Байка восьмая Светлое

«Буря в небесах — это буря в сердцах»
вольный перевод Уильяма Шекспира


— А мне ваш метод, применённый в «Охоте», совершенно не понравился. — поморщилась парка Децима. — Плих, конечно, был безупречен, но всё равно как-то это грубо! Иногда, чтобы придать лечению правильный вектор, достаточно самого тонкого вмешательства. Вот, смотрите: у меня недавно получилась очень неплохая миниатюрка — изящная и светлая.

***
Природа честнее, чем люди. Буря не стала подкрадываться коварно и незаметно. Ещё далеко за рекой она гулко начала ворчать своё «Иду на вы!», сигнализируя городу о скором начале штурма дальними багровыми всполохами.
Словно производя разведку боем, по улицам, изнывающим от очередной рекордной жары, заструился ветерок. Сначала он осторожно нащупывал бреши в обороне, потом резко усилился, пробуя на излом стоящие на пути деревья и здания.
Сквозняки, как мелкие диверсанты, прокрались внутрь помещений и по-хозяйски принялись расшатывать зияющие окна и форточки, пытаясь их выломать. Из озорства они хлопали распахнутыми дверьми, заставляя разморённых жителей вздрагивать и выходить из знойного оцепенения.
Я взялся за телефон.
— Ты где, любимая?
— Я еду.
— Успеешь до грозы?
— Не знаю. Вряд ли. Ты встретишь меня?
— Да, я уже выхожу.
— Хорошо. Ты форточки закрыл?
— Да, закрыл. Если не успею, жди на остановке!
— Ладно!
Трусишка, она до безумия боялась сильного ветра, а тот всё крепчал, поднимая пыль и срывая с деревьев первые жёлтые листья.
А на небе продолжал работать дорожный каток: медленно, но верно он закатывал небесную твердь серо-чёрным асфальтом тяжёлых туч, выдавливая солнечные лучи из городского периметра. Лучи ещё сопротивлялись, то тут, то там просверливая дыры, но грозовой асфальтоукладчик знал своё дело. Он кропотливо производил ямочный ремонт, не оставляя солнышку шансов.
Подгоняемый ветром в спину, я шёл на остановку автобуса. Валявшийся полиэтиленовый пакет-майка взмыл вверх, обошёл провода по замысловатой траектории и теперь, словно воздушный змей, романтично реял высоко в небе, пугая ворон, смешно летевших боком. Порывами их сносило с курса, но они упорно продолжали путь. На бреющем полёте носились стрижи, демонстрируя чудеса высшего пилотажа.
Прохожие с беспокойством поглядывали на запад, на приближающееся перуново воинство. Молодые мамочки выкорчёвывали чумазую малышню из дворовых песочниц и дружно тянулись к подъездам.
Небо над головой ещё было чистым, но первые тяжёлые капли, доносимые ветром, шрапнелью забарабанили вокруг меня. Из приоткрытого окна на первом этаже высунулась трёхцветная кошка-богатка, но тут же отдёрнула мордочку, жмурясь от упавшей капли, и глянула на меня недовольно, словно я был в чём-то виноват.
И тут началось...
Буря не знала жалости. Воздух, вода, огонь и земля — стихии смешались в едином пространстве и времени в страшной междоусобице. Громовержец Перун обильно покрывал чёрное небо огненными рунами, видимо проклиная своих недругов, ставя оглушительные восклицательные знаки в конце каждого предложения. Стрибог в своём неистовстве нёсся по опустевшим улицам, завывая и хохоча, ломал старые деревья, переворачивал торговые палатки и срывал обвисшие рекламные растяжки. То, что лилось с неба, уже нельзя было назвать дождём. Водопады — Анхель, Ниагара, Виктория — выбирайте любой или все вместе — не промахнётесь. Земля, растрескавшаяся за две недели засухи, вначале жадно пила низвергавшиеся потоки, потом вдруг захлебнулась и утонула, не справившись с этим объёмом.
И город малодушно сдался на милость победителей, вмиг став мокрым и жалким, беззащитным и тихим.
Я капитулировал вместе с городом и просто стоял, наблюдая за бурей под козырьком подъезда рядом с уже знакомой кошкой-богаткой, не дойдя до остановки лишь пару сотен метров.
— Ты где? — звонил я любимой, перекрикивая шум дождя и вой ветра.
— А ты где? — кричала она в ответ.
— Я тут рядом, в подъезде. Не бойся! Я сейчас приду!
— Что? — кричала она в трубку, в которой раздавался треск молний.
— Я рядом! Я иду к тебе!
— Нет! Не ходи! Ветер очень сильный, я буду бояться за тебя! Пообещай, что не пойдёшь, пока ветер не уймётся!
— Ладно! — согласился я, чтобы не пугать её ещё больше.
Но город не был главной целью этого нашествия — он попал под раздачу мимоходом, как гнездо сурикатов, оказавшееся под колёсами КАМАЗа мчащегося по пустыне из Парижа в Дакар. Десять минут — и стихия понеслась дальше на восток, оставляя за собой груды сломанных веток, потоки грязной воды, на короткое время превращая старый русский город в Венецию. Взъерошенный и мокрый он отряхивался, как искупавшийся пёс, отфыркивался брызгами вновь поехавших автомобилей, отплевывался струями из водосточных труб.
Ветер почти стих, арьергард туч ещё ронял последние капли, но это уже не считалось, и я продолжил путь, осторожно обходя лужи: то прыгал, как лягушка с кочки на кочку, то шёл по бордюрам балансируя как канатоходец.
В какой-то момент я оказался в тупике, на островке размером с носовой платок, и безнадёжно искал место, куда можно сделать следующий шаг. Подняв растерянный взгляд, я увидел, как навстречу по луже, доходившей ему до колен, словно колёсный катерок, топает белобрысый карапуз. Он задорно вышагивал в фонтане брызг, мокрый и счастливый, неся в руках маленькие резиновые сапожки.
Поравнявшись, он поймал мой восторженно-завистливый взгляд и с барского плеча, ни на секунду не останавливаясь, одарил меня рецептом только что открытого им счастья:
— Надо, чтобы все сняли сапоги и ходили по лужам, пока не утонУт!
Да-да! С ударением именно на последний слог!
— Не утонУт?! — переспросил я.
— Ага! Не утонУт! — улыбнулся он во весь рот и пошагал дальше, увлечённо пиная волны.
С минуту я завороженно смотрел вслед своему спасителю, идущему по воде, потом, улыбаясь, принялся развязывать шнурки, сдирать мокрые носки, закатывать штанины брюк и, наконец, босиком вступил в тёплый бурлящий поток…
Любимая уже шла навстречу, сосредоточенно глядя под ноги, как и я пару минут назад. Попыталась на пяточках перейти стремнину ручья, устье которого было в ближайшем колодце ливнёвки, но, испугавшись сломать каблучки своих туфелек, замерла в растерянности…
Я приблизился, любуясь тем, как промокшее платье облегает её стройную фигурку, как красиво отблёскивают влажные волосы.
Она подняла на меня глаза.
— Чему ты улыбаешься?
— Просто очень мудрый человек только что открыл мне одну простую истину: «Для счастья всего-то и надо, чтобы все сняли сапоги и ходили по лужам, пока не утонУт!»
— «Не утонУт?» — переспросила жена.
— Ага. «Не утонУт!» — подтвердил я.
Любимая, как в далёкой юности, озорно сверкнула глазами и решительно скинула туфли.
И, взявшись за руки, мы, как дети, смеясь, зашлёпали по тёплым лужам босыми ногами, азартно пиная волны, поднимая кучу сверкающих брызг. И умытый, посвежевший мир вдруг стал ярче и светлее. То ли от полыхающей в небе радуги, то ли от нашего восторженного счастья.

***
— Да… Ты умница, Децима! — Привратник прервал долгое общее молчание. — Белобрысый карапуз, шагающий по лужам с упрямой верой в то, что мир не утянет его на дно, если смело вступить в его потоки! Как просто! Его рецепт счастья оказался мудрее целых томов философии: чтобы обрести радость, достаточно скинуть всё, что сковывает — будь то сапоги, страхи или взрослая серьёзность, — и позволить себе утонуть в моменте этой истины… И как донести это до всех наших пациентов?!