На даче

Решил выложить написанные давно рассказы. Этот был написан в 2000-м году.

НА ДАЧЕ

Генерал в отставке Григорьев сидел на даче и клевал кислый крыжовник. Теперь, на покое, у него было много времени. Слишком много. Он вспоминал, как с презрением и насмешкой относился к вышедшим на пенсию ещё молодым людям. Он анализировал свою жизнь и думал: где же он допустил ошибку. На ум приходили комиссии, зачастившие в последнее время к нему в часть. Под него кто-то копал. Наверху так часто бывает. Кто-то хочет занять твоё место. Кому-то мешаешь. Но даже не ошибки по службе тревожили его сейчас. Что-то сильное, безнадёжное, заполняло всё его существо. Ошибка. Когда же он её допустил? В чём была его ошибка? Он был выброшен за борт жизни, и это помогало ему лучше понять происходящее с ним, с людьми и страной.
Один. Его молодые дочери всё реже посещали его. Он не видел их месяцами. Он вспоминал, как ласково и робко, с трепетом относились его дочери к нему, когда он иногда, на несколько минут, заезжал домой со службы. Теперь он был им не нужен. Шекспировский король Лир приходил на ум ему.
Он подошёл к шкафу, открыл его, потрогал свой генеральский мундир. И с горечью захлопнул дверь.
Выйдя во двор, он покопался немного в огороде. В последнее время он ощущал всё большую тягу к земле.
Он всё реже видел своих сослуживцев. Одни ушли вверх, другие остались на своих местах. Мало кто вспоминал теперь об отставном генерале. Когда он был в силе, он был нужен всем. Кому помочь связями, кому чем другим.
Теперь он был на даче. Построенная ещё усилиями его солдат, она была его единственным приобретением, которое он успел сделать за годы беззаветной службы в вооружённых силах. Он застал развал в Армии, нехватку снабжения, финансирования. Он выкручивался, как мог. Будучи на высоких постах, он отвечал слишком за многое, чтобы не обращать внимание на бедственное положение в подчинённых ему частях.
Он с горечью, досадой, а порой и ненавистью смотрел на растущее благосостояние «новых русских», а порой и просто бандитов, наворовавших у государства собственности на многие миллиарды. Он служил Отечеству и не имел ничего, а они разворовали Отечество и имели всё.
Теперь он вспоминал, как тяжело было в первые месяцы после отставки. В душе была пустота. Он не знал, за что взяться. Вся вселенная разорвалась с уходом его на пенсию. Потерялся смысл всей его жизни. Молодой, энергичный, он был вынужден довольствоваться работой на своём земельном участке… Со временем боль стала глуше, но не исчезла, осталась какая-то горечь и досада…
Солнце между тем взошло, и под палящим солнцем он увидел возделываемые им с военной чёткостью и аккуратностью грядки…
Раздался звук подъезжающей машины, и он увидел очертания знакомого автомобиля. Это была его дочь.
Здравствуй, папа.
Он провёл её в дом, и они вошли, молодая, пышущая энергией и силой, его дочь, и он, далеко ещё не старый, но уже как-то увядший и осунувшийся.
Они сели за стол. Отец предложил дочери чай. Она не отказалась. Попивая чай, он смотрел в глаза дочери и думал, как много всего изменилось с тех пор. Дочь что-то говорила, но он думал о своём. Он думал, что прошло по крайней мере полчаса, когда дочь внезапно сказала:
Ну, мне пора. - Оказалось: нет. Всего пять минут. 
Так скоро? – только и нашёлся, что сказать он.
Меня муж ждёт, - сказала дочь.
Она, его старшая дочь, выгодно вышла замуж за одного преуспевающего бизнесмена. Он был рад за неё. Но такое быстрое исчезновение дочери как-то больно укольнуло его в сердце.
Он обнял дочь, но она неожиданно скоро выпорхнула из его объятий и исчезла в машине, которая поразительно скоро скрылась из его поля зрения.
Несмотря на годы бездействия, он всё так же оставался наблюдателен: годы профессиональной подготовки давали о себе знать. Он наблюдал порой, как вдоль забора мелькали какие-то тени; он не знал, но догадывался, что, несмотря на то, что он давным-давно не был при деле, его не оставляли в покое вечные охранники государственных секретов: они следили и за ним, отставным властителем тысяч людей. Большая власть не сильно испортила его; в нём оставалось что-то человеческое; но какую-то притуплённость к человеческой боли и страданиям он порой ощущал в себе.
Он вспоминал, как щупленький, дохляк-солдат, выплёвывая зубы, кричал: «Ненавижу вас всех, суки!». И он, с брезгливостью отводя взгляд в сторону, сказал: «В дисбат». И его увели. Добивать. Теперь ему становилось как-то не по себе. Он ощущал себя словно причастным к чьему-то убийству. Может, это была ошибка.
А может, была ошибка, что он месяцами не видел своих родителей. Чего-то стесняясь. Может быть, он недодал так нужного им внимания...
А может, была ошибка, когда он впустил в свой штаб её… Она перевернула всё… Именно с её приходом начались неприятности… Она приносила несчастья… Вначале, казалось, она помогала ему… Но потом… Эта шлюха, эта мразь… всё изгадила… Казалось, всё, к чему она прикасалась, становилось нечистым, мерзким, отвратительным… Может, это была ошибка. Главная ошибка.
Начался дождь. Он смотрел, как тяжёлые капли стекают по стеклу, точно так же, как несколько лет назад, когда он, майор, вступал в кабинет высокому начальнику, который и дал ему путёвку в жизнь, к генеральским погонам и лампасам. Он с подобострастием глядел ему в глаза, и всем видом хотел показать, что он исполнит всё, что скажут, что нет и не было лучше подчинённого, чем он, что нет и не было преданней его. И будет так же и спустя много лет, и такие же молодые люди с бесстрастным лицом, затаив дыхание, будут глядеть в лицо своим высоким покровителям, и пробираться к высшим званиям и чинам. И всё будет повторяться снова и снова.