Ближневосточная Швейцария
На протяжении почти ста лет кровавого конфликта между евреями и арабами на Ближнем Востоке политики пытаются решить проблему геометрически: провести линию, разделить территорию, определить, кому какой кусок земли принадлежит. Но главная проблема Святой Земли заключается в том, что люди и их идентичности не укладываются в геометрические фигуры. Да, так кажется гораздо проще: разделить землю между евреями и арабами, провести линию между двумя государствами, определить, где заканчивается одно и начинается другое.
Ситуация очень напоминает библейскую, где царь Соломон предлагает двум женщинам поделить между ними ребёнка путём перетягивания.
Ибо в принципе невозможно разделить территорию, на которой исторически переплелись судьбы многих народов, религий и идентичностей. А что, если вместо двух государств создать конфедерацию — нечто вроде политической Швейцарии на Святой Земле?
Идея эта не так экзотична, как может показаться. Более того, этой идее уже почти сто лет.
Представление о том, что Палестину необязательно превращать в единое национальное государство или делить её на два национальных государства, возникло задолго до современных дискуссий о конфедерации.
В 1934 году палестинский интеллектуал Ахмед Салех Аль-Халиди предложил преобразовать подмандатную Палестину в конфедерацию, состоящую из еврейского и арабского кантонов. Иерусалим, Хеврон, Сафад, Назарет и Вифлеем должны были получить особый, нейтральный и священный статус. При этом еврейская иммиграция, согласно проекту, связывалась с экономическим развитием промышленности и сельского хозяйства. Предполагалась и специальная административная система, регулирующая отношения между двумя кантонами и их населением.
13 лет спустя, в 1947-м, идея территориальной автономии возникла уже в британских политических кругах. Министр иностранных дел Великобритании Эрнест Бевин предложил вариант «кантонизации» Палестины с созданием множества автономных образований на религиозно-этнической основе при сохранении федерального правительства. Еврейское агентство этот проект отвергло.
Да и история пошла по другому пути. Проекты федерации победила идея раздела. Политика стала искать решение в геометрии: провести линию и определить, к какой территории принадлежит каждый народ. Но за десятилетия конфликта сложился социально-экономический уклад, который этой геометрии не подчиняется. Люди по обе стороны конфронтации пользуются общей инфраструктурой, живут в населённых пунктах, исторически связанных друг с другом. Более того, невозможно разделить воду и землю без крови. Линию на карте провести можно. Разделить по ней людей — гораздо труднее.
Парадокс состоит в том, что некоторые элементы совсем другой системы возникли практически сами собой.
Соглашения Осло 1995 года создали на Западном берегу зоны A, B и C. Предполагалось, что это будет временная конструкция, а палестинская юрисдикция постепенно распространится на остальные территории. Однако этот план реализован не был. Вместо него правительство Израиля взяло курс на аннексию арабских территорий Западного берега Иордана.
Сегодня поселенческие анклавы буквально душат палестинское пространство. Они врезаются в него, соединяются сетью дорог, контролируемых Израилем, и постепенно разрывают территорию на отдельные участки. Палестинский населённый пункт может находиться в нескольких километрах от другого, но прямой путь между ними оказывается перекрыт поселением, военной зоной или дорогой, которой палестинцам пользоваться нельзя. Получается не граница между двумя территориями, а наложение одной системы расселения на другую.
Но если в Израиле считают палестинскую проблему решённой или почти решённой, то глубоко в этом заблуждаются. Эта задача неразрешима потому, что изначально её условие сформулировано неверно.
Да и в принципе невозможно решить такую задачу одной линией. Потому что проблема заключается не в том, что израильские поселения, палестинские города и деревни, дороги, военные зоны и административные границы образуют сложную пространственную конструкцию. Главная проблема заключается в том, что за этой геометрией стоят не абстрактные линии и многоугольники, а люди, которым нужно ездить на работу, в школу, в больницу, к родственникам и на рынок.
Но если отбросить политические оценки и переформулировать проблему, то сама эта ситуация подсказывает интересную мысль. Возможно, решение заключается именно в невероятном разнообразии спорной территории. И если отказаться от слишком простой политической формы в подходах к данной проблеме, то решение, что называется, оказывается на поверхности, поскольку неоднородна не только Палестина.
Израиль тоже не представляет собой культурно однородного общества. Внутри страны существуют светские и религиозные еврейские сообщества, ультраортодоксальные группы, арабы-мусульмане и арабы-христиане, друзы и другие общины. Вопрос о том, как соединить эти разные идентичности в одном государстве, остаётся предметом многочисленных исследований и политических споров.
Именно здесь появляется любопытный параллельный сюжет.
В 2014 году израильские политические аналитики Карло Стренгер и Джадд Ядид предложили в газете Haaretz проект разделения Израиля на провинции. Авторы исходили из того, что страна не смогла превратиться в единый культурный «плавильный котёл», поскольку разные группы общества сохранили собственные представления о религии, морали, образе жизни и устройстве общества.
В модели авторов Израиль предполагалось разделить на 12 провинций, среди которых должна была появиться, например, религиозная провинция Иехуда. А Тель-Авив с окружающими территориями авторы данного проекта предлагали сделать своеобразной либеральной провинцией Авив.
Карло Стренгер и Джадд Ядид рассматривали территориальную автономию как возможность институционализировать существующее многообразие, а не пытаться его уничтожить.
У этой идеи, конечно, были и остаются очевидные проблемы. Территориальное разделение людей по религиозному или этническому принципу легко может превратиться из автономии в сегрегацию. Если один регион получает землю, ресурсы и политические права, а другой оказывается пространством для населения, которому оставляют лишь ограниченное самоуправление, слово «кантон» становится всего лишь красивым названием для неравенства (а если называть вещи своими именами — бантустана).
Именно поэтому механически переносить подобную модель на Палестину и Израиль нельзя. Но из неё можно извлечь другой принцип.
Автономия не обязательно должна означать разделение граждан и тем более — не означать на практике: каждому народу — своя клетка.
Кантон в конфедерации будущего мог бы определяться не этнической принадлежностью его жителей, а прежде всего системой местного управления. Это принципиальное различие.
Если создать «еврейский кантон», куда запрещён переезд арабу, или «арабский кантон», в котором не может поселиться еврей, получится не федерация, а система территориального разделения населения.
Но если кантон получает право самостоятельно регулировать образование, культуру, религиозную жизнь, местное законодательство и муниципальное устройство, а его житель при этом сохраняет общегосударственное гражданство и право свободно жить в любом другом кантоне, ситуация меняется.
Тогда кантон становится не гетто, а формой самоуправления.
Человек может жить в религиозном еврейском кантоне, но работать в светском Тель-Авиве. Мусульманин может жить в преимущественно христианском или смешанном регионе. Армянская община может иметь собственную культурную автономию, не превращаясь при этом в изолированную территорию. Друзы могут сохранять особенности своей общины, не отказываясь от общего гражданства.
Это уже гораздо ближе к швейцарской логике: государство не требует, чтобы все его граждане были одинаковыми.
Швейцария интересна здесь не потому, что Израиль и Палестина похожи на неё. Различия огромны. Интересен сам принцип.
Страна, состоящая из разных языковых, религиозных и культурных сообществ, не стала решать проблему многообразия созданием единой обязательной идентичности. Она выстроила систему, в которой значительная часть полномочий находится на уровне кантонов, а общие институты занимаются тем, что действительно требует общего решения.
Для Святой Земли такой подход мог бы означать создание конфедерации с единым гражданством, общей экономической системой, общей инфраструктурой и механизмами совместной безопасности — при широкой автономии отдельных кантонов.
Вместо одного центра, который пытается определить правильную религию, правильную систему образования или правильный образ жизни для всех, появляется несколько уровней власти.
Иерусалим при этом мог бы получить особый статус. Старый город уже сегодня фактически разделён на исторические и религиозные кварталы. Конфедеративная система могла бы превратить эту реальность из источника постоянного конфликта в юридически оформленный механизм сосуществования.
Особый статус могли бы получить и святые места, имеющие значение для нескольких религий.
Разумеется, такая конструкция не решает автоматически ни одного из ключевых вопросов. Останутся споры о земле, безопасности, беженцах, поселениях, Иерусалиме и распределении ресурсов.
Но конфедерация меняет само условие этой задачи. В классической модели сначала необходимо решить: где провести границу и по какому принципу — этническому, конфессиональному, территориальному? В любом из этих делений заложен конфликт.
В конфедеративной модели главный вопрос другой: какие полномочия должны быть общими, а какие следует передать местным сообществам?
Это гораздо менее эффектная, но потенциально более практичная постановка задачи.
Общими могут быть внешняя политика, инфраструктура, крупные водные ресурсы, энергетика и единое экономическое пространство. Вопросы образования, культуры, религиозной жизни, муниципального устройства и значительную часть внутреннего законодательства кантоны могут решать самостоятельно.
При этом ни один человек не должен терять гражданские права из-за того, что оказался «не в том» кантоне.
Кантоны должны быть равноправными. Конфедерация не может делить их на «более» и «менее» автономные в зависимости от того, какой народ или религиозная община составляет большинство. У каждого кантона один и тот же набор полномочий, одинаковые права и одинаковые обязанности перед конфедерацией. Отличаться может лишь то, как эти полномочия используются. В одном кантоне образование будет преимущественно светским, в другом — религиозным. Где-то основным языком станет арабский, где-то иврит или армянский. Где-то будут преобладать мусульманские, а где-то христианские или еврейские учреждения. Но юридический статус всех кантонов остаётся одинаковым.
В этом случае различие перестаёт быть угрозой, которую необходимо устранить. Оно становится частью политического устройства.
За почти 100 лет Святой Земле предлагали множество решений. Одно государство, два государства, федерация, автономии, раздел, международное управление. Некоторые из этих проектов существовали лишь на бумаге, другие оставили после себя реальные административные конструкции.
Конфедерация — ещё одна модель. Но её преимущество как идеи не в том, что она гарантирует решение конфликта. Такой гарантии не существует.
Её ценность в другом — она позволяет отказаться от ложного выбора между двумя крайностями: либо все должны стать частью одного национального проекта, либо территорию необходимо разрезать на два государства с максимально чёткой границей.
Святая Земля исторически слишком сложна для такой геометрии. Здесь веками живут народы, для которых один и тот же город может быть одновременно святыней, родиной и политическим символом. Здесь соседствуют религии, которые претендуют на одни и те же святые места. Здесь идентичности пересекаются, а население невозможно аккуратно распределить по двум сторонам линейки.
Поэтому, возможно, искать нужно не идеальную линию раздела, а политическую конструкцию, в которой деление вообще перестаёт быть главным условием мира.
Не два изолированных государства и не единое государство, требующее идентичности, а конфедерация разных общин, связанных общими институтами.
Святая Земля могла бы попробовать сделать то, что когда-то удалось Швейцарии: не заставлять разные народы перестать быть разными, а создать государственный механизм, в котором им не требуется становиться одинаковыми, чтобы жить вместе.
А конфедерация лучше всего приспособлена именно к неоднородности. Чем более разнообразно политическое пространство, тем выше потребность не в унификации, а в механизмах договорной координации между автономными субъектами.
Поэтому главное преимущество конфедерации — не этничность, а конкуренция и автономия. По большому счёту, конфедерация — это компромисс между независимостью и совместными интересами.
А если учесть, что успешность политической системы определяется не степенью централизации, а соответствием формы государственного устройства внутреннему разнообразию общества, конфедерация представляется предельной формой институционализации разнообразия.
То есть различие субъектов становится не препятствием, а функциональным преимуществом политической системы.
Наверное, для перманентного палестино-израильского конфликта эти возможности и преимущества очевидны. Особенно на фоне бесконечных жертв этого бессмысленного противостояния.
Свидетельство о публикации №226110801521