Глазами очевидца

Я не пишу жалобу. Я пишу то, что видела. Месяц. Тридцать дней в реанимации городской больницы — не как врач, не как проверяющий, а как жена, которой разрешили быть рядом.

Я назвала бы это место адом, и не для красного словца. Там не спасают в том смысле, в каком мы привыкли думать о спасении. Там держат на границе. Там работают руки, у которых нет времени, и машины, которые пищат по ночам. Там пахнет хлоркой и чем-то ещё, что не имеет названия.

Мне повезло. Это слово странно звучит рядом с реанимацией, но оно точное. Мне разрешили быть с мужем не три минуты на пороге, а столько, сколько нужно. Почти всё время рядом. Мы нашли общий язык с заведующей отделением,  мне оставили номер — можно писать напрямую, звонить. Это было нашим с ним счастьем в самом страшном месте на земле. И я знаю: так — не у всех. Я это видела.

Три больших бокса. В одном — мой муж и пост сестры. В двух других — много людей. Тяжёлых. Все с инсультами. Люди, которые не могут сами есть. И их не кормят.

Им ставят тарелку с пюре и котлетами и спрашивают:

— Бабуль, будешь?

Бабуля молчит. Она не может говорить. Или говорит несвязно, и её не понимают. И так — с каждым. Тарелка стоит, остывает, её уносят. На следующий день — снова.

У моего мужа стоял зонд. Я добилась, чтобы его кормили через зонд. И таблетки — тоже так. Мы были в идеальном положении, и я это понимаю. Но идеальное положение — это когда у больного есть человек, который видит.

На десятый день я заметила, что муж теряет вес. Сильно. Я забила во все колокола, позвонила заведующей:

— Нужно белковое питание.

— Какое? Я куплю.

— У нас его полно, не покупайте.

И тут же принесли. И муж стал воскресать на глазах.

Рекомендованные детские пюре не могут стать полноценным питанием для взрослого, который борется за жизнь. Это не еда. Это имитация заботы.

Я пишу это не для того, чтобы кого-то обвинить. Я пишу с болью и состраданием — к тем больным, которые не знают, что можно иначе, и к тем родственникам, которые не знали, что нужно спрашивать. Что нужно требовать. Что нужно оставаться.

Потому что страшно другое. В реанимации люди умирают не только от болезни. Они умирают от голода. Неподвижным людям предлагают обычный рацион, и через десять дней уходит почти каждый. Я видела это своими глазами. Не по сводкам. Не из чужих слов. Рядом.

Что с медициной? Я не знаю. Я не врач и не чиновник. Я видела только одно отделение и только один месяц. Но я видела, как система отзывается не на потребность, а на настойчивость. Как качество ухода зависит не от тяжести больного, а от того, есть ли у него кто-то, кто придёт, спросит, добьётся. Кто будет стоять рядом и не даст отвернуться.

И это самое несправедливое, что я вынесла оттуда. Не дефицит капельниц и не старые стены — стены были прекрасные, и берёзка у окна, и окно открыто, лето, и это была связь с внешним миром. А то, что человек, у которого никого нет, — уже наполовину ушёл. Не потому, что его не хотят спасать. А потому, что на всех не хватает рук, времени и глаз. И те, у кого нет своих глаз, остаются без присмотра.

Мой муж выжил в том числе потому, что я была рядом. Я не знаю, выжил бы он без меня. Я боюсь это проверять.

Я ушла оттуда другим человеком. И одна мысль не отпускает меня до сих пор: пока мы говорим о медицине как о системе, в её палатах лежат люди, которым просто нечего есть и некому  за них спросить, почему.