Глава 26 Анна

В октябре Зинаида Михайловна наконец перестала приходить «по-соседски».
Она явилась в пятницу утром, без банки сметаны и без вопросов, с вязаными носками в кармане плаща и с таким видом, будто пришла по важному делу. Постояла на крыльце, потопталась, и сказала, не глядя на Анну:
— Это младенцу. Шерсть хорошая, овечья. Я сама пряла.
Носки были крошечные, серые, с красной каёмкой, и Анна, взяв их в ладонь, почувствовала, что вот-вот расплачется во второй раз за месяц.
— Спасибо, — сказала она. — Заходите. Я как раз чай поставила.
Они сидели на кухне, и Зинаида Михайловна, глядя в чашку, вдруг заговорила тем голосом, каким люди говорят то, что давно хотели сказать, но не находили повода:
— Я ведь тебя помню, девонька. Маленькую. Рыженькая такая, с косичками, всё по двору бегала. Верка тебя на втором этаже сажала рядом и рисовать учила.
Анна подняла голову.
— Вы были тогда здесь?
— А где ж мне быть? Я тридцать лет рядом живу. — Зинаида Михайловна помешала ложечкой, хотя сахара не клала. — Хорошая она была старуха, Верка. Тихая. Никому зла не делала. А её у нас тут не любили — кулацкая, мол. Всё это в голове у людей сидело, как заноза.
Она помолчала.
— Я вот что тебе сказать хотела. Ты, наверное, не знаешь. Мать твоя в последний раз приезжала в девяносто седьмом. Весной. Я из окна видела. Они с Веркой о чём-то долго на крыльце говорили. Мать твоя стояла внизу, а Верка наверху, на ступеньках. Не кричали. Не слышно было ничего. Но у Верки лицо было такое… белое, будто ей что-то сказали, чего она ждала всю жизнь и боялась.
— И что потом? — спросила Анна. Голос у неё стал глухим.
— А потом мать твоя тебя за руку взяла и повела к машине. Ты оглядывалась. Всё на окно смотрела. А Верка так и осталась на крыльце. Через месяц её не стало.
— А что мама ей сказала? Вы не слышали?
Зинаида Михайловна покачала головой.
— Нет, девонька. Не слышала. Да и мать твоя после этого больше не приезжала. Валентина приезжала, а она — нет. Видно, у них там что-то своё вышло.
Она допила чай, встала, поправила платок.
— Не копайся ты во всём этом слишком глубоко. Всякое бывает в семьях. Главное, чтобы дитё здоровое родилось.
Когда она ушла, Анна долго сидела над остывшим чаем и смотрела на серые носочки с красной каёмкой. Мама не просто перестала ездить. Мама что-то сказала Вере, а потом никогда больше не говорила об этом ни слова.
В ту ночь Анне приснился колодец.
Тот самый, с резным журавлём, который она видела на фотографии краеведов и которого давно не существовало. Но во сне он стоял на месте, на выгоне, под высокими тополями, и вечерний свет ложился на воду, как расплавленный металл. У колодца стояла женщина — молодая, в тёмном платье, с вёдрами на коромысле — и стояла спиной.
Анна подошла ближе. Женщина не обернулась, но тихо, одними губами, запела. Ту самую мелодию, до последнего звука, с провалом посередине.
— Вера? — спросила Анна во сне.
Женщина медленно повернулась. И у неё было лицо Анны.
Анна проснулась от собственного вздоха. В комнате было темно, часы показывали без четверти три, и где-то в глубине дома тихо, но отчётливо, будто на цыпочках, прошла мелодия — несколько нот и тишина.
Она встала, накинула на плечи серую шаль, нашла босыми ногами тапки и пошла к лестнице. Сама не зная зачем.
Чердак встретил её холодом и лунным светом из круглого окошка. На столе, под лампой, которую она не включала, лежал дневник — раскрытый, на чистых страницах, и рядом с ним, там, где вчера точно ничего не было, лежала обычная шариковая ручка, одна из тех, что Анна оставляла на кухне.
Она взяла её. Постояла над страницей. Бумага светилась в полутьме мягким, тёплым светом, и казалось, что она ждёт. Просто ждёт, без нетерпения, как ждут люди, которые умеют ждать.
Анна занесла ручку над листом.
Рука не дрожала. Но в какой-то момент, в самую последнюю секунду, она вдруг услышала тихий, почти детский голос у себя в голове — свой собственный, шестилетний: «Не сейчас».
Она отложила ручку.
— Не сегодня, — сказала Анна вслух. — Я ещё не знаю, что писать.
И только спускаясь по лестнице, держась за перила, она поняла, что страница в лунном свете была не просто чистой. На ней, у самого края, едва различимо, слабым нажимом, как оттиск на бумаге после стёртого слова, виднелась дата.
9 декабря.