Танец в доме скорби

   
Как кому бы не показалось странным, но историю про Израильского учителя Торы, я хочу начать именно с цитаты Нового Завета
«Вы слышали, что сказано: люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего. А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас, да будете сынами Отца вашего Небесного; ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных. Ибо если вы будете любить любящих вас, какая вам награда? Не то же ли делают и мытари?» (Матфея 5:43–46)

Эти слова произнесены почти две тысячи лет назад. И чем дальше уходит человечество от той пыльной дороги в Галилее, тем яснее становится: это не заповедь. Это диагноз.
Любовь «к своим» — это инстинкт. Мать любит ребёнка. Племя защищает своих. Народ поёт о своих героях. Но именно эта любовь — тёплая, естественная, понятная — стала той стеной, за которой начинается тьма. Потому что если я люблю только тех, кто похож на меня, кто говорит на моём языке, кто молится в моём храме, кто голосует за мою партию, — значит, все остальные для меня не люди. Они — фон. Они — угроза. Или материал для моих корыстных интересов.
Посмотрите на мир сегодня. Границы, проведённые по живому. Языки, которые не хотят слышать друг друга. Религии, которые превратились в знамёна. Классы, которые не видят дальше носа. Группы — от мелких банд до транснациональных корпораций — которые делят мир, как делят добычу. Общество расколото по национальному принципу, по классу, по убеждениям. Все они любят «своих». Все они готовы умереть за «своих». И все они готовы убить тех, кто «не свой».
И чем глубже кризис, тем громче звучит голос крови. Чем больше страх, тем выше стены. Любовь к своим стала не утешением, а оправданием. И чем дальше тем больше мы видим случаев, когда ненависть к чужосу приходит без любви к своим, когда свои готовы отдать в жертву своих, ради борьбы с чужими.
И здесь возникает вопрос, от которого невозможно увернуться: а справилось ли само христианство с задачей пронести эту истину?
И тогда ты начинаешь искать ответы не в богословских трактатах. Не в проповедях.
Иногда самые точные ответы о Боге можно найти не в книгах, а на стоянке у талмуд-торы — в машине, которая простояла на солнце шесть часов.

Глава 1. Происшествие.

Так говорит Господь: голос слышен в Раме, вопль и горькое рыдание; Рахиль плачет о детях своих
Иеремия 31:15

Модиин-Иллит стоит на холмах между Иерусалимом и Тель-Авивом. Но живёт отдельно. Сюда не заезжают случайно. Дорога поднимается серпантином, и за поворотом вдруг открывается город — светлый, плотный, с рядами одинаковых домов и с детскими площадками.
Летом здесь особенно тихо в полдень. Жара выдавливает людей внутрь, на улицах остаются только тени акаций и редкие машины. Воздух пахнет пылью, сосновой смолой и чем-то тёплым, сладковатым.
Нахман Штицер просыпается рано. Ему двадцать два года. Он женат, у него маленькие дети. Он работает меламедом — учит Торе в талмуд-торе «Бреслев» на улице Рашби, маленькой религиозной школе.
У него серая «Тойота-Королла» — старая, но ухоженная, с пластиковыми шторами на задних окнах, чтобы солнце не било в глаза детям. Иногда он подвозит по дороге малышей к школе.
Утро тридцатого августа 2012 года началось как любое другое. Жаркое. Ясное. Небо над холмами было белым от зноя, и уже к восьми утра асфальт под ногами становился мягким.
Штицер посадил в машину пятерых детей. Четверо были пристёгнуты, один — нет. Хаиму Боймелю было четыре года. Он был сыном его соседей — семья жила в том же квартале, и Нахман хорошо знал его отца.
Штицер высадил двоих по дороге. Потом подъехал к талмуд-торе, где учился Хаим. Он сидел за рулём, повернулся назад и открыл левую заднюю дверь. В зеркале мелькнуло движение — кто-то шевелился, значит, выходит. Краем глаза он уловил фигурку ребёнка, проходящего по тротуару мимо машины. Этого было достаточно. Он закрыл дверь, нажал на блокировку и пошёл на урок.
В машине остался мальчик. Он спал в детском кресле сзади, свернувшись клубком. Шторы на окнах не давали прохожим заглянуть внутрь. Солнце поднималось. Машина стояла на парковке, чёрная, закрытая, с выключенным кондиционером. К полудню температура внутри достигла шестидесяти градусов — пластик панели нагревался, кожа сидений обжигала, воздух стал густым, как сироп.
Штицер вернулся к машине около часа дня. Он открыл заднюю дверь и увидел Хаима. Мальчик лежал на боку. Он не дышал.
Штицер закричал. Рядом был другой учитель. Они не могли набрать номер скорой — руки тряслись, пальцы не попадали по кнопкам. Они побежали за помощью. «Маген Давид Адом» приехала через несколько минут, но медикам оставалось только констатировать смерть.
Четырёхлетний Хаим Боймель был мёртв.




Глава 2. Две руки

«Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут». (Мф. 5:7)

В религиозных кварталах Модиин-Иллит, когда приходит смерть, дом превращается в другое пространство. Зеркала завешивают тканью — не для того, чтобы не видеть скорбящих, а чтобы человек не заботился о своём облике. Часы останавливают на моменте ухода. На полу расставляют низкие скамьи, потому что в первые дни траура не принято сидеть высоко — земля ближе, и скорбь тоже ближе к земле. Варят яйца вкрутую — круглые, без начала и без конца, как цикл жизни. Кофе варят без сахара, хлеб не режут ножом — рвут руками. В воздухе стоит запах воска от свечей, которые горят семь дней, и запах варёных яиц, и тишина, в которой слова кажутся слишком тяжёлыми.
Это шива. Семь дней. Неделя, в которую община приходит не утешать словами, а просто быть рядом. Приносят еду, не спрашивая. Сидят молча. Уходят, когда становится ясно, что хозяевам нужно побыть одним. Это не сочувствие в европейском смысле — это присутствие. Тело рядом, когда слова уже ничего не могут.
В доме семьи Боймель шива началась в тот же вечер, когда врачи констатировали смерть Хаима. Родители сидели на низких скамьях. Мать не плакала — на парковке у талмуд-торы. Отец смотрел в стену. Дедушка, раввин Исраэль Лихтер, сидел в углу, положив руки на колени. Ему было за семьдесят. Он пережил многое — войну, переезды, болезни. Но такое горе пришло впервые. Внук. Четыре года. Мальчик, который бегал по его двору, который спрашивал про каждую птицу, который держал его за палец, когда переходили дорогу.
Люди приходили. Приносили еду. Сидели. Уходили. Раввин Лихтер принимал их спокойно, как принимает дом, который знает: сегодня он — дом скорби. Он не говорил много. Кивал. Благодарил. Раздавал яйца.

Нахман Штицер в эти дни сидел под домашним арестом в своей квартире в том же квартале. Телефон звонил — он не брал. Жена плакала в соседней комнате. Дети спрашивали, что случилось, Он лежал на кровати, смотрел в потолок и не мог найти слов, чтобы объяснить своим маленьким детям, почему папа не выходит из комнаты. Он думал об одном: о том мгновении, когда он потянул шторку и захлопнул дверь. Вернуть бы этот миг. Остановить руку. Обернуться ещё раз. Но ничего нельзя было изменить.
Раввин Исраэль Лихтер знал, что Нахман не придёт сам — не посмеет. И он передал через брата Нахмана, Нафтали: пусть придёт. Хотя бы ненадолго.
Нафтали пришёл. Сел рядом. Молчал. На третий день шивы сказал:
— Рав Лихтер просит, чтобы ты пришёл.
Нахман покачал головой.
— Не могу.
— Он настаивает. Говорит — хотя бы ненадолго.
Нахман умолял оставить его в покое. Но брат не уходил. И раввин не отступал. После повторных уговоров Нахман согласился.

Адвокат подал ходатайство в суд. Судья, выслушав объяснения, дала разрешение на встречу, временно сняв запрет на контакты.

В доме Боймелей было много людей. Нахман стоял в дверях, не решаясь войти. Он был в простой рубашке, без пиджака, без кипы. Плечи опущены. Он выглядел старше своих двадцати двух лет — на десять, на двадцать, на все годы, которые он проживёт с этой виной.
Люди в комнате замолчали. Узнали его. Шёпот пробежал по рядам.
Раввин Лихтер сидел в углу, как и в первый день.
Нахман сделал шаг внутрь. Ещё один. Остановился. Не знал, куда смотреть. Открыл рот — и не нашёл слов.
Раввин Лихтер встал. Медленно, как встают старики. Подошёл. Нахман ждал всего — укора, проклятия, молчания, которое хуже укора.
Раввин подошёл, положил руку ему на плечо. Потом лёгко хлопнул по щеке — не больно, почти по-отечески. И сказал:
— Пойдём.
Нахман не понял.
— Куда?
— Танцевать.
В комнате стало совсем тихо. Кто-то из родственников тихо всхлипнул. Раввин Лихтер взял Нахмана за руку — крепко, как берут того, кого нельзя отпустить — и потянул его в круг. Это был старый обычай, когда после первых дней скорби раввины или близкие начинали танцевать — не от радости, а чтобы показать: жизнь продолжается, и скорбь не должна стать могилой для живых. Но раввин танцевал не один. Он танцевал с тем, кто эту скорбь причинил.
Они кружили по комнате. Нахман не мог — ноги не слушались, тело было деревянным. Раввин вёл его, как ведут слепого. И тихо говорил, почти на ухо, чтобы другие не слышали:
— Всё от Небес. А ты в этом процессе — ничто. Мы отправили ребёнка учиться, и он пошёл учиться в школу Всевышнего.
Они танцевали ещё немного. Потом раввин остановился, обнял Нахмана, прижал к себе — как отец прижимает сына, вернувшегося из дальнего пути. Поцеловал в лоб. И сказал так, чтобы слышали все:
— Нахман, в следующий раз мы будем танцевать вместе на свадьбе.

Нахман не ответил. Он только кивнул. И стоял так, в кругу людей, которые пришли утешать семью убитого ребёнка, а утешали его — виновника.

После шивы Нахман не мог смотреть в глаза отцу Хаима. Он делал всё, чтобы не встречаться с ним. Работал допоздна, возвращался домой на такси, а не на автобусе, чтобы не ехать по маршруту, где мог его увидеть. Мусор выносил ночью. Из дома выходил, когда улица была пустой. Он жил как призрак в своём собственном городе.
Раввин Лихтер заметил это. И настоял на встрече.
Отец Хаима пришёл. Сел напротив. Долго молчал. Потом сказал:
— Моё горе со мной. Оно никуда не денется. Я буду носить его до конца. Но я не хочу, чтобы у тебя не было жизни. У тебя жена. У тебя дети. Я не хочу, чтобы тебя посадили. Я не хочу, чтобы ты сгнил в тюрьме за то, что ты сделал не нарочно.
Нахман сидел, опустив голову.
Отец Хаима продолжил: 
— Мы не будем требовать компенсации. Дед сказал: я знаю, как тяжело ходить по домам и просить милостыню. Я не хочу, чтобы из-за нас тебе было ещё тяжелее. Тебе и так тяжело.
— Скажи мне, Нахман. — добавил Лихтер — Когда ты режешь мясо на шаббат и нож соскальзывает, и ты режешь себе руку — ты будешь наказывать эту руку? Ты возьмёшь другой нож и ударишь её?
Нахман покачал головой. Не мог говорить.
— Вот и я так думаю. Он был одной моей рукой. Ты — другой. Одна рука случайно порезала другую. Разве я стану отрубать себе руку?


Глава 3. Труд

Так говорит Господь: удержи голос твой от рыдания и глаза твои от слёз, ибо есть награда за труд твой, говорит Господь, — Иер. 31:16–17

Лихтер не отпускал Нахмана — не позволял ему оставаться одному, постоянно повторяя: «Нахман, улыбнись».

Позже Нахман скажет: «Танец спас меня. У меня нет представления, как человек способен достичь таких высоких ступеней веры»

Уже через месяц после трагедии, в конце сентября 2012 года, в израильских новостях сообщалось, что рав Лихтер «выходит с инициативой по спасению детских жизней и привлекает к ней водителя Нахмана Штицера»

Так они основали фонд. Она называлась «;;;; ;;;;; ;;;;» — «Хаим ве-Ханох ба-Дерех». «Хаим и Ханох в пути». В память о мальчике, которого они не вернули.

Офис открылся в Цфате —на севере Израиля, где воздух пахнет кипарисами и старой штукатуркой. Двое — один потерял внука, другой — себя. И вместо того чтобы стать врагами, они стали тем, чего не бывает почти никогда: двумя руками одного тела, которые вместе несут то, что поодиночке нести невозможно.

У организации было два направления. Оба раввин Лихтер обозначил чётко, без обиняков.
Первое — предотвращение трагедий. Они добивались законодательных изменений: обязательного оставления окон приоткрытыми в припаркованных машинах, установки сигнализаций с датчиками движения, которые срабатывают, если ребёнок остаётся внутри. Они рассказывали родителям в синагогах и талмуд-торах. Учили водителей проверять салон. Статистика была страшной: за последние четыре года в Израиле 171 ребёнок был забыт в машинах, восемь из них погибли. Фонд работал над тем, чтобы эти цифры не росли.
Второе — реабилитация Нахмана. Раввин Лихтер неоднократно повторял: «Я хочу реабилитировать его. Дать ему силы жить дальше». Он понимал: если Нахман сломается, если его посадят в тюрьму, если он не сможет поднять голову — это будет ещё одна смерть. Не физическая, но духовная. И он не хотел допустить этого.

Раввин стал генеральным директором. Нахман — руководителем операционной деятельности. Он отвечал за гостеприимство — hachnasat orchim. Фактически их совместная работа вылилась в создание благотворительной столовой и дома гостеприимства в Цфате. Проект получил название «;;;; ;;; ;;;» — «Меон Натан Нета», в честь раввина Шимона Натана Неты из Лелова.

Суд состоялся в июле 2014 года — почти через два года после трагедии.
Небо было белое от пыли, и солнце висело в нём, как размытое пятно, без краёв. Ветер сухой и горячий, он не освежал, а выжигал, и влажность падала почти до нуля. У здания суда одинокая акация, и под ней курят адвокаты в мятых рубашках, отворачиваясь от ветра.

Напротив, через улицу, был маленький киоск: с вывеской на иврите — ;;;; ;;;;, «Мифаль ха-Паис» , — Государственная лотерея), — над прилавком жужжал вентилятор, а в холодильнике стояли бутылки с напитками. Парень в кипе отсчитывал сдачу.

 К тому времени фонд уже работал, уже спасал жизни, уже был живым свидетельством того, что произошло между двумя мужчинами. Их трагедия могла стать ещё одной войной. Но они стали братьями.

Раввин Лихтер пришёл в суд как свидетель защиты. Он встал на трибуну и сказал:
— У нас нет к нему претензий, — сказал раввин. — Он сделал это не нарочно.
Отец Хаима сказал: «Я хочу, чтобы у него было хорошее продолжение жизни, и чтобы его жизнь не остановилась из-за тюрьмы»

Судья выслушала всё. Посмотрела на Нахмана, который за полгода постарел на двадцать лет. На семью, которая пришла не обвинять, а защищать. На раввина, который сказал, что тюрьма не вернёт ребёнка, а сломает ещё одну жизнь.


Она отметила, что основание фонда и невероятное прощение со стороны семьи Боймель демонстрируют «способность вместить такое трудное событие». Это стало одним из ключевых аргументов.
Она присудила Нахмана Штицера к шести месяцам общественных работ. Без тюрьмы и ареста. И добавила, что этот случай — особенный. Что такое прощение — редкость, которая не становится правилом.

Адвокат Нахмана Офер Бар-Таль был поражен поведением семьи, он писал: «Я адвокат более 20 лет, и это определенно первый раз, когда я сталкиваюсь с делом о причинении смерти по неосторожности, где семья жертвы обнимает подозреваемого, моего клиента. Я знаю много обратных случаев, когда была настоящая война с семьей жертвы».

Когда Нахман выходил из зала суда, раввин Лихтер ждал его на улице. Они стояли молча. Потом раввин сказал:

— Теперь пойдём работать дальше.

Через год после трагедии у Нахмана и его жены родился сын.
На обрезании, когда пришло время называть ребёнка, они не стали долго думать. Они дали ему имя, которое звучало в их доме каждый день, которое они произносили шёпотом, которое стало для них и благословением, и раной.
Они назвали его Хаим.
В честь четырёхлетнего Хаима Боймеля, который умер на жаре в закрытой машине.

Глава 4. Исполняющий волю

«Не всякий, говорящий Мне: "Господи! Господи!" войдёт в Царство Небесное, но исполняющий волю Отца Моего Небесного».
(Матфея 7:21)

Есть стихи, которые две тысячи лет звучат как стена.
 «Я есмь путь и истина и жизнь; никто не приходит к Отцу, как только через Меня» (Ин. 14:6).
Как приговор: «Нет спасения вне Церкви» — и миллионы людей услышали в этом: «Только через наше имя. Только через нашу формулу».
Но что, если эти слова читали неверно? Что, если за ними — не монополия имени, а указание на путь? Не юридический пропуск, а способ бытия: открытого Отцу, послушного, готового отдать себя.
Бог не монополист. Ему важно, что человек приходит к Нему, а не через кого.
Если Он слышит молитву иудея, читающего Тегилим, — значит, спасение не зависит от произнесения чужого для него имени. Если Он отвечает мусульманину, взывающему к Милостивому, — значит, не отвергает его за незнание «правильной» формулы. Если Его святость явлена в жизни цадика, живущего по Торе, — значит, Дух действует вне рамок одного крещения.
 
Это не релятивизм. Это логика самого Бога, который в Исходе назвал Себя: «Я есть Тот, Кто Я есть».
В иврите глагол хайа (быть) в форме эхье (;;;;) — это не статичное «я существую» (как в греческом ego eimi или латинском ego sum). Это динамичное, активное бытие.

Это имя-глагол, имя-действие.
Бог не определяет Себя через одно имя. Он определяет Себя через бытие.
Я не знаю, что об этом думать. Я знаю только, что когда читаю слова раввина Лихтера — «всё в руках Небес, а ты в этом процессе ничего не значишь», — я слышу больше смирения перед тайной, чем в формулах христианства. Я слышу тот самый вопрос, который Иов задавал из бури, а Бог не ответил. Тот самый, который Иона задавал из-под куста, — и не получил объяснения.
И вот здесь я возвращаюсь к тому, с чего начал. Христианство две тысячи лет говорило миру, что спасение — через Христа. Через имя. Через веру в событие. Через правильную формулу. Но вот перед нами еврейская семья в Израиле, в городе ультраортодоксов, где имя Иисуса не произносят. И эта семья делает то, что, по словам самого Иисуса, должен был делать всякий, кто идёт путём Отца. Она показывает беспрецедентный пример прощения.
Справилось ли христианство с этой ролью? Я не знаю. Но я знаю, что иногда те, кто не называет имя, идут тем путём, который это имя должно было означать. И это — не приговор христианству. Это вопрос к нему. И, может быть, к каждому из нас.

Иисус предвидел, что Его слова превратят в стену. И поэтому говорил:

Первое. О вечности закона: «Пока не прейдут небо и земля, ни одна иота или ни одна черта не прейдет из закона» (Мф. 5:18).

Второе. «Не всякий, говорящий Мне: "Господи! Господи!" войдёт в Царство Небесное, но исполняющий волю Отца Моего Небесного. Многие скажут Мне в тот день: Господи! Господи! не Твоим ли именем мы пророчествовали? И тогда объявлю им: Я никогда не знал вас; отойдите от Меня, делающие беззаконие» (Мф. 7:21–23). Произнесение имени — не пропуск. Исполнение воли — вот что важно.

Третье. В притче о самарянине. Человек избит, лежит в канаве. Мимо проходит священник — свой, правильный, храмовый. Проходит левит — свой, знающий, ритуально чистый. Оба прошли мимо. А остановился самарянин. Чужой. Приносящий жертвы вне Храма. 

Иисус спрашивает: кто из троих оказался ближним?

Ближним оказался не тот, кто относился к правильной группе. Не тот, кто был в правильном храме. А тот, кто проявил милосердие.

Это не притча про фарисеев. Это вечный завет всем, кто строит стены. Праведность — не принадлежность к народу или имени. Это состояние души.

Возможно, христианство не справилось со своей миссией.
Возможно, одна конфессия не может вместить Бога. Даже если она о Том, Кто освещает истину и жизнь.
А может, люди просто ошиблись с трактовкой слов Иисуса. Потому что вера — это про преданность, а не про заслушивание спасения. 
В Израиле есть одно правило, которое не записано ни в одном законе, но которое знают все: свет здесь не бывает без тени. Солнце встаёт над Галилеей — и сразу ложится тень от оливковых деревьев. Свет падает на иерусалимский камень — и камень бросает тень на мостовую. Даже в самый ясный день под ногами всегда есть тень.
Может быть, в этом и есть ответ, который две тысячи лет ищут в книгах и не находят. Не в том, чтобы выбрать между светом и тенью. Не в том, чтобы сказать: "мой свет — правильный, а твой — нет". А в том, чтобы понять: свет и тень — это две руки одного Бога. И если ты отрубишь одну, вторая тоже перестанет быть рукой.
Нахман Штицер понял это в машине, которая простояла на солнце шесть часов. Раввин Лихтер в доме, где зеркала завешены тканью.
И, может быть, именно это — не формула, не догма, не пропускная система — и есть то, что две тысячи лет назад на пыльной дороге в Галилее пытался сказать один человек, который сидел на камне.