Орган
Ну, думаю, надо записать. Потому что если не записать, то утром забудешь, а вспомнишь что-то про капусту или про то, что унитаз течет. А тут — философия. Чистой воды метафизика с церковным уклоном.
Значит, так. Приходит один верующий к святому отцу. Приходит, значит, и не просто свечку поставить, а с вопросом. С тонким, я бы сказал, музыкальным вопросом. Говорит:
— Святой отец! Объясните мне, ради всего святого, почему это, у католиков, хор как заведет под орган — аж стены трясутся, аж внутренности в пятки уходят, а у нас, православных, батюшки поют так, что душа из тела просится, но без ничего? Один дьякон басом ведёт, другой тенором подхватывает, а третий вообще в дискант ушёл — и всё это без единой ноты поддержки. Почему такая дискриминация по части инструментов?
Святой отец выслушал. Помолчал. Крякнул. Поправил рясу. Потом посмотрел на прихожанина таким взглядом, каким смотрят на таракана, который не понимает, что его уже прихлопнули, но он всё равно бежит.
— Дело в том, сын мой, — говорит отец, — что настоящий талант не пропьешь.
Прихожанин замер. Прямо замер с открытым ртом. Думает: ну, сейчас будет притча. Сейчас будет про Моисея, про смирение, про то, что голос — это дар Божий, а органы — это от лукавого.
А отец вздохнул и добавил:
— А вот орган — как не хрен делать!
Тут, я вам доложу, наступила пауза. Такая пауза, что сушка у отца во рту хрустнет — и та, поняв, что не вовремя, растворится бесшумно. Прихожанин моргает. Отец сушку жует. Тишина. Только лампадка маслом чадит.
Прихожанин, значит, собирает мысли. Мысли у него, как рассыпанный горох, — никак в кучу. Он спрашивает осторожно, чтобы не спугнуть истину:
— То есть как это — не хрен делать? Вы намекаете, что у них, у католиков, таланта нет, вот они и компенсируют железяками?
Отец снова крякнул. Поправил уже не рясу, а очки. Очки у него были такие, советские, с толстыми стеклами, в них он выглядел как профессор, который случайно попал в алтарь.
— Ты пойми, — говорит, — простую вещь. Когда человеку Бог дал голос — он поет. Просто так поет. Весной поет, осенью поет, даже когда зубы болят — и то мычит с выражением. А если Бог дал только желание петь, а голос не дал — тогда придумывают орган. Орган, он, брат, такой мощный, что под него можно и не петь вовсе — всё равно красиво будет. Нажал на клавишу — и ба-бах! — уже не важно, что ты там мычишь, как корова. Красиво, громко, торжественно. А у нас, православных, подход суровый. У нас как: вышел солист, открыл рот — и либо ты ангел, либо ты козел. Посередине не дано. Поэтому и инструментов нет. Чтобы сразу видно было: кто есть кто.
Прихожанин почесал затылок. Почесал и говорит:
— А фисгармония? Она же тихая, почти как гармошка.
— Фисгармония, — сказал отец и даже плюнул с досады, — это вообще для слабаков. Это когда и органа нет, и голоса нет, а хочется примазаться. Вот как у нас в сельском клубе — ни баяна, ни денег на баян, а плясать охота. Тогда берут фисгармонию, она пищит, как комар в банке, и все делают вид, что это благолепие.
Прихожанин подумал. Долго подумал. Потом вздохнул и говорит:
— То есть вы хотите сказать, что чем инструментов больше, тем таланта меньше?
— Ну, — говорит отец, — ты прямо как с гуся вода. Я тебе про Фому, а ты про Ерему. Я тебе про то, что если человек умеет играть на гитаре, он будет играть везде — и в храме, и в подворотне, и в очереди за колбасой. Но в православии гитара — это грех. Потому что, извини, на гитаре в основном «Мурку» играют. А «Мурка» в храме — это уже не благодать, это культурный шок. Поэтому у нас — никаких инструментов. Только голос. И если у тебя слух медведь на ухо наступил, то ты, брат, либо в ансамбль народной песни, либо в оперу, там хоть оркестр поможет.
Тут прихожанин обиделся. Надулся, как индюк.
— Ну, знаете, — говорит, — а я думал, тут сакральный смысл. А вы — про отсутствие слуха и про бытовуху.
Святой отец поднялся. Весь такой важный, бородатый. И говорит, глядя прямо в глаза:
— Сын мой. Сакральный смысл — он всегда в простоте. Не пропить талант, потому что он и так с тобой. А вот орган... орган, — отец вдруг улыбнулся, — орган можно пропить. Если постараться. Но это уже другой разговор. С Богом, иди. И не задавай глупых вопросов. А то я тебе еще расскажу, почему у нас кадило без пружинки.
Прихожанин ушел. Вышел на улицу, вдохнул воздух. И вдруг понял: ничего он не понял. Но стало легче. Как будто исповедь прошел.
А я сидел на кухне, дожевал сушку и подумал: а ведь отец-то прав. На сто процентов прав. Потому что если у тебя есть чем петь, ты будешь петь даже в ванной. А если нет — ты купишь синтезатор. И будешь думать, что ты Моцарт. Но синтезатор — его всегда можно под шумок сдать в ломбард. А голос — не сдашь.
Вот такой разговор. Ничего святого, а истина.
Свидетельство о публикации №226110801728