Вечно молодой

Володька, мой племянник, был парнем из тех, кого называют «соль земли». Родился и вырос в Горловке, впитал с воздухом и угольной пылью её суровый, но честный характер. Не искал славы, не гнался за длинным рублём, просто жил, работал на шахте, любил свою землю.
 
В 2020-м за ним пришли. Ночью, без лишних слов. Стук в дверь, короткий приказ, сборы впопыхах. Так началась его служба. Два года он защищал Родину, как сам говорил в редких, коротких звонках домой – «верой и правдой». Мы гордились им, молились за него и ждали.
 
А потом наступил апрель 2022-го. Тот самый апрель, который разделил нашу жизнь на «до» и «после». Их группа, пять человек, ушла в разведку на «передок». Обычное, казалось бы, задание. Но у войны свои, страшные законы. Недалеко от лесополосы их засекли. Небо разорвалось воем, и земля вздыбилась от артиллерийского огня.
 
В том аду выжить было невозможно. Все его товарищи полегли сразу. Володе же осколком оторвало руку. Боль была чудовищной, такой, что крик застревал в горле. Но инстинкт, воля к жизни, заставили его действовать. Он, превозмогая тьму в глазах, наспех перетянул то, что осталось от плеча, жгутом и пополз. Пополз к спасительной зелени лесополосы, оставляя за собой багровый след. Там, на границе жизни и смерти, его и взяли.
 
Куда его отвезли, кто – никто не ведает. С тех пор для нас он пропал без вести. Но сам Володя, где бы он ни был, не пропадал. Он всё чувствовал.
 
Он чувствовал свою руку, ту самую, что осталась лежать на выжженной донбасской земле. Он снова и снова переживал тот миг, когда раскалённые осколки кромсали его плоть. Он ощущал, как по ней, уже мёртвой, безразлично проходила тяжёлая бронетехника, вдавливая в грязь то, что было частью его. Это была не просто память. Это была фантомная боль, но не конечности, а всей его разорванной жизни.
 
Прошло больше года. Целый год мучительной неизвестности. А потом пришла весть. Останки его группы смогли вывезти с того проклятого поля. Началась процедура опознания. Кое-как взяли ДНК. И сообщили его сестре Ольге…
 
Привезли четыре килограмма костей. Четыре вместо положенных пяти или шести. Просто обугленные фрагменты в чёрном мешке.
 
И Володя, где бы ни томилась его душа – в сыром подвале плена или уже в заоблачных высотах – всё это чувствовал. Он чувствовал, как его сестра Оля, его любимая сестрёнка, опускается на колени и тихо плачет, обнимая этот страшный свёрток. Он ощущал жар печи в ростовском крематории, сжигающей то, что когда-то было его телом. Он был там, невидимый, когда урну с прахом опускали в могилу к их отцу Вите. К шахтёру, который тоже не дожил до победы, которого победила не война, а профессия – оторвавшееся лёгкое, забитое угольной пылью дочерна. Отец и сын, оба павшие в своей битве, теперь лежали вместе.
 
Сестра похоронила то, что ей отдали. Но не похоронила надежду.
 
Где-то в глубине души, вопреки всем бумагам и свидетельствам, она верит, его мама верит, и я верю. Мы надеемся, что те четыре килограмма костей – это страшная ошибка. Что наш Володя жив. Что он в плену, терпит, но жив. И что однажды, когда всё это закончится, раздастся стук в дверь, и на пороге появится он. Израненный, исхудавший, без руки, с сединой в волосах и вечной болью в глазах. Но живой.
 
И мы обнимем его и никогда больше не отпустим. Мы ждём. И будем ждать всегда.


Рецензии