонта до горизонта, и между ними не было ни смога, ни серости, ни единого клочка того мира, который он покинул. Он стоял на вершине Башни Отречения. Под ним — всё. Под ним — на расстоянии, на котором горы казались морщинами, — лежал его мир, серый, плоский, укрытый пеплом, как укрытый саваном, и смог, его серый бог, его серая болезнь, виделся отсюда тем, чем был: тонким слоем. Плёнкой. Дыханием, которое мир так и не смог выдохнуть. На вершине было двое: он — и пустота. Вершина была круглой плато — сто шагов в поперечнике, из чёрного камня, гладкого, как дно высохшего моря. В центре стоял трон. Он был пуст. Трон был вырублен из того же чёрного камня, что и сама Башня, — огромный, в рост человека, с высокой спинкой, уходящей в небо, с подлокотниками, на которых за тысячелетия не осталось ни следа ладони. Он стоял лицом к небу — не к миру, не к земле, не к людям: к небу, к звёздам, к тому, что над всем этим, — и он был пуст, и пыли на нём не было. Пыль не садилась на него. Время не трогало его. Он ждал. А перед троном, в трёх шагах от него, стояло зеркало. Оно было в рост человека, в раме из того же чёрного камня, и не отражало того, что должно отражать. Итан подошёл к нему — живой труп, с одним глазом, с чужим мечом, с именем на шее, с птичкой в кармане, с гладкой поляной пустоты в груди, где жили два стёртых слога, — и посмотрел в зеркало, и в зеркале стоял не он. В зеркале стояла пустота, обутая в его сапоги. Оно показывало его — точно, честно, до последней складки, — но в глазах у него, в сером глазу справа и в белой зиме слева, не было никого. Не было Итана. Не было столяра из Долины Сухих Мельниц. Не было мужа и отца. В зеркале стояла форма — сосуд, вычерпанный до дна, выстланный, готовый, — и смотрела на него из зеркала, и это было хуже, чем смотреть на своё лицо мёртвым: смотреть на своё отсутствие. — Ты дошёл, — сказало зеркало. Оно говорило всеми поверхностями сразу — как говорили стены храма, — и голос был не звук: он шёл в кости. — Ты заплатил всё. Ты — тот, кого ждали. Не ты один ждал — ты один дошёл. За девять дней, столяр. Быстрее, чем шли боги. Быстрее, чем шли герои. Они шли с войсками воспоминаний — ты шёл с одним чужим именем и деревянной птичкой. — Зеркало помолчало. — Спрашивай. И он понял — не умом: той самой гладкой, ровной, зимней пустотой в груди, которой теперь был он. Право Творения стояло перед ним — не в троне, не в зеркале: в воздухе между ними, в том самом месте, где на Пепельном ярусе стояли несуществующие Врата Двух Слёз, — оно было здесь, оно ждало, оно было — одно деяние. Одно. Всё, что он попросит — один раз, одно, последнее, — будет исполнено камнем, солнцем и кровью мира. И он стоял перед ним, и в нём не было ничего, чем просить. Он не мог назвать их. Он не помнил их имен. Он не помнил их лиц. Он не мог сказать «подними мою жену» — потому что не было ни жены, ни слова «жена», ни того места в груди, где она жила; поляна пустоты была гладкая, снежная, ровная. Он не мог попросить — вернуть. Возвратить некого: он не знал, кого возвращать. Всё, что от них осталось в нём, была форма — отпечаток руки на стекле, любовь без адреса, — и он не мог на эту форму творить: она была не имя, не лицо, не прах в мешочке, не засохший цветок. Творение требует слова. У него не было слов. — Спрашивай, — повторило зеркало. — Ты можешь назвать их: опиши — я найду. Ты помнишь форму — я дострою по форме. Я умею достраивать по форме, Итан. По форме любви можно построить целую женщину и целую девочку. Они будут идеальны. Они будут твоими. — Нет, — сказал Итан. И это «нет» было первым словом, которое он произнёс на Пике, и оно упало в пустоту вершины, как камень в колодец. — Они будут, — сказало зеркало, и голос его стал — мягче. Тысячелетняя, отточенная, гладкая мягкость. — Ты этого хочешь. Я вижу твою форму, Итан. Я вижу, что в тебе есть любовь, которой некуда идти. Она горит в тебе — вся, вся до последнего края, ей тесно, она ищет. Дай ей адрес. Скажи мне: «высокая, с хомутом в руках, которая пела без слов» — и она встанет из моего камня. Скажи: «маленькая, в чужой фуфайке, с деревянной птичкой» — и она встанет. Они будут дышать. Они будут улыбаться тебе той улыбкой, какой ты помнишь — а ты её не помнишь, но я дострою, я дострою лучше, чем было. Это — не эгоизм, Итан. Это — милосердие. Твоя любовь не должна пропасть. Такой любви, как твоя, не должно быть без адреса. Попроси. Я жду эту просьбу тысячи лет. Все, кто доходил, просили о себе — и я вычерпывал их до дна и оставлял стоять в часовнях. Ты первый, кто дошёл с пустотой, в которой осталась только любовь. Ты первый, кто может попросить правильно. Попроси их. Я сделаю их живыми. Я сделаю их вечными. Я сделаю так, что ты забудешь, что они умирали. И Итан стоял перед зеркалом — живой труп, с одним глазом, с гладкой поляной пустоты в груди, в которой горела, без адреса, вся любовь его жизни, — и он видел ловушку. Он видел её так ясно, как не видел ни одной на всём пути, — потому что эта была не для страха и не для тепла, не для лабиринта и не для морока. Эта была для пустоты. Для него. Башня ждала его тысячи лет, и она выстроила весь этот путь — лабиринт, ярус Пепла, Перевал, храм, — не для того, чтобы поднять кого-то к Пику, а для того, чтобы дотащить сюда, на эту высоту, полный сосуд любви и выпустить из него всё, кроме неё. Она ждала эту просьбу. «Высокая, с хомутом, которая пела без слов». «Маленькая, в чужой фуфайке, с деревянной птичкой». Две формы. Две куклы из его тоски. Два сероглазых эха, которые будут повторять его имя триста лет, стоя у его могилы, — а он будет лежать в могиле и радоваться, что сбылось. — Ты не понимаешь, — сказал Итан зеркалу. Голос его был железный, бездыханный — и ровный. — Ты говоришь: «я дострою по форме». Ты говоришь: «они будут идеальны». Ты говоришь: «они будут твоими». — Он поднял руку и положил ладонь на зеркало. Зеркало было тёплое. Всё в Башне, что хочет, — тёплое. — Слушай меня, серая. Я дошёл сюда пустым, потому что ты меня вычерпала. И у тебя не было ни одного мгновения за весь мой путь, когда ты не была бы голодной. Ты — голод, построивший себе гору. Ты ела страхом на втором ярусе. Ты ела теплом на третьем. Ты ела содержанием на четвёртом. Ты ела именами в храме. И теперь ты хочешь съесть последнее, что у меня есть, — мою любовь, — и ты хочешь, чтобы я сам вынул её из груди и отдал тебе в форме двух кукол, которые будут стоять у тебя триста лет и кормить тебя моим именем. Ты говоришь «милосердие». Я видел твоё милосердие. Оно стояло на колокольне с раскинутыми руками. Оно висело на крючьях вдоль дороги. Оно стояло в часовнях и смотрело за стекло. — Он снял ладонь с зеркала. — Я не дам тебе адрес моей любви. Никогда. Слышишь меня, серая? Пусть она горит без адреса. Пусть она горит в пустоте. Пусть она — свет без дома. Это — всё, что от них осталось, и я не отдам тебе даже этого. Я отдам её — туда. — И он поднял руку и указал ей, мимо трона, мимо зеркала, вверх — в чёрное небо, в колонны звёзд, в глубину. — Наверх. Как она шла всю свою жизнь. Наверх. И тишина на вершине стала другой. Тишина была всё та же — высотная, глубокая, звёздная, — но она стала напряжённой, как тишина в комнате, где человек понял, что проиграл. Зеркало молчало. Пустой трон молчал. И Итан стоял перед ними — пустой, готовый, вычерпанный до дна сосуд, — и Право Творения висело в воздухе между ним и троном, и ждало, и он не знал, что просить, и он знал только одно: не себе. — Я не могу вернуть их, — сказал он в эту тишину. — Ты забрала у меня тех, кого я мог бы вернуть. Это была твоя лучшая работа за девять дней — и, может быть, твоё поражение, потому что ты создала единственного восходящего, который не может попросить для себя. Я не могу попросить бессмертия — я не помню, зачем мне жить. Я не могу попросить могущества — у меня нет того, чем живут могущественные: ни города, ни народа, ни имени, кроме чужого на шее. Я не могу попросить их — ты знаешь это лучше меня. Что мне просить, серая? Чего хочет человек, у которого ничего не осталось, кроме любви без адреса? И он понял. Он понял это не зеркалом, не троном, не Правом — он понял это той самой гладкой, снежной, ровной пустотой, в которой горела его бездомная любовь: он понял, что любовь без адреса — это любовь, которая достанется всему. Она не сможет найти дом — значит, она станет домом. Она не сможет найти лицо — значит, она станет светом для всех лиц. Она не сможет найти двоих — значит, она падёт на всех. — Смог, — прошептал он. И потом сказал — вслух, на всю вершину, на всю Башню, вниз, до подножия, до белого огня, до слепого старика с ожерельем из мёртвых дней: — Смог. Наконец-то. Серая, слушай мою просьбу. Право Творения дрогнуло в воздухе между ним и троном — и пошло к нему. Оно шло, как шло всё в его жизни, что было важным: медленно, тяжело, с весом, — и он протянул к нему руки — пустые, железные, не чувствующие ничего, — и принял. Оно было не камень, не свет, не слово: оно было — вопрос. Огромный, вселенский, древний, старше Башни, старше смога, старше мира: «Чего ты хочешь?» И он ответил. — Рассей смог. И это было всё. Он не просил никого поднять. Он не просил ничего взять. Он не просил себе ни одного дня, ни одного дыхания, ни одного тёплого шага. Он просил для мира — для серого, плоского, укрытого саваном мира, для всех тех, кто дышал ядами под тряпками с известковым молоком, для всех тех, кто умирал дома в тишине, для всех тех, кто кричал дырке в небе «привет», — он просил у неба небо. Право Творения выслушало его — и исполнило. Этого не описать словами человеческого языка, потому что слова придуманы внутри мира, а это случилось с миром. Но это можно рассказать — так, как рассказывают тем, кто не был там, на высоте. Башня вздрогнула — вся, от вершины до корня, так, как вздрагивает колокол перед ударом. Пустой трон осел внутрь себя и рассыпался чёрным песком, который полетел вниз, к его миру, серебряным дождём. Зеркало лопнуло беззвучно — и осколки его не упали: они пошли вверх, в небо, и на секунду, на одну секунду, на вершине Башни Отречения стояли тысячи зеркал, летящих вверх, и в каждом было отражение живого трупа с одним глазом, и все они летели к звёздам и были рады. А потом с Пика пошёл свет. Не как огонь — как рассвет. Он пошёл не из Итана, не из Права, не из Башни: он пошёл из всей её вершины, со всего её чёрного камня, который тысячелетие вбирал в себя плату восходящих — вкус, тепло, глаза, имена, любовь, — и отдал это. Всё. Разом. Теплом. Столько тепла, сколько было выпито за все тысячелетия, — белым, высоким, бездонным потоком, — и свет этот пошёл вниз, сквозь смог, как нож идёт в масло, и когда он дошёл — смог не загорелся, не закипел, не умер: он рассеялся. Он встал — весь, целиком, серый, двухвековой, лежащий на всем мире, — и встал, как встаёт туман над рекой в то утро, когда за ночь впервые похолодало: без борьбы, без боли, просто перестал быть нужным. Он расслоился. Он истончился. Он поднялся — и ушёл, как уходит выдох, — и под ним, под ним, под ним — открылось небо. Синее. Первое синее небо этого мира за два века. И над синим — встало солнце. Новое. Молодое. Желтое, как оно должно быть жёлтым, — из того света, который отдала Башня, из всех выпитых теплот всех восходящих, из тепла всех невозвращённых, всех незабытых, всех нелюбимых, — и оно встало над мёртвыми долинами, и долины впервые за два века легли в собственные тени, и мёртвые реки заблестели, и высохшие леса встали золотыми скелетами, и трещины дорог пошли светлыми нитями к горизонту, и в Лагере Обречённых, под Башней, синие костры погасли — не потухли: они просто перестали быть нужными, потому что пришло то, чего ждали все, кто жёг соль, — и слепой Проводник, старый, изрезанный, с ожерельем из ста сорока четырёх мёртвых дней на груди — он поднял голову к небу, к синему, к невозможному, к тому, чего он не видел шестьдесят лет, — и его изрезанные шрамами глаза не увидели, но он увидел. Всем тем, чем видят люди, когда им больше нечем. И он улыбнулся — своей высохшей, морщинистой улыбкой, — и сказал: «Ну вот», — и лёг спиной в тёплый камень, и умер. Первым человеком нового мира — увидевшим новое солнце тем, чем видят. А на вершине стоял Итан. Он стоял и смотрел одним глазом вниз — на свой мир, на свой серый мир, который перестал быть серым, — и свет нового солнца бил ему в лицо, в единственный глаз, и он не чувствовал тепла. Он не мог чувствовать тепла — его выпили. Он смотрел, как мир внизу загорается светом — город за городом, долина за долиной, — и там, внизу, где-то, люди выходили из укрытий, из подвалов, из своих домов за задвинутыми задвижками, — и поднимали лица, и не верили, и падали на колени, и кричали в синее небо, и, может быть, где-то среди них была девочка, которая кричала дырке «привет». И у него, у живого трупа, у пустого сосуда, у того, кто не чувствовал ни тепла, ни вкуса, ни боли, — текли слёзы. Горячие. Одним глазом. На всю вершину. — Вот, — сказал он вниз, тихо, железно, бездыханно. — Вот мой привет. Ответили. И тогда Башня отпустила его. Он почувствовал это — не теплом: тем, что пропало. Пропало давление — то вселенское, тысячелетнее давление, которое стояло на нём весь путь, от Черных Врат до вершины, вес Башни, вес её голода, вес её ожидания. Оно снялось. Он стоял на вершине — и он был свободен. А свет, который шёл от вершины вниз, к миру, — он шёл и через него, через живого трупа, как шёл бы через прозрачный камень, — и там, где он проходил, он закрывал. Не раны — не нужно было: он был цел; он закрывал дыры. Туда, где у него была зима в левом глазу, пришло — не зрение, но что-то: ровное, белое, спокойное знание, как смотрят с закрытыми глазами. Туда, где был вкус, пришла — не соль, не хлеб: свежесть, как после грозы. Туда, где было тепло, пришло — ровная, вечная, без огня, температура жизни, которой не бывает ни у живых, ни у мёртвых. И Башня — вся, от корня до вершины, — отозвалась ему. Он почувствовал, как под его ногами, в чёрном камне, огромным, медленным, могучим усилием, как переворачивается гора, — она изменилась. Голод ушёл из неё. Глотка, питавшаяся виной, закрылась. Ткачи на втором ярусе, застывшие у своих саванов, — осели серым прахом. Пепел на ярусе Иллюзий перестал быть тёплым — он лёг холодным, честным, мёртвым пеплом, как пепел и должен лежать; и женщины из пепла в руинах монастыря — упали, наконец, на свои камни, и не улыбались больше, и были просто мёртвыми, как мёртвым и должно быть; и там, в нише, где он оставил её, — Бранка, вторая клинок Пепельного Ордена, — перестала быть пеплом: свет шёл сквозь неё, и пепел стёк с неё, как стекает вода, и осталось — тело. Настоящее. Тяжёлое. Стальное лицо с шрамом через бровь, без улыбки — с простым, закрытым, человеческим покоем, — и меч её, который он унёс на Пик, вернулся на неё, лёг ей на грудь, поперёк, по-орденски. А на стене Башни, там, у неё, у места её упокоения, из чёрного камня, без резца, самим камнем, само, проступило — на все тысячелетия, на всех будущих восходящих, которые пойдут теперь уже не к голоду, а к Пику: «БРАНКА ДОШЛА. ТОРГОВАЛАСЬ С ГОЛОДОМ. НЕ ПРЕДАЛА». Он стоял на вершине и смотрел на это — одним глазом, сквозь слёзы — и он не знал, кто она. Он не помнил. Он помнил только, что обещал. И он увидел, что обещание исполнено — тем самым миром, который не знал ни его, ни её. И он засмеялся — первый раз не железно. И пошёл вниз. Он шёл вниз по Башне — и Башня открывалась ему: каждая дверь, каждый ярус, каждая стена — сами, без стука, потому что он был теперь не восходящий: он был тот, кто однажды дойдёт. Лабиринт встретил его тишиной: стены больше не шептали — стены спали; и он прошёл через зал, где стояла была глотка — и не было ничего, кроме гладкого чёрного камня, и на гладком чёрном камне лежал белый свет из нового неба. Перевал встретил его тишиной ветра — обычного, не пилящего; и звёзды смотрели вниз уже без игл. Храм Памяти — он прошёл его не останавливаясь; зеркала его не узнали, потому что в них теперь отражался не человек, и не пустота, а что-то третье, чего зеркала не умели показывать: свет, у которого есть форма человека. У подножия, у Черных Врат, лежал слепой Проводник — умирающий, тёплый, счастливый, с ожерельем из мёртвых дней. Итан опустился перед ним на колени — не помня его имени, не помня его разговора, не помня белого огня, — но руки его сами сделали то, что руки делают у постели умирающего: поправили его плащ, подложили под голову свёрнутый мешок, укрыли. — Кто ты? — прошептал Проводник, открывая невидящие, изрезанные глаза. — Не знаю, — сказал Итан. — Иди спи. — Ты… — Проводник смотрел на него тем, чем смотрят слепые, и на его высохшем лице было узнавание — то самое, которое сильнее памяти. — Ты дошёл. Ну вот. Ну вот, столяр. Я знал. — Он улыбнулся — высохшей, морщинистой, — и его пальцы нашли ожерелье на своей груди, и он снял его — последним усилием умирающего, — и протянул Итану. — Возьми. Мне они больше не нужны — я свое утро увижу сейчас. Смотри, — он поднял ожерелье к новому солнцу, и сто сорок четыре мёртвых, тусклых, погасших камня — все, все до одного — вспыхнули. Кратко. Один раз. Каждый тем светом, каким светился в тот день, когда был чьим-то утром: здесь — голубое пятно неба; здесь — силуэт женщины; здесь — комок в чужой фуфайке; здесь — чужие, чужие, чужие счастливые дни, сто сорок четыре раза. — Видишь? — прошептал Проводник. — Они всё это время были не мёртвые. Они — ждали. Всё ждут. Дай им солнце, столяр. Пусть каждый день посветит на свой камень. Пусть каждый день вспомнит своё утро. Он умер с улыбкой — второй человек нового мира, увидевший новое солнце тем, чем видят. И Итан взял ожерелье. Он надел его на свою шею — рядом с чужим именем, — и сто сорок четыре тусклых камня легли на его железную, не чувствующую кожу, и он пошёл вниз, к Лагерю, и люди Лагеря — живые, настоящие, поднявшие лица к первому синему небу — расступались перед ним, потому что он шёл, и от него шёл свет, и на нём не было ни плаща, ни мешка, ни ножа: он нёс только чужой меч на спине, чужое имя на шее и деревянную птичку в нагрудном кармане. Птичка была тёплая. Дерево помнило руку, которая его вырезала. Он не помнил — чью. Он прошёл Лагерь насквозь — и люди, глядя ему вслед, видели странное: высокая, худая фигура без возраста, без седины, без морщин, — идущая к мёртвым полям, к мёртвым рекам, к мёртвым городам, — и там, где он проходил, там, где ступала его нога, серый пепел, лежавший на земле два века, поднимался — не вихрем, а медленно, как поднимается туман над прогретой за день землёй, — и уходил в новое небо, и под ним открывалась земля. Чёрная. Живая. Пахнущая — он не чувствовал, но люди за его спиной падали на колени и плакали, потому что она пахла землёй. Он шёл вниз по миру — век за веком, год за годом, — потому что не старел. Его видели в мёртвых долинах и в отстроенных; его видели там, где впервые за два века рождались дети, и матери, встав с постели, находили у дверей свёрток с чистой тканью и солью; его видели на дорогах — он садился у костров с теми, кто шёл к Башне, и говорил им одно и то же, тем же железным, бездыханным, ровным голосом: — Башня не убийца. Она берёт плату. Считай, что платишь ты, а не она. И не оборачивайся. И когда его спрашивали — кто он, откуда, чей он, — он отвечал всегда одинаково, потому что это была правда: — Я несу наверх то, что не смог донести вниз. А иногда, в самые тихие часы, на самых высоких перевалах, когда новое солнце стояло над миром и никто не смотрел, — он вынимал из кармана деревянную птичку с кривым клювом и держал её на ладони, и смотрел на неё тем, чем смотрят, — и в груди у него, в гладкой, снежной, ровной пустоте, где больше не было ни имён, ни лиц, ни утрен, щемило. Оно щемило — ровно, ясно, без адреса, как щемит у моряка при виде берега, которого он не знает; как щемит у того, кто идёт через комнату детства, которая стала чужой; как щемит — у того, кто отдал всё, чтобы другие могли иметь. И тогда он подносил птичку к губам — железными, бездыханными губами — и говорил ей одно слово. Одно имя. Единственное имя, которое у него осталось, — чужое, клятвенное, отнесённое наверх и проступившее в камне: — Бранка. А потом он поднимал глаза — на синее, на невозможное, на своё небо — и говорил в него, туда, где когда-то была дыра, куда кричала маленькая девочка, которой он не помнил: — Привет. И — он знал это так же ясно, как знал каждую ступень Перевала Раскаяния, как знал вес чужого меча на спине, как знал цену каждого своего шага, — ему отвечали. Не голосом. Не ветром. Теплом. Единственным теплом во всём его нечувствующем теле — глубоко внутри, там, где гладкая поляна пустоты, — теплом, которое было не его, потому что всё его было выпито, и которое было не чужим, потому что не было отдано никому. Любовь без адреса отвечала ему из неба. Она жила там — рассеянная по всему свету, в тёплом ветре, в поднявшемся хлебе, в криках живых детей, в пламени новых костров, — она была теперь во всём, и она узнавала его. Каждое утро — новое солнце поднималось над миром, и мир поднимался ему навстречу, и он шёл вниз по земле, вечный, без возраста, без имени, без прошлого, — Дух Восхождения, живой труп, ставший светом, — и нёс в нагрудном кармане деревянную птичку, кривой клюв, тёплое дерево. И мир, впервые за два века, видел, куда идти. Вверх.


Рецензии