Полудохлость
Внутри стало так, будто его зашили в мешок и бросили в воду.
— Гляди, — промычал он сквозь сжатые губы. — Гляди, что делается.
Смотреть было почти не на что: сидит, заткнулся, мосластый, некрасивый. Прошло немного времени, и она увидела, что он весь покрылся испариной, что глаза ушли под самые веки, что губы, прижатые пальцами, шевелятся, будто он говорит с кем-то, кто внизу и кто не торопится отвечать. Тогда в комнате стало тесно. Она и раньше замечала: воздух у него в доме садится на плечи, как мокрое полотно. Теперь он сел так, что можно было потрогать. Он держал его внутри, не выпуская, и воздух от этого шёл обратно — вверх, куда ему ходу нет, и шёл, и шёл, и что-то подхватывал по дороге, и это становилось слышно: гул в стене, будто по трубе внизу прокачивают реку.
Она подобралась ближе. Села на пятки.
Тогда он и начал бормотать.
Не молитву, нет. Молитвы он не знал, и та, которой его учили, была длинная, в тридцать с лишним колен, и её надо было держать в голове целиком, а у него голова шла кругом, и он её перевирал, и оттого переставал бояться, что переврал. Слог за слогом, слог за слогом — один и тот же, трижды, потом другой, короткий, потом снова, и опять, и снова, пока слоги не перестали быть словами и стали стуком: стук в дверь, за которой никого, и ты стучишь, потому что так положено, потому что кто-то должен ответить хотя бы из вежливости.
Она не удержалась, потянулась и тронула его за плечо. Он не отнял пальцев от лица, только мотнул головой — не мешай. Она отняла руку.
А он тем временем почувствовал, как внизу, у самого низа, где позвоночник упирается в таз, что-то свернулось потуже. Не в кольцо — в кольца, и все они лежали друг в друге, как верёвка, уложенная в кошёлку, и одно кольцо было неполное, с обрывом, и обрыв этот ёрзал, искал, куда лечь. Он знал, что оно там, и знал, что от него сейчас ничего не зависит, и от этого знания у него похолодели ступни. Воздух не шёл вверх, он стоял на месте и давил, как давит вода на дно, и в этом давлении нижнее кольцо податливо разошлось, и его потянуло.
Потянуло снизу вверх. Медленно, с трудом, с каким-то скрипом внутри, будто тянули за мокрый канат из глубокого колодца, где каната много и он весь в тине.
Его прошибло потом. Он выгнулся назад, и подбородок у него задрался, и рука сама собой отвалилась от губ, и всё в нём поднималось, и он гнал это вверх — понуканием, бранью, страхом.
Она сидела на пятках и смотрела, как он выгибается. Ей было и смешно, и не до смеху. Захотелось тронуть себя внизу — просто так, от нетерпения, — и она тронула, и рука пошла ходко, а глаза не отрывались от него.
И вот на этом, самом неудобном, самом глупом месте она вдруг увидела то, чего не ждала.
Он перестал быть мосластым. Голова его была запрокинута, жилы на шее натянуты, рубаха прилипла и обтянула плечи — и от всей его нескладности осталась одна только линия, снизу вверх, и в этой линии он был красив так, что у неё заныло под ложечкой. Она раньше считала красоту чем-то, что даётся или не даётся, а тут красота натекла в него извне, как вода в лунку. Он дышал — коротко, зло, — и с каждым толчком будто отдавал назад часть того, что поднял, и снова набирал.
И она, глядя на него убрала руку. Не захотела одна.
— Пусти, — сказала она хрипло. — Пусти меня туда же.
Он не слышал. Она подождала, потом перелезла и села на него снова, и он охнул сквозь зубы, и линия в нём не сломалась, а только чуть подалась, и приняла её, и пошла вместе с ней. Она насаживалась не спеша, ловя его толчки, и толчки были редкие, глубокие, будто он доставал до какого-то места, до которого не доставал никто, и оттуда тянул.
И тут всё пошло наперекос.
Ей показалось сперва, что он сбился. Он и правда сбился — слоги поехали, полезли не в ту сторону, пошли в обратном порядке: то, что он читал в конце, теперь лезло в начало, и он путался и злился, и всё-таки не бросал. И от этого беспорядка его стало корежить. Он дёрнулся под ней, выгнулся так, что чуть её не свалил, и внизу у него пошло обратное течение — то, что поднималось, покатилось вниз, и он это чувствовал и хотел удержать, и не мог, и мычал от досады.
А ей было хорошо. Ей было так хорошо, что она почти не понимала, где верх. Он уходил из-под неё, проваливался, и она шла за ним в этот провал, и в какой-то миг его тело опять стало холодным и тяжёлым, как в ту первую ночь, и опять — только в одном месте — живым. И вот это несоответствие, эта его полудохлость и подкинула её: она вдруг перестала чувствовать, где кончается низ, и всё в ней поехало разом, без всякого порядка, снизу вверх и обратно, и её затрясло так, что она не могла удержать ни спины, ни головы.
Он кончил следом — молча, стиснув зубы, — и сразу обмяк, и руки упали.
Она сползла с него на бок. Тяжело дышала, утирала волосы со лба.
— Ну, — сказала наконец. — И что это было?
Он не ответил сразу. Полежал, потом сел. Она ждала.
— Не знаю, — сказал он.
— А если не знаешь — зачем?
— Затем, что пока делаешь, оно есть.
Он встал, подошёл к окошку, отодвинул тряпку. На улице светало через силу, нехотя, и мокрые крыши лежали внизу, и внизу кто-то уже возился с ведром.
— Завтра, — сказал он, не оборачиваясь, — сядешь лицом к северу и колени обхватишь. Нос в колени. И всё то же самое, только мантру наоборот, с конца.
— И что будет?
— Ничего не будет. Будешь сидеть.
— А зачем?
Он обернулся. Посмотрел на неё.
— Затем, что надо дойти до места, где ты уже ничего не можешь, и там постоять.
Она хотела спросить, где это место, но не спросила — поняла, что он не скажет, а соврёт, и что ей от этого будет только хуже.
Он вернулся, сел рядом на пол, и она, поглядев на него, вдруг согнула ноги и обхватила колени руками. Спину держала прямо, как он велел. Нос до колен не доставал, и она пригнула голову сильнее, и достала. Так и сидела, скрючившись, злая, голая, в утреннем холоде, — и ждала, когда он начнёт считать.
Он считать не стал. Просто положил руку ей на затылок и придержал — чтоб не разгибалась.
Свидетельство о публикации №226110801685