Хроники текущих событий Часть II Вторая глава

Bellum omnium contra omnes. Dum spiro, spero. Ducunt volentem fata, nolentem trahunt (Сенека). Хроника текущих событий. Target Generation. Docendo discimus. Жизнь в Дании. Esse quam videri. Dixi et animam levavi.

Для творчества необходимо недюжинное здоровье, рассчитанное на длительную, стайерскую дистанцию.  Это не вяжется со смыслом: “марафонская дистанция” (в ней есть ограничение в 42 километра 195 метров). Творчество – это вся продолжительность жизни автора. Представляете: он живет в этой парадигме всю свою сознательную жизнь, как только осознал себя творческим человеком. Спит, ест, ходит в туалет (извините за столь натуралистическое сравнение), впитывает впечатления: и в это же время: готовится к самому важному в своей жизни – к созиданию. Он делает это: ночью и днем, в солнечную погоду и в дождливую; творческие мысли могут занимать в дороге и дома, в лесу и во время морских путешествий. Время от времени, он выходит за творческие рамки – это могут быть разговоры со своим окружением, если обзавелся таковым. Такие разговоры могут даже заменять ему творчество. Скорее всего, да! Вместо того чтоб творить, он начинает праздно сотрясать воздух. В лучшем случае: с такими же как он сам. Настоящее творчество, требует тишины. Музыки. Особенное состояние души. Настрой. Музы помогают стимулировать творчество? Могут конечно, – если не поглощают все Время. Это вполне реально – они способны окрашивать творчество в определенные цвета. Времени на это, не надобно жалеть. Музы обогащают автора новыми впечатлениями, добавляют сюжеты из реальной жизни, напитывают свежими ароматами, словесными диалогами, необычными формами и глубокими мыслями. Это тот самый материал, который необходим для подлинного творчества. Сделает его энергичным и предельно правдивым. Я попытался перечислить – очевидные истины. Хотя, думаю, что их намного больше. Я писал романы и повести; был увлечен этими процессами; поглощен вдохновением и одержимостью, создавал что-то новое; для поэзии – это была отдельная жизнь. Совмещая поэзию и прозу, у меня появилась возможность наладить бесконечный творческий процесс. Целый год, я питался поэтическим состоянием в гармонии со своими Музами, – пока, внутренне, не выгорал в творческом смысле. Женщины помогали мне быстро восстанавливаться. Поэзию менял на прозу: писал мениппею, – как: “Хроники текущих событий”, когда еще даже названия этого не знал. В тексты вписывается все, что происходит или происходило в моей жизни, – это в принципе то, что составляет неповторимый рисунок внутреннего мира, – в смысле творческой работы. Чувственные ощущения, полученные от соприкосновения с окружающей, социальной средой, озвучивают его. Но, кроме творческой жизни, всегда существует социальная изнанка. Припоминаю, 27 июня 2024 года, находясь, здесь, в Дании, в день завершения определенного цикла… Жизнь разделилась на: до и после, этого события. Так всегда бывает, когда человека настигает что-то непоправимое: горе или несчастие, радость или счастье. В этот день сдал экзамен, в датской школе (с ходу я не осилю запись названия перехода с одной ступени на другую при изучении датского языка), – у меня появились резкие симптомы острой боли в желудке. Я подумал, что отравился колбасками, купленными накануне в достаточно дорогом супермаркете: “Меню”. Это теперь кажется немыслимым допущением, – но тогда, я думал именно так. Советский опыт, что отравиться можно исключительно купленной в магазине колбасой, сработал и в Дании, как часы. Боли и рези, были страшные. Пульс – зашкаливал. Это я узнал потом, после второго отравления. Но это уже случилось в Берлине, где была больничка и немецкий доктор спасал меня от этой жути. После, чудесного спасения, – а я пожрал все таблетки от живота, и даже анальгин, чтоб не сойти с ума, которые выдал доктор, и еще те, что были в наличии, в моем чемодане! – после чего, у меня появилась дикая одышка, вплоть до отхаркивания кровью. Мне будто наступали на грудь, во время сна. Я понял, что случились какие-то страшные изменения в организме, в моем здоровье, – начал уже грешить на возраст, – не учитывая того обстоятельства, что жил я на то время, в окружении донбасских сепаратистов, шпионов и прочей сексотской братии, которая сбежалась сюда в огромных количествах из оккупированных областей. Готовил с ними на одной кухне и часто оставлял кастрюли без присмотра. Здесь эта публика, быстро организовала свою сеть, и в комфортных условиях продолжала пакостить, так, как привыкла это делать в Украине; представляя за рубежом “украинцев”. В Украине они бесконечно и перманентно наносили стране вред во время голосований и составляли тот социальный враждебный узор общества на Донбассе, который отвергает саму идею существования украинской нации. Конечно, не все, было много, просто, зараженных обывателей идеологией “русского мира”, атомизированных самих по себе, которых сплотили вокруг себя сепаратистские, агентурные сети, – то есть какие-то биксы, выражаясь на лагерном жаргоне, – обитавшие в каждой социальной поре советского общества. Этих, представителей завербованных кланов, наделяли определенной властью через Первые отделы, СБУ/ФСБ, сотворяя из них, во главе: сексотстские шалманы (коллективы), через которые налаживается функционирование, как живого организма; подпитывающее изнутри сплетнями и возможностями устройства в той среде, через получения ништяков и лучших условий обитания. В конце концов, для женщин, это очень важно; они и их дети, таким образом, социализируются в определенной среде обитания. Изгойство, со всеми вытекающими последствиями, ни к чему хорошему в советском обществе не приводило. Точнее, человек терял все, и вынужден был искать себе новый коллектив, или сидеть на самом дне и не высовываться; опускаясь все ниже и ниже, откуда никакого выхода не предусматривалось. Изгои, были лакомой целью для стукачей, через которые они поддерживали свой высокий статус в функционировании Системы. Подставляли свои жертвы, обеспечивали им мытарства, слежки, тюрьмы. Торжество сексотов и стукачей в СССР было абсолютным. Они получали коврижки (дивиденды) за свою паскудную работу, доводящие имярека до цугундера. Да и в тюрьмах, этот процесс не завершался, как показывает чужой опыт. В Советском Союзе изгойство бросало человека на самый низ. Изгой должен был там работать на все сексотское отребье; должен был научиться выживать ниже плинтуса. С повадками уголовников, я был знаком: и из геологии, и из Байконура, и из села. Донбасские манкурты, исповедующие идеологию преступного мира, как и сами сексоты и стукачи, породившие эту преступную живность, жили “по понятиям”, по этому принципу и здесь, в Дании. Зечары, ведь, хоть и убогие смыслом, но не настолько, чтоб удрать к своим собратьям по разуму, в Россию, где их могут загнать на фронт или законопатить в тюрягу в сибирской глухомани. Они, благодаря украинскому происхождению, могут теперь рассчитывать на вполне комфортную, европейскую толерантность к злодеям.  Тюрьмы здесь хорошие, как говорят они, даже деньги платят. Ладно, об этом, потом. К осени, я понял что процесс с моим здоровьем, может закончиться весьма плачевно. Но, я еще ходил на занятия. И вот… Перед самым окончанием второй ступени (буду так говорить, хотя это возможно не точное название), перед самым экзаменом, датская училка, объявляет мне, что: я не сдам экзамен. Я в жизни сдавал все экзамены, даже если не учил предмет, принципиально. Просто, приходил на экзамен и сдавал с первого раза, в лучшем случае; если знал, что у меня полностью отсутствуют шансы это сделать, я просил тех, кто поможет мне толково разжевать все это дело, – схватывал знания на лету, – и сдавал даже то, что не должен был знать… Потом – выбрасывал с головы; творческому человеку незачем забивать голову пустяками. А здесь, какая-то датская ( я, даже имя ее не помню, настолько она мне неинтересна)... Представьте такую высокую, крепкую даму, лет шестидесяти трех от роду, – на западе они выглядят здоровенными (корпулентными); сказывается хорошее питание на протяжении многих поколений, – лица в таких датчанок, мягко скажем, не на наш славянский вкус (здесь иногда встречаются очень красивые, если повезет увидеть такую брюнетку), – вот эта дама, входит, как ходячий монумент, в класс, двигая перед собой тележку с учебными книжками. Совки были в восторге от нее. Ибо она, видать, больше всего подходила им по развитию. Что-то там рассказывает у доски, рисует какие-то забавные комиксы, игры проводит... У нее появляются свои любимчики, – в нашей группе это был… что-то такое подгаражное, стукаческое, полупьяное существо, корчащее из себя “смотрящего” на зоне, – характерный остроносый тип,  из дворовой субкультуры (из набредшего на Запад донбассюрского быдла), который представляет собой, эту сложившуюся чекистскую Систему,  которая характеризует жизнь любого советского коллектива, колонии, зоны. У бикс? у них также существует своя иерархия. Все это сплетничает; держит их в едином коллективном пространстве. Где они: куролесят, пьянствуют, сочиняют сплетни, несут какую-то дичь. Идет процесс социализации и коммуникации, в сложившихся обстоятельствах. Это начинается с самого первого дня, когда они захватывают и обустраивают свое жизненное пространство. Действуют нахраписто, как привыкли у себя на районе, дома, в школе, на работе; как было у них, на раздолбаном уже в хлам, такими же как они, дегенератами. Донбасс, – эта проявляющаяся во всем тупость. Система отслужившая там, вводилась в ранг коллективного существования украинцев; в культуре общения подобных сууществ, процветали свои допоясные шутки, вызывающие у них понимание и смех, – то есть те, дикие привычки,которые характеризовали их, как “советских людей”. Я не буду их за это винить, каждый живет, как умеет. Но, некоторые из этих тварей, существовали, как агенты спецслужб, владея всеми приемами удущения, на быдлячем уровне существования Системы. Признаю, что я поступал часто несправедливо жестоко по отношению к одной даме; у меня просто не было желания возиться с нею. Похоже, что это было ее рук дело, или она использовала синяка (я о нем говорил), которому нагуливали авторитет? Я должен был разобраться в этом намного позже, когда уже поменялись обстоятельства. То есть – я не имел возможности разобраться во всем по свежим следам. Они не только отравили, но подставили меня… Надо сказать: они начали обихаживать эту училку-датчанку; своим прилежанием, втерлись к ней в доверие. Потом, принялась за меня, – нашептывали ей... Она, резко попыталась перевести меня в другую группу, и так далее. После отравления, мне надоела эта возня шавок под веником, и я послушав “директоршу” этой школы, по поводу своих “успехов”, – несмотря на некоторые уговоры кураторов из Интеграционного центра, – решил поискать более подходящее место, где можно не только подлечится, – уже за пределами Дании, – но и творчески осмыслить то, что произошло. Не было смысла усугублять свое положение, среди этой публики. Я жил в хорошей просторной комнате с раковиной, но решил отправиться домой. Надо заметить, что вся эта быдлота, не взирая на выданные ей авансы, так до сих пор и не заговорила на датском; сколько бы они не пыжились и не протирали свои колготки в этой школе. От слова – совсем. И, так... Я уезжаю домой, немножко полежать в районной больничке, чтоб чуть-чуть поправить себе здоровье. Там мне сбили кашель; я перестал харкать кровью. И уже, в начале января, отправился в Берлин. Захотелось пожить в немецкой столице; имея какие-то идеи насчет попытаться завести новые знакомства в литературном мире. Это если возникнет такое желание. Появилась такая идея; а идеями, как правило, не стоит манкировать, чтоб они не переставали посещать здравый ум. Даже захудалая из них, требует к себе внимание и стоющей попытки реализации. Тогда этот, бесконечный процесс, станет непрерывен. За ней обязательно придет та самая, настоящая Идея, которая принесет настоящие дивиденды. Я приехал ночью, в слякотный Берлин, оставил автобус не доехав до нужной станции, – встал на Южном вокзале (а надо было на Восточном). Естественно, должен был дождаться утра, чтоб уяснить: как мне лучше добраться, куда надо – в Тегель. Цель была предельно ясная. Побродив по вокзалу в мокрой обуви, подкрепившись в кафе, у турков, какой-то восточной стряпней, – дождавшись полицейских, – спросил у тех, как попасть мне по искомому адресу. Они отправили меня к таксистам. Вместо того, чтоб вылезти возле станции Jungfernheide, я попросил негра-таксиста довезти меня до Тегеля. Что и было исполнено, – но не до самого места предназначения, а только ворот бывшего аэропорта. Я не понял почему, и начал настаивать, чтоб таксист довез меня именно туда, за мои же деньги. Но тот, наотрез отказался, – и взяв с меня 45 евро, – укатил восвояси. Оказалось, что автобусы от станции Jungfernheide из Тегеля, ходят круглую ночь и безплатно, через каждые час? а днем – через полчаса. Выяснив, что я уже был здесь, летом, когда переночевал одну ночь, следуя в Копенгаген, – волонтеры устроили меня на ночлег, – теперь, поселили в не очень перспективный корпус: что-то надутое до огромных масштабов, похожее на временный ангар. У немцев, это здорово получается, сотворять какие-то технологические вещи. Внутри Корпуса В, было множество перегородок, много “улиц”, поворотов, площадок, загородок; столовая, туалеты, компьютерные комнаты, шкафчики, дежурные, охранники-сирийцы (они же – повара и раздатчики еды). Все это, огромное вместилище людей, было четко организовано, отлажено, как часы: утром - завтрак, днем – обед, вечером – ужин; на завтрак – какие-то сублиматы в тюбиках и в пластиковой упаковке: масло, маргарин, варенье, мармелад, шоколад, хлеб и чай/кофе, – без ограничений; и еще,  что-то из фруктов. Днем – овощный салат и какая-то еда, постоянно меняющаяся. На ужин – что-то получше, часто мясо. На следующий день, меню менялось: если утром похуже, вечером – получше. Кормили неплохо, хоть и посредственно. Из нас изымали – 150 евро в месяц. Позже, когда начали платить пособие – 300 евро, – можно было купить что-либо из еды, в ближайшем супермаркете. Я, из фруктов, стал делать себе, смузи. На этом и погорел. Дело в том, что в отсеке, в котором меня определили на жительство – собралась не совсем приятная компания. Один, точно, уголовник из лысиной, как седло, высокий, тощий, с нависшими бровями, – Ванька, одевающий иногда колпак из фольги, – еще один фрик в розовых туфлях и пестрой одежде с какими-то друзьями, – еще какая-то подозрительная публика, тусующаяся в глубине отсека; ну а напротив меня – это что-то невообразимое… Попробую, обрисовать в нескольких штрихах. Представьте, себя двоих братьев, которые живут, как прямые наследники Плюшкина! Люди стаскивают со всего Берлина помощь от всяких волонтерских и благотворительных организаций. Это какая-то невообразимая свалка вещей! И, нора, в которую заползают, чтоб переночевать. Я уже не говорю о запахах, которые исходят от этого обиталища. За свою скитальческую жизнь геолога и охранника, я часто оказывался в подобных условиях. Часто… Но, не всегда. Я, все таки, покупал собственное жилье, проживал долго, в нормальном вагончике, который мне оставили строители на Петропавловской Борщаговке, что, практически, в самом Киеве;  дома прожил более десяти лет; снимал квартиру у благополучной хозяйки в Ирпене. Я привык к нормальным условиям жизни. А здесь, воцарился хаос! Я ругался со всем этим сборищем случайных людей. Пытался, как-то обустроиться в пределах своего пространства. Но, это оказалось очень трудным занятием. Я привык к конфликтам, но это было невыносимо. Каждый день видеть, как несколько человек, превращают отсек в свалку. Они уезжают куда-то по адресам и притаскивают кучу разного барахла. Это какие-то выстиранные или новые, но совершенно бестолковые, вещи. Все это наполняет пространство; воняет какими-то антисептиками. Мне приходилось часто мотаться по всему городу, решать какие-то вопросы интеграции. Это все делалось успешно, но очень медленно. Все должно быть завершено в полгода, получением разрешения на работу (зеленой картой?). Все ждали этого момента. Я тоже ждал, знакомился с городом. Нашел магазин с российскими товарами. Наладил свой досуг. Покупал за копейки бутылку испанского вина, и отправлялся на Шпрее, чтоб посидеть там в полном одиночестве. Иногда, не сам, с одной дамочкой. Это уже случилось после того, как меня отравили. Познакомились, в тот момент. Я на двадцать минут оставил смузи в отсеке, и туда что-то всыпали, что вызывает приступ сердечной недостаточности. Такое зелье начали делать при Ягоде еще в ОГПУ, и, похоже, что им вооружали всю эту антиукраинскую агентуру. Я получил новый удар в самое сердце. Снова  острая боль от отравления. Здесь был рядом расположен госпиталь, поэтому на этот раз доктор, измерив мне пульс, ужаснувшись, принял меры, и я, за пару тройку дней пришел в себя. В госпитале, я и познакомился с этой женщиной. Но, я был уже слишком болен, еле передвигался. Посидели пару раз в кафе. С каждым днем, мне становилось все хуже и хуже. Она нашла себе другого. Это правильное решение, ибо я был уже в состоянии полуживого трупа. По городу, я еще передвигался на транспорте. В Берлине, в этом плане, не существует никаких проблем. Покупаешь билет на станции Jungfernheide,
и путешествуешь в любом направлении. S-бан, U-бан (наземное и подземное метро), электротранспорт... Куда хочешь довезет. Почти каждый день, – даже когда уже не мог перемещаться больше чем на полтораста метров, – я уезжал в Берлин, и решал свои вопросы. За это время, я понял, одну истину: в Дании – чиновники, тебе стараются помочь во всем; в Украине – человек им безразличен, и только начальство может заставить работать, чинуш, – а в Германии, – это железобетонные бюрократы, беспрекословно исполняющие законы. После посещений их гнездилищ, я еще задерживался возле станции Jungfernheide, пил вино, писал стихи, сидя на скамейке на берегу Шпрее. Это были неплохие минуты в моей жизни. С приходом весны, я выбрал день, чтоб поехать в центр Берлина: побродить возле Бранденбургских ворот (благо там было много скамеек, где можно присесть), посмотрел на Рейхстаг (возле которого шел какой-то сложный ремонт), побывал в Трептов Парке... В общем, устроил себе такую мини культурную программу. Другой раз, с дамами, я побывал возле Шарлоттенбургского дворца, после чего я написал неплохое стихотворение. (О посещении центра Берлина, я до сих пор, не найду набросков стиха, сделанных там же, – поэтому не могу это опубликовать). К маю месяцу, стало очевидным, что я могу просто умереть не дождавшись лечения. Я уже еле передвигался – до огороженной курилки, – и по долгу сидел на кухне за компьютером, пока не понял, что я практически не вижу букв. Я стал быстро терять зрение. Решил ехать домой, чтоб умереть дома. Первого мая – я решил отправиться на Шпрее с бутылкой вина, – и у станции Jungfernheide, был вынужден наблюдать скопища этого пьяного, удравшего с Донбасса быдла, сидящего на корточках под кустиками. Видать, справляли Международный праздник солидарности трудящихся. Зрелище, еще то! Пятого мая, кажись, я написал крайнее стихотворение: “Геологическое”, – и, после этого: окончательно погрузился в сумерки. Это была катаракта, как мне потом объяснили уже в Киеве, в оптике, куда я зашел покупать очки. А пока… Собрав вещи в чемодан, я кое-как добрался до вокзала, и уехал в Украину…

07 ноября 2026 года