Цветочная поляна - Полина

Телефон в сумочке звякнул тихо, почти виновато. Полина как раз переходила площадь — мимо лотков с сахарной ватой, мимо надувных шаров, тянущихся к небу, — и сначала не поняла, что это её телефон. Потом поняла. И, ещё не достав его, уже знала, кто звонит.

— Аполлинария Сергеевна?

— Полина, — поправила она.

— Полина, — согласился брокер. Голос у него был тот самый, вежливо-отработанный, каким говорят с клиентом, которому собираются сообщить приятное. — Позиция, которую вы открыли. «Роспико». Она взлетает. Прямо сейчас, на моих глазах. Уже за середину списка ушла.

— Не закрывайте, — сказала Полина.

— Простите?

— «Роспико» будет расти дальше. Не трогайте.

В трубке помолчали. Потом брокер сказал осторожно, как говорят с человеком, который сам не понимает, что говорит:

— Полина, я вам как специалист: то, что вы видите, — это пик. Дальше — обвал. Я обязан вас предупредить.

— Предупредили, — согласилась она. — А теперь продайте «Росникель».

— Что?

— Все акции «Росникеля», которые у меня есть. Продайте. И деньги — в «Роспико». Всё туда.

— Полина… — он даже задохнулся. — «Росникель» — это стабильность. Это подушка. Вы хотите продать подушку и влить всё в компанию, которую никто не рассматривает?

— Да.

— Но зачем?

Она помолчала. Как объяснить человеку, что она просто знает? Что это пришло к ней утром, тёплым толчком между глаз, и с тех пор не отпускает?

— Затем, что «Роспико» будет расти, — сказала она. — А «Росникель» — уже нет. Продавайте.

Он выдохнул. В этом выдохе было всё: «клиент всегда прав», «ну и дура», «ладно, не мои деньги».

— Хорошо. Но я вас предупредил.

— Предупредили. Спасибо.

Она убрала телефон в сумочку и ещё постояла немного, глядя на площадь. Три дня она просыпалась с этим чувством — будто что-то тёплое, тяжёлое и надёжное входит между глаз и остаётся там. Три дня она знала: «Роспико». Не думала, не читала аналитику, не советовалась — просто знала. Так знают, что завтра будет дождь, когда ещё светит солнце.

Дети у фонтана завизжали, обрызгали друг друга, и она улыбнулась.

Праздник только начинался.

---

К вечеру она стояла на другой стороне площади — уже не у фонтана, а у сцены, где акробаты в блестящих костюмах складывались в живые пирамиды, и чувствовала людей. Всех сразу. Это было как стоять в тёплой воде: общее веселье, общее ожидание чуда, смех, который не принадлежит никому в отдельности и принадлежит всем.

А потом под ложечкой потянуло.

Не больно. Просто холодно.

Полина медленно повернулась — не туда, где шумели, а в противоположную сторону, через площадь, туда, где толпа редела и начинались тёмные окна домов. Там кто-то стоял. Она его не видела — только чувствовала внимание, направленное сюда, на этих людей. Тяжёлое, липкое внимание, от которого во рту появлялся металлический привкус.

Мария говорила ей о таком. «Есть те, кто умеет то же, что ты, Полина. Только они делают это в другую сторону. И ты поймёшь, когда встретишься».

Полина закрыла глаза.

Добро. Спокойствие. Пусть им будет хорошо.

Она не молилась — она просто желала, всем сразу, всему городу, всем этим людям с шарами и сахарной ватой. Желала так сильно, что у неё задрожали руки.

И почувствовала, как с той стороны ударило в ответ.

Это была дуэль. Незримая, беззвучная, посреди праздника, которого никто не замечал. Люди смеялись, акробаты выстраивались в пирамиду, а между двумя точками на площади натянулась струна, и по ней шло напряжение — туда и обратно, туда и обратно. Полина чувствовала, как с той стороны надавливают, как чёрная туча наползает на её тёплое, как людей на той стороне будто подталкивают под локоть: поскользнись, оступись, шагни не туда.

Она держала.

Лоб покрылся испариной. Она шептала — уже вслух, не стесняясь, — «пусть им будет хорошо, пусть им будет спокойно», и чувствовала, как устаёт, как уходит сила, как та, другая, давит и давит.

А потом — разом оборвалось.

Полина открыла глаза. С той стороны площади уже никого не было — она знала это без всякого зрения. Он ушёл. Развернулся и зашагал прочь, и напряжение уходило вместе с ним, как вода из ванны.

Она ещё постояла. Семьи собирались домой, родители подхватывали на руки сонных детей, кто-то хныкал, кто-то смеялся. Праздник заканчивался, как заканчивается всё хорошее.

Полина поймала такси и всю дорогу смотрела в окно, чувствуя одновременно облегчение и такую усталость, будто она одна удержала на плечах весь этот город.

Дома она бухнулась на кровать, завернулась в плед и уснула раньше, чем успела подумать.

---

Утром она проснулась с чувством выполненного дела. И ещё с чем-то — тёплым, щекочущим, живым под рёбрами. Бабочки в животе. Так бывает, когда влюбляешься, только она ни в кого не влюбилась.

Была середина июня. Полина вышла из дома и пошла в парк — просто потому, что шла.

Липа цвела так, что воздух стоял сладкий и густой, и она шла по аллее, поминутно останавливаясь, прислушиваясь к чему-то в себе. И вдруг почувствовала: рядом. Родное. Такое же.

На скамейке у клумбы сидела девушка.

— Привет, — сказала Полина.

— Привет, — сказала Арина и улыбнулась так, будто ждала её.

Они сели рядом и проговорили, наверное, два часа. Просто потому что не могли наговориться. Арина жила в соседнем районе, тоже гуляла этим утром, тоже чувствовала. Таких, как она, Полина встречала редко — за всю жизнь одного-двух парней, да вот теперь Арину. Полина рассказала ей про вчерашнее — про площадь, про дуэль, про то, как оборвалось.

Арина слушала, закусив губу.

— На моей площади такого не было, — сказала она наконец. — Я бы почувствовала. Господи, Полина, как ты вообще выдержала?

— Не знаю. Выдержала.

— Мы его знаем, — тихо сказала Арина. — Ну, не знаем. Чувствовали. Пару раз. Он всегда там, где много людей. Никогда не подходили близко.

Они помолчали.

А потом Арина порозовела, потупилась и сказала:

— А у меня… В общем. Я встретила одного. Из наших.

— Из наших?

— С поляны. — Она подняла глаза, и в них было столько света, что Полина невольно улыбнулась. — Никита. Он тоже чувствует. Он такой… он меня понимает, Полина. Понимаешь? Не надо ничего объяснять.

И Полина почувствовала, как внутри что-то кольнуло. Белой завистью.

Она была рада за Арину. Правда рада. И всё-таки, когда они прощались и Полина пошла домой, она шла всё быстрее и быстрее, и мысли не отпускали.

Почему она до сих пор одна?

Ответ был простой: учёба. Всегда учёба, всегда «потом». Всегда это странное чувство внутри, которое она не понимала, пока не появилась Мария и не объяснила. А теперь учёба позади, и она взрослая, и нигде не работает, и — одна.

Она остановилась посреди тротуара. Ну и ладно. Ну и хватит.

Она хотела этого. Всей душой, твёрдо, до дрожи в пальцах. Хотела своего человека. И знала — так, как знала про «Роспико», — что этого достаточно. Сильное желание — это и есть запрос. Она где-то читала, кто-то ей говорил, Мария ли, Арина ли: важно захотеть по-настоящему.

Она загадала.

И, погружённая в это, не заметила, как налетела на кого-то со всего размаху.

— Ой! Простите, я…

Парень стоял на тротуаре, смотрел вверх и в сторону, и вид у него был совершенно ошарашенный. Он перевёл глаза на неё — и улыбнулся. Не обиженно. Понимающе как-то. Тепло.

— Всё нормально, — сказал он. — Задумались? Бывает.

— Я вас чуть не сбила.

— Чуть, — согласился он. — Не сбили же.

Она засмеялась. Он тоже.

— Сергей, — сказал он.

— Полина.

Они пошли рядом — сами собой, как будто так и надо. И говорили, говорили. Он был таксистом, сегодня выходной, гулял. Она не могла понять, почему ей так легко. Он не был с поляны — она бы почувствовала. Но было в нём что-то, чему она почему-то доверяла сразу, без проверки.

Они прошли два квартала и поравнялись с кафе, над входом которого большими буквами было написано: «МОРОЖЕНОЕ».

— Может, зайдём? — спросил Сергей.

Она не торопилась. Ей было хорошо.

— Зайдём.

У прилавка он сделал широкий жест: выбирайте. Она взяла фисташковое, он шоколадное. И у кассы он вдруг замялся, достал телефон, приложил к терминалу — и ничего не произошло. Приложил ещё раз. Щёки у него порозовели.

Полина почувствовала это раньше, чем поняла: на карте пусто.

Она не стала ничего говорить. Просто улыбнулась ему — заговорщически, как сообщнику, — и подошла к продавщице, у которой на стойке стоял лотерейный автомат. Взяла бланк. Проставила крестики. Две клетки — специально не те, чтобы выигрыш был не «поезжайте в офис», а здесь, на месте.

Продавщица прогнала билет через аппарат и посмотрела на неё с интересом.

— Надо же. Выиграли.

— Бывает, — сказала Полина.

Она взяла купюры, подняла их на уровень груди, показывая Сергею, и сказала:

— Я угощаю.

Он смотрел на неё так, будто она только что достала кролика из шляпы.

— Как вы… — он запнулся. — Вы что, знали?

— Знала, — сказала Полина. И, видя его лицо, добавила: — Шучу. Просто повезло.

Они сидели за столиком у окна, ели мороженое, смотрели на людей, идущих по тротуару, и разговаривали. Время шло как-то незаметно, мягко. Потом Сергей посмотрел на её взгляд, устремлённый на улицу, и сказал:

— Может, я вас провожу?

И они снова шли, и снова говорили, и Полине казалось, что она знает его давно — сто лет, всю жизнь.

Потом он вдруг заторопился. Засобирался, посмотрел на часы.

— Простите, мне надо…

— Конечно, — сказала она, и улыбка вышла чуть натянутой.

Он ушёл. Она постояла, глядя ему вслед, и попробовала почувствовать его — и почувствовала: действительно торопится. Куда-то. Правда.

Дома она бухнулась на кровать и не заметила, как уснула.

---

Дальше были дни, когда они не виделись. Сергей не форсировал. Кино. Однажды — опера, и она сидела, замерев, и не понимала, что происходит на сцене, потому что чувствовала только его плечо рядом. Ресторан. А потом она как-то сказала, что хочет позвать его к себе, — и он вдруг посмотрел на часы и сказал, что должен идти: обещал, его ждут.

Полина сидела потом и думала: это нерешительность? Или что-то ещё? Она пыталась почувствовать его — и не находила ничего плохого. Всё было ровно. Слишком ровно.

---

А на следующий день, выходя из торгового центра, она столкнулась с Марией.

Мария выглядела так, будто искала её давно и уже не надеялась найти.

— Полина. — Она взяла её за руку — крепко, как тогда, в библиотеке. — С тобой всё нормально?

— Да… А что случилось?

— Кто-нибудь в последнее время тобой интересовался? — Мария смотрела ей в глаза, не мигая. — Спрашивал о тебе? Странно так, не по-обычному?

— Что вы имеете в виду?

— Я не первый год ищу таких, как ты, Полина, — сказала Мария тихо, но твёрдо. — И не только тебя. Арину, Никиту, ещё двоих. Я нахожу вас, потому что сама через это прошла. И я знаю про него. Поэтому и прошу: будь осторожнее.

Она сжала её руку сильнее.

— Если что-то произойдёт — странное, непонятное, — сразу позвони мне. Слышишь? Сразу.

— Мария, что…

— Позвони, — повторила она. И, помолчав, добавила тише: — Пожалуйста.

Она ещё раз посмотрела на Полину, будто проверяя, всё ли с ней в порядке, кивнула и ушла. И Полина долго стояла на месте, чувствуя, как что-то тревожное, чему она не знала названия, тянется за Марией следом.

---

На следующее утро она вышла из подъезда и сразу почувствовала напряжение.

На скамейке у соседнего дома сидел мужчина в форме. Она узнала его раньше, чем поняла, откуда знает. Телевизор. Местный канал. Прокуратура, расследования, подпись под кадром.

Адольф Зельт.

Имя она тогда ещё запомнила — уж очень неприятное было лицо. А сейчас это лицо смотрело прямо на неё.

Он поднялся и подошёл.

— Аполлинария Сергеевна?

Она кивнула.

— Следователь уже говорил с вами?

— Нет, — сказала она. — А что, должны были?

— У следствия возникли вопросы, — сказал он мягко, почти вкрадчиво. — Можем мы где-нибудь переговорить?

Она не хотела приглашать его в дом. Кивнула на скамейку.

Он сел на краешек. Она — рядом, стараясь держать расстояние. Голос у него был тихий, приятный. Слишком приятный, как у человека, который умеет говорить тихо, чтобы его слушали.

— Видите ли, — сказал он, — не все источники ваших доходов раскрыты.

— Какие источники?

— Ваша квартира в этом доме. Вы её снимаете?

— Это наследство.

— Наследство, — повторил он. И, помолчав: — А все ли налоги уплачены?

Полина посмотрела на него.

— А разве вы не можете запросить эту информацию по своим каналам? Разве это ваша работа — спрашивать меня об этом?

— Безусловно, — сказал Адольф. — Запрошу. Просто хотелось взглянуть на вас.

Он задал ещё несколько вопросов — пустых, ничего не значащих, таких, какие задают, когда хотят просто посидеть рядом и посмотреть, как человек отвечает. Потом поднялся.

— Всего доброго, Аполлинария Сергеевна.

И ушёл.

Полина сидела на скамейке ещё минуту. Потом встала и пошла домой, и с каждым шагом внутри росло, поднималось, накатывало — знакомое, холодное. Металлический привкус во рту.

Она остановилась.

Это он.

Тот, по ту сторону площади. Тот, от кого шёл негатив. Тот, с кем она держала незримую дуэль, пока город праздновал.

Она почувствовала его только сейчас — на расстоянии. Рядом не почувствовала — так бывает: чем ближе, тем глуше. Мария говорила ей и об этом. А теперь, когда он ушёл и расстояние вернулось, — накрыло.

Руки у неё дрожали, когда она доставала телефон. Мария взяла трубку почти сразу.

— Это он, — сказала Полина. — Тот, с площади. Он приходил ко мне. Спрашивал. Смотрел.

Трубка молчала.

— Мария?

— Как он выглядел? — спросила Мария. Голос у неё был сухой, собранный. — Слушай меня внимательно. Ты можешь сейчас куда-нибудь уехать? Хоть на время?

— Я… не знаю. А что?

Мария помолчала ещё немного.

— Если не можешь, — сказала она наконец, — приезжай ко мне. Сейчас. Прямо сейчас, Полина.

--


Рецензии