Спешу заскамить отчаяние

6 ноября 2026 от Yung Sere

 
 Предисловие

Это сборище объединённых моих набросков показывает, как мне заказали киллера и выстрелили в виски всему, что было моим достоянием.
Эпиграф
Ты слишком классный, я тебя не заслуживаю.
Liili.
---
Бог, пожалуйста, не будь со мной так жесток. У меня тоже есть свои мысли. И даже думаю, пусть я и глупый. Возможно, я не достоин того, что называется счастьем, и ты специально будешь делать меня всё глупее и глупее. Только ради чего? Я, правда, этого не выношу, не вижу, расстёгиваю свою куртку и иду в снег, иду в снег и в снег. Он бескрайний, это безмолвие. Оно бесконечно, никогда ничего не меняется. Снег стал травой, снег стал листьями, но это ничего не меняет, ничего не меняет.

Манга — как край неземной,
 Полей необъятное поле,
 Где мысли простор,
 Так широк,
 Что уходит
 В даль, глубиною —
 Зябиною дырой
 Моей думы.

Она золотит откосы.
Япония — сестра,
 Я тебе.
 Но ты об этом не спросишь,
 Запрёшься в других.
А мне останется только —
 Стрелы хорэя, всё,
 Ведь для айдолов
 В сроки из сроков.

Для новой багряной звезды,
 Что ветрится мимолётно
 На полунебе судьбы,
 Сквозь прорези рока.
---

Небо занесено само собой, одичала сама твоя жизнь. Ты, наверное, знаешь, что такое, когда тебя зовут задувать свечи на чужие дни рождения, когда с ними капает воск. Нам до этого слишком далеко. Спеша умереть, мы не видели ничего, кроме этой чёрной сумки. Случайность или как ещё её назвать? Все ушли. Гардеробная была занята мной, лежащим на полу, и только крошечки были видны, когда они проплывали в ультрафиолете.

Можно полежать рядом с ней, хотя её и нет. Тебя плохо спрашивает, она не смеётся над моей скрюченной осанкой, вытирает влажными салфетками мои слёзы. Это не надувательство, слушай. Я не оригинален, про меня не узнает мир. И кому нужно моё мнение? И кто даст книгам человека проход, если и так всё загорожено в его голове?

Твои складочки, белые волосы, перемешанные с чёрным, беззащитность. Можно вести себя как ребёнок. Нужно встать. Ты открываешь дверь. Возможно, ты сама — бледное Солнышко. Спортивный костюм, бледненькие скулы и ещё много мишуры. Это макияж. Не против, если я поползу? Мне очень сложно вставать. Ты одета, на мне пижама. Спасибо за стакан воды.

Красный воробей, где он? Красный воробей, он не съест меня. Макулатура, ты пропала, но мне абсолютно не легче.

Вы кто? Вы проходящие мимо и опустившие голову, как я. А нам можно обняться? Нет, нет, я останусь с ней. Она меня одна понимает. Что будем читать завтра? Ты смешно играешь своими волосами, используя их как закладку.
---
Нам всем хочется тепла, но мы его эгоистично растрачиваем только на себя. Так накрапывает дождь своими капающими, согревающими стонами. Мы все хотим понимания.
---
В отчаянии я предложил ей уйти из жизни вместе, словно две кометы, исчезающие в ночном небе. Мне казалось, что только крайность способна придать смысл всему пережитому. Теперь я понимаю, насколько жестокой и несправедливой была эта мысль — прежде всего по отношению к ней.
---
Дерзновенно выступим против этого предложения, девушки, не соглашайтесь на такое. А ещё лучше — не слушайте шумных бандитов, не слушайте душных интеллектуалов. А это я, я, я.
---
Родители, хоть и были дворянами, вели строгий и моральный образ жизни. Но когда они умерли, герою нашей истории было всего двадцать, и капитал полетел в казино, где он просиживал до ночи, пропадая за алкоголем и в публичных домах.
---

Золотые ворота, будто отлитые в неведомых кузницах, сияли неподвижным огнём. И, наконец, сами жители, казавшиеся лучшим проявлением человеческой природы, очищенной от пороков и слабостей.

Это были всего лишь граждане загадочного града Китежа, преданного забвению и исчезнувшего после нашествия монгольских орд, стиравших с лица земли не только строения, но и целые народы.
---
Не надо ходить к падшим женщинам, аристократ, — пропели херувимы. — У тебя нет выдуманной подрежики, так мы тебя забабахаем, не беспокойся, не отделаешься.
---

Сева достал сигарету, уже пересохшую и шуршащую, и закурил, создавая на морозном воздухе огромные эскадрильи дыма, будто насмехаясь над ней.

— Ты что, меня соблазняешь? Я же бросила, — как будто пропела Лера.

— Я и не хотел, — ответил он.

Но она всё равно взяла у него стиг из рук и сама закурила, как всегда, после двухнедельной отсрочки возвращаясь к тому, что давно обещала себе не делать.

Лера приобняла его за плечи, будто хотела вернуть в реальность из его холодных мыслей.

— Да ничего... — сказала она.

И снова круги дыма вылетели в морозный воздух, разлетаясь над девочками у входа и даже доползая до детской площадки, где, визжа, толпились дети.
---
Поставлен красный знак: курение вредит не только организму, но и манерам поведения. Если хамлом быть не хочешь, не бери эту штуку в рот. Пожалеешь, отвечаю.
---
Спрашиваешь у Гугла, есть ли у меня талант или нет. Он вразумляет, а там действительно выходит, что ты только сам о себе и заботишься. Ужасно.

Явление первое
(Полутёмная изба. В углу горит свеча. Слышно, как за стеной стонет ветер. На кровати лежит Мать, рядом стоит мальчик — Илья.)
Илья
Матушка, родимая моя...
 О, прошу — не умирай...
Мать
Нет, умру уж... прости.
 Нету сил больше по земле бродить.
Илья
Но... помечу... Так дай ответ —
 почему меркнут свечи?
Мать
Потому что на земле
 нету счастья, дети...
(Свеча дрожит. Свет гаснет. Слышен далёкий колокол.)

Явление второе
(Та же изба. Тело матери укрыто холстом. На столе пустая миска. Сквозь щели дует холодный ветер.)
Илья
(плачет)
На столе — нету еды...
 Молитва...
 Вдалеке вернётся храм
 с золотыми куполами...
(Хор за сценой, словно из сна.)
Хор
Бог спасёт —
 но заберёт.
 Помните, христиане...
(Из-за окна раздаётся чужой голос — мягкий, тянущий, почти ласковый.)
Голос
А я вот — не заберу.
 А только дам тебе забаву.
 Вот иди сюда, быстрей,
 пока отец не воротился...
Илья
Не поверю я тебе!
(Воздух тяжелеет. Илья падает на колени, словно под действием невидимой силы.)
Илья
...Нет!..
(Пауза.)
Теперь — верю.
(Он поднимается, подходит к окну. Свет из-за рамы становится голубым. Ветер. Илья прыгает через окно.)

Что выбираешь ты, когда видишь, насколько несправедлива жизнь? Один получает награды и поездки по миру, а ты заперт в квартире, и ничего тебе не остаётся: банкеты, пьяные хари, знакомые деньги — это правда, бумага.

Ненавижу я славянок,
Кореянок подавай.
Новый поцелуй
Проходит старый.

Красное солнце в пустыне
 Уходит за шесть облаков.
 В пути освещая равнины,
 Цветущие в мире рабов.

Что мне осталось, уставшей,
 Безбрежно плывущей в аду?
 Разве купить себе платье —
 Немного отдушины в том.

И разливалось золото по венам,
Как будто мир горел внутри него.
И вспыхнул огонь высокий, неизменный,
 Раздвинув серый холод кабинета своего.


— Ты забытый юнец,
 Не нужный девчонкам.
 Но чем отличен от нас ты —
 С душой своей непокорной?
 Полный бунта,
 Ты сможешь пройти по туннелям сомнений.
 Мы верим в тебя.
 Хоть не знаем.
 И нам наплевать.
 Но верим.

Я отвечаю:
— Во-первых, вы забыли,
 что я знаком с вами уже два года.
 Во-вторых…
(Они пытаются перебить.)
Асмодей, сидя в преисподней,
 Посылал мне сны,
 Как суккубов.
Я разбил всё по полочкам,
 Как в трактате студента.
 А сейчас —
 Бессонная ночь.
 Хочется рыдать.
 Нет — не при виде девушек,
 От которых я «тёк» недавно…
(Входит Сталин, курит трубку, как Гендальф во «Властелине колец».)
Сталин говорит, ухмыляясь, и хлопает меня по плечу:
— Ты ведь знаешь, товарищ…
 Такие, как ты, в наше время
 Ничего не стоили.

BlackPink отвечают:
— А разве ты не убийца культуры?

Я, под двумя пламенными взглядами,
 В два часа ночи
 Отвечаю:
— Честно сказать — я за них.
(Указывает рукой на девушек.)
Сталин:
— Подстилка матриархата…

(Я смотрю ему в лицо.)
Да.

Личная запись

Сегодня был очень странный день.

Проснувшись, я сразу начал рыдать, узнав, что мамы нет в квартире. Схватился за нож и наполнил горячую ванну. Лёжа в ней, я чувствовал всю боль в спине, защемление в верхней части позвоночника. Нож вяло лежал на мокрой руке.

Была истерика: потолки нависали, мысли о смерти стали секундным желанием.

Я сказал маме какие-то грустные слова и, оказывается, обидел её. Это было видно по её поведению сразу после возвращения.

До этого я корчил лицо от боли и только шептал: «Мамочка, мамочка...»

Потом случился скандал. Она была зла, а я, как ничтожество, ползал на коленях, прося обнять.

Вчера была истерика. Нанесла себе повреждение, кровь была настолько сильной, что пришлось зашивать.

Я долго смотрел, как пижама была в этом красном пятне. Всё пульсировало, и было страшно.

Оправдывались тем, что у меня хобби — делать с дедушкой ножи и мечи.

Мы с мамой перепугались, но помирились.

Чуть не убила себя — теперь непонятно, радоваться или нет. «Жив» — отрадное слово. Как же с этим соседствует то, что произошло вчера?

Этой записи уже год. Перейдёт в автофиш — оставлю её без изменений. Это не имеет смысла: что можно добавить ещё?

После операции мне было трудно дышать, и когда я шёл, так и не останавливался. Машина подрагивала — было или нет? После этого я не мог вставать с кровати три месяца и даже не читал, а смотрел, как в «ТикТоке» пританцовывают девушки.
Идти вместо учёбы было сложно, и меня отправили к тёте YUNAMONG, а её фотографии стали моими друзьями.

Кожа: фарфоровая, безупречно гладкая, со свежим естественным свечением, свойственным азиатской эстетике ухода.

Это было моё дно. Ей повезло: она попадается в рекомендациях, а я для адекватного человека вряд ли. Меня припирали, называли озабоченным и так далее. Но я просто был с ней в дни тренировок. Ничего не происходило, ничего абсолютно, кроме голода и безденежья. Абсолютно ничего.

Сложно было учиться. Я этого наделал, выбегая и ходя как безумный, заглядывая из стороны в сторону: где мой спаситель, когда всё изменится?
Жил один русский юноша, и однажды он встретил казахскую богиню Анэль. Между ними вспыхнула чистая, искренняя любовь, но обстоятельства не позволяли им быть вместе. В отчаянии юноша прыгнул в море и превратился в остров, посреди которого теперь обитают только птицы и чайки.

Мне предложили встретиться, из этого должен был выйти рассказ. Он и вылился сам собой, заставив о многом задуматься. Хоть ничего эпического и не получилось, мы даже не погуляли, но это неважно.

Есть и вещи, которые нас объединяют: она когда-то лежала на полу, задыхаясь от юношей, которые разбивали ей сердце, а я в своё время тихо хныкал из-за девушек. И в этом, пожалуй, мы равны — каждый страдал по-своему, но одинаково искренне, одинаково глупо и одинаково всерьёз, хотя ни она, ни я никогда бы не признались в этом прямо. Впрочем, сейчас начинается следующая пара, и разговор обрывается сам собой, как это обычно и происходит.

Уже с маленьким кусочком бумаги, с нарисованными сердечками, всё как положено, канун 14 февраля, и на нём аккуратно выведено: «Сенімен жа;ыныра; таныссам деп едім». И, честно сказать, я понимаю не то чтобы ни одного слова — я даже звучания не понимаю. Будто это не язык, а набор осторожных вздохов.

А спокойствие для меня — это не просто отдых.
Это вход в моё главное пространство.
 В мою настоящую жизнь.
 В осознанные сны.
Огромный луг, покрытый зелёной колышущейся травой, простирается вокруг меня; солнце стоит в самом зените, однако дубы, под которыми я укрылся, дают прохладу и тень, а от далёкой реки тянет влажным холодом, смешивающимся с запахом травы. Под ногами копошатся муравьи — крошечные строители, в чьём беспокойном движении есть что-то бешеное, почти демоническое. И, переводя взгляд на собственные руки, я вдруг замечаю, что пальцев шесть, а значит, я в мире грёз.

В них всё больше её — её настоящей, богини, от которой невозможно убежать ни в бодрствовании, ни даже в небытии. Как бы я ни старался, в одно мгновение, несмотря на ситуацию моей жизни и даже возможный обман, она стала для меня важнее семьи, образования, творчества, отдыха, облаков дыма, алкоголя, порнографии — и этот список мог бы продолжаться огромной вереницей, по длине и высоте равной Великой Китайской стене, с той лишь разницей, что моя история точно не будет столь долговечной.

И вот она спускается с далёких вершин, искрящихся блеском. Горы, покрытые красным, словно вулканическим, снегом, при приближении её колесницы, запряжённой лебедями, будто расступаются, и снег поднимается в воздух одной огромной тучей. Неожиданно это природное явление забирает в свою власть и солнце, и звёзды, которые в этот час дня всё же существуют где-то над нами.

Ей всё равно. Приближаясь с невероятной скоростью, она уже сияет; её волосы обретают неожиданное свечение, цвет которого невозможно описать смертному. Это нимб, нечто святое и неописуемое.

Тело её покрывает традиционная голубая одежда с золотым вышитым орнаментом.

Когда она подходит ко мне, всё вокруг обволакивается пургой, ревёт метель. Мы бежим навстречу друг другу, и я кричу: «Я люблю тебя!», а она отвечает тем же на казахском — и этот язык начинает нравиться мне слишком сильно.

Как всегда, всё обрывается, словно не начавшись. Я хочу повторить это снова и снова, создать ещё одну петлю, ещё один коридор, прокрутить всё это по многу миллионов раз, но могу сделать это только по ощущениям, прожить там лишь месяц.

Просыпаюсь — не понимаю себя даже, только открыв глаза. Я живу только внутри, не принимаю внешнюю жизнь. Я могу думать о книжках, фильмах, дорамах, пересматривать моменты с Лим Джу Гён из «Истинной красоты», как заезженную пластинку.

Хрупкий, ненужный мальчик с впалыми прыщиками подходит к обыкновенной девочке и получает только отвержение.

Странное копошение, очень странное. Просто думайте и об этом меньше.

Поехать в Китай — это правда очень хорошая идея. Я смогу сбежать от греха, сменить обстановку, отмолить предыдущие ошибки.
Ещё главное — на меня будут смотреть девушки, потому что я высокий блондин с привлекательной внешностью. Маленький быстренький роман или глубокое личное переживание на протяжении четырёх месяцев.

Не загадывайте на будущее, у всего свои планы, и они могут вам по шапке надавать.

Я против того, чтобы ты творил не ради любви к делу, а только ради денег. Чудо, рождённое таким образом, имеет успех только тогда, когда исходит из самого себя и отворяется настежь, как окно.

Сожаления, равнодушие, глупость седых и морщинистых, которые толкуют о мудрости, не имея малейшего понятия о вершине айсберга спойлеров и самых малых трепетаниях чувств, вожделениях сердца.

Я не писатель современных любовных романов и даже не Гувер Колин. Мне хочется совсем другого. Мне абсолютно не хочется давать кому-то надежду на что-то, даже призрачную. И это было бы самым глупым, что может дать искусство. Оно, наоборот, должно вкрапиться во всей глубине отчаяния.

Это мои прошлые слова. Самого себя меня больше нет. Облагоразумится ли блик карнизов, вредных случайностей — навряд ли. Главное — сам по себе я уже совершил самоубийство самого себя. Это было бы слишком глупо, а внутри самого себя уже нет места: эту дыру занял весь остальной отягощённый болью мир.

Спасёт ли меня рюмка коньяка? Навряд ли. И компания прихотибателей — навряд ли, даже если это не может сделать даже фатализм.

Я не заслуживаю себя, как и многие из вас, и тем более чернота, дымка, граница города, омут, который уничтожил меня, за что скучать я не устану. Где то, что было? Фоновая желтизна грохнулась в фиолетовое облако.

Теперь, как и всегда, сидя на лавочке и смотря в пол, мне кажется, что кто-то подойдёт, сказав пару слов «подержи», но это обояние сразу разгружается на отдельные кусочки. Никто даже не посмотрит на меня, а наоборот, будет смеяться и использовать ради себя самого себя. Что им надо, моя энергия? Или мне правда зря суждено было родиться? Разве мы не думаем о смерти каждый день?

Нам всем хочется прикончить себя, и в этом радость, мы не одиноки.

Выбора нет, только оторванная душа делает нас людьми.