Глава 25 Анна

К концу сентября дожди зарядили всерьёз. Сад за окном потемнел, яблони стояли мокрые и тяжёлые, как люди в ожидании, а по крыше целыми днями что-то тихо, настойчиво барабанило, будто дом пытался сказать ей что-то азбукой Морзе.
Декрет начинался в октябре. Анна уже закончила все дела, сдала проекты, попрощалась с коллегами по видеосвязи и теперь осталась со своим домом наедине — тяжёлая, неторопливая, с руками на пояснице. До срока оставалось чуть больше двух месяцев, и странным образом время вдруг перестало подгонять её. Оно потекло медленно, густо, как мёд.
Второй этаж она до сих пор обходила стороной.
Не из страха, скорее из осторожности. В первые недели ей хватало кухни, двух комнат внизу и чердака, а наверху, на площадке, была одна закрытая дверь, за которой, как говорила Зинаида Михайловна, «старуха всё время сидела». Анна знала, что рано или поздно откроет её. И чем ближе подходил срок, тем яснее понимала: пора.
Она поднялась в солнечный, редкий для той недели полдень, держась за перила, чувствуя, как ребёнок возмущённо толкается в ответ на каждую ступеньку.
Комната оказалась маленькой, светлой, с одним окном, выходящим на дорогу. Узкая железная кровать с аккуратно сложенным пледом, комод, шкаф, и у самого окна — стул с высокой спинкой, на которой висела серая вязаная шаль. В комнате пахло лавандой и старой бумагой, тем самым запахом, который она узнала в первый день на чердаке.
Анна подошла к стулу и осторожно села.
Отсюда была видна вся дорога: изгиб у забора, поворот, поле за ним, дальний тёмный край леса. Она сидела и смотрела, и вдруг мимо по обочине, под зонтом, прошла Зинаида Михайловна с сумкой. Увидев в окне Анну, она замедлила шаг и, поколебавшись, подняла руку.
Анна, не раздумывая, помахала в ответ.
И в ту же секунду поняла, что на этом самом месте, в этом самом окне, старая женщина когда-то махала рукой каждому, кто проходил мимо, потому что не знала, кто из них окажется той самой.
Слёзы пришли тихо и без причины. Она вытерла их ладонью и открыла дверцу шкафа, чтобы не сидеть без дела.
На нижней полке стояла жестяная коробка из-под печенья, обклеенная когда-то красивой, теперь выцветшей картинкой с фруктами. Внутри лежали бумаги. Анна доставала их по одной: квитанции, несколько писем, справка с гербовой печатью о реабилитации, а ниже — два казённых конверта с пожелтевшими бланками. «Заявление рассмотрено. Оснований для пересмотра не усмотрено», «Сведений не имеется».
Она читала эти короткие строки, и к горлу подступал комок. Вера писала, просила, надеялась, что её услышат, но в ответ получила лишь два сухих отказа. Десятилетиями она хранила их вместе с документами на дом — как горькое напоминание о том, что была права, а доказать это так и не смогла. На самом дне, под бумагами, лежал сложенный вчетверо листок плотной бумаги. Анна развернула его осторожно, как разворачивают что-то хрупкое.
Детский рисунок. Цветные карандаши, корявые линии, бурая трава внизу. Большой дом с красной крышей и двумя этажами, жёлтое солнце в углу. И в окне второго этажа — маленькая фигурка в сером платке, с поднятой рукой. Сверху кривыми, нетвёрдыми буквами было выведено: «БАБА ВЕРА».
Анна перевернула листок.
На обороте, чьей-то давней, старческой рукой, размашистым почерком с наклоном вправо: «Аня. 1996».
Она сидела, глядя на эти два слова, и в голове у неё, одна за другой, как кадры из забытой плёнки, вспыхивали картины. Лето. Скрипучая ступенька. Запах лаванды. Тёплая сухая ладонь, которая берёт её за руку и ведёт к окну. «Смотри, — говорит чей-то тихий голос. — Видишь дорогу? Вот там я и сижу».
«А зачем?» — спрашивала шестилетняя Аня.
«Жду одного человека».
«А кого?»
Старая женщина улыбалась. «Не знаю, девочка».
Анна положила рисунок на колени и закрыла глаза. Живот под ладонью шевельнулся, и этот толчок она ощутила как ответ.
«Она знала моё имя, — подумала Анна. Столько лет хранила. Значит, ждала не просто «кого-то».
Дождь за окном стих. Только капли ещё срывались с крыши и падали вниз с одинаковым звуком, ровно, как шаги.
Анна ещё долго сидела у окна, держа детский рисунок в руках, потом аккуратно сложила его, как было, положила обратно в коробку и поставила на место. Но шаль, снятую со спинки стула, она набросила на плечи, и та легла так естественно, словно всегда принадлежала ей.