Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность.

Он станет громом небесным-1. Э. Питерс

Элизабет Питерс


                ОН СТАНЕТ ГРОМОМ НЕБЕСНЫМ

АМЕЛИЯ ПИБОДИ - 12


ХРОНОЛОГИЧЕСКИЙ СПИСОК РОМАНОВ ИЗ СЕРИИ «АМЕЛИЯ ПИБОДИ»

1. 1884-85, Амарна, Крокодил на песке
2. 1892-93, Долина Царей, Проклятье фараона
3. 1894-95, Мазгунах, Неугомонная мумия
4. 1895-96, Дахшур, Лев в долине
5. Лето 1896 года, Лондон и Кент, Не тяни леопарда за хвост (Деяния возмутителя спокойствия)
6. 1897-98, Затерянный оазис (Судан), Последний верблюд умер в полдень
7. 1898-99, Амарна, Змея, крокодил и собака
8. 1899-1900, Дра-Абу-эль-Нага, Пруд гиппопотамов
9. 1903-04, Долина Царей, Увидеть огромную кошку
10. 1906-07, Долина Царей, Обезьяна – хранительница равновесия
11. 1907-08, Затерянный оазис (Судан), Страж горизонта (опубликована вне хронологии)
12. 1910, Палестина, Река в небесах (опубликована вне хронологии)
13. 1911-12, Завиет-эль-Ариан, Сокол у портала
14. 1914-15, Гиза, Он станет громом небесным
15. 1915-16, Гиза, Повелитель безмолвия
16. 1916-17, Газа и Дейр-эль-Медина, Золотая Властительница
17. 1919-20, Дейр-эль-Медина, Дети бури
18. 1922-23, Долина Царей, Змей на короне
19. 1922-23, Долина Царей (гробница Тутанхамона), Гробница золотой птицы
20. 1912, Каир и Амарна, Раскрашенная королева (совместно с Джоан Хесс) (вне хронологии)

;

АННОТАЦИЯ ИЗДАТЕЛЬСТВА (1)

Египет и его древние секреты не могут устоять перед мастером бестселлеров (по версии «Нью-Йорк Таймс») Элизабет Питерс и её неукротимой сыщицей-археологом Амелии Пибоди. Атмосфера этого поразительного и красочного мира, наполненная песком и ветром, древние чары и блистательные угрозы осуществлены более ярко, чем когда-либо, в этом захватывающем новом приключении, которое приводит бесстрашную Амелию и её столь же выдающуюся семью на опасный путь надвигающейся Мировой войны (2).
Стремление к знаниям никогда не должно сдерживаться человеческим безрассудством. Так что в конце 1914 года Амелия Пибоди и её муж Рэдклифф Эмерсон вернулись в Египет для проведения очередного сезона археологических раскопок – несмотря на возрастающую опасность нападения на Суэцкий канал и сам Египет. В Каире назревают неприятности, а демонстративно пацифистская позиция Амелии и своенравного сына Эмерсонов Рамзеса навлекает на юношу насмешки и даже нечто гораздо худшее со стороны британской колонии. Тем временем харизматичный националист эль-Вардани, по слухам, разжигает восстание в древнем городе. И поскольку не существует возможности устоять вне политического урагана, который внезапно начинает угрожать жизни семьи Эмерсонов, Амелия бросается прямо в него.
Когда эль-Вардани ускользает из полицейской ловушки благодаря прямому вмешательству Амелии и Эмерсона, ставки семьи в опасной игре значительно возрастают. Но именно странная тайная роль Рамзеса в этих событиях может навлечь на всех них подлинную беду. Впрочем, здесь кроется нечто большее, чем просто интриги и шпионаж, заговоры и контрзаговоры. Артефакт, обнаруженный при раскопках в Гизе – изысканная скульптура, найденная там, где не должна была находиться – подтверждает самое тревожное подозрение Амелии: хаос, охвативший Каир, замаскировал зловещее возрождение злобного заклятого врага Амелии – Сети, Гения Преступлений (3).
В романе «Он станет громом небесным» невероятная Элизабет Питерс поднимает экзотическую интригу на новый уровень. Если вы никогда раньше не сталкивались с Амелией и её уникальным кланом, приготовьтесь быть очарованными их остроумием, колоритной атмосферой места действия и сюжетом, который извивается — чувственно и таинственно — подобно гадюке, корчащейся под палящим солнцем пустыни. А давние преданные поклонники будут наслаждаться возвращением дорогих друзей – и одновременно ждать развязки любовного романа, которая может навсегда изменить судьбу Эмерсонов.

***
Моей дочери Бет с любовью

***
«Тогда Ре-Харахте сказал: Пусть Сет будет дан мне, чтобы он жил со мной и был моим сыном.
Он станет громом небесным,
и его будут страшиться».

Папирус Честера Битти, «Тяжба Гора и Сета» (4)
***


ПРЕДИСЛОВИЕ ИЗДАТЕЛЬНИЦЫ

Издательница с удовольствием представляет результат многих месяцев напряжённых усилий. Разбирать пёструю коллекцию, которой являются документы Эмерсонов, оказалось нелёгкой задачей. Как и прежде, Издательница в качестве основного повествования использовала дневник миссис Эмерсон того времени, вставляя письма и отрывки из рукописи H в соответствующие места и удаляя отрывки из последнего источника, которые не добавляли ни новых сведений к рассказу миссис Эмерсон, ни лучшего понимания изложенного. Это был сложный проект, и Издательница, утомлённая трудами и эмоционально опустошённая, надеется, что он будет воспринят с должной оценкой.
Информация о Ближневосточном театре во время Первой мировой войны до Галлиполи (5) скудна. Военных историков интересовали, в первую очередь – и это понятно – кровопролитные кампании на Западном фронте. Будучи слишком хорошо знакома с предрассудками и избирательной памятью миссис Эмерсон, Издательница после тщательного исследования с удивлением обнаружила, что повествование упомянутой миссис Эмерсон согласуется с известными фактами во всех важных деталях. По мнению Издательницы, неизвестные до сих пор факты добавляют новую поразительную главу в историю Великой войны. И нынче Издательница не видит причин их скрывать, поскольку они объясняют, среди прочего, почему Эмерсоны в те годы свернули свою археологическую деятельность. Как обнаружит Читатель, их занимали совершенно иные заботы.

;
БЛАГОДАРНОСТИ

Джорджу У. Джонсону, любезно предоставившему мне труднодоступную информацию об оружии, униформе и других военных деталях времён Первой мировой войны. Если я вставлю не ту пулю не в то ружьё, это будет моя вина.
И, как всегда — Кристен, моей незаменимой и многострадальной помощнице, которая, помимо бесчисленного множества других заслуг, выслушивает мои жалобы и подбадривает меня, помогая не сдаваться.
;

ПРОЛОГ

 
Ветер швырял снег в окна кареты, где тот и застревал ледяными занавесками. Дыхание мальчика в темноте экипажа образовывало бледные облачка. Ни грелки под стопы, ни пледа для ног, а изношенное, тесное пальто слабо защищало от холода. Мальчику было жалко лошадей, которые скользили по дороге и пробивались через сугробы. Он бы пожалел и кучера, сидевшего на открытых козлах, если бы этот тип не был таким насмешливым скотом. Одним из её созданий, как и другие слуги, такие же жестокосердные и эгоистичные, как и их хозяйка. Промозглая ночь оказалась не холоднее, чем он ожидал. Если бы отец не умер... За последние полгода многое изменилось.
Карета резко остановилась. Он открыл окно и выглянул. Сквозь завихрения снега он увидел освещённые окна сторожки у ворот. Старый Дженкинс не спешил открывать ворота. Однако он не осмелится задержаться слишком долго, иначе она услышит об этом. Наконец дверь сторожки открылась, и из неё, шаркая ногами, вышел мужчина. Не Дженкинс. Должно быть, она уволила его, как часто угрожала. Привратник и кучер обменивались оскорблениями, пока первый открывал ворота и толкал их, пытаясь противостоять весу снега. Кучер щёлкнул кнутом, и уставшие лошади вновь двинулись в путь.
Мальчик собирался закрыть окно, когда увидел их – силуэты, двигавшиеся во тьме и постепенно принимавшие человеческий облик. Одной из них была женщина, лицо её скрывал чепец, а длинные юбки волочились по земле. Она тяжело опиралась на своего спутника. Он был не намного выше неё, но двигался с мужской силой, поддерживая шатавшуюся спутницу. Когда карета приблизилась, он, не сбавляя скорости и не меняя направления, увёл женщину с дороги, и фонари кареты осветили его лицо. Его возраст было трудно определить; снег размыл бледные черты лица, исказившиеся в демонической гримасе. Его глаза встретились с пристальным взглядом сидевшего в карете; затем он поджал губы и сплюнул.
– Подождите! – Мальчик высунул голову в окно, смахивая снежинки с ресниц. – Чёрт возьми, Томас, остановись! Ты… вернись…
Экипаж покачнулся, свалив его на пол. В бешенстве он вскочил и ударил по закрытой дверце. Либо Томас его не слышал, либо, что более вероятно, проигнорировал выкрикиваемые приказы. Через несколько минут коляска остановилась перед домом. Он выпрыгнул и взбежал по ступеням, задыхаясь от гнева и спешки. Дверь была заперта. Ему пришлось несколько раз стукнуть тяжёлым дверным молотком, прежде чем она открылась. Лицо дворецкого было незнакомым. Значит, она избавилась и от старого бедного Уильяма. Он прожил с семьёй чуть ли не пятьдесят лет...
Вестибюль был полукруглым, в классическом стиле – мраморные колонны и мраморный пол, ниши в форме раковин в изогнутых стенах. При жизни отца в это время года алебастровые урны в нишах были заполнены остролистом и сосновыми ветками. Теперь они были пусты, чистая белизна стен и пола ничем не прикрыта. В дверях гостиной стояла и ждала его мать.
Вдовий траурный наряд был ей очень к лицу. Чёрный цвет чудесно сочетался со светлыми волосами и льдисто-голубыми глазами. Мягкая ткань, поглощавшая свет, ниспадала к её ногам изящными складками. Не двигаясь, сцепив руки на талии, она смотрела на него с нескрываемым отвращением.
– Немедленно сними мокрые вещи, – резко сказала она. – Ты весь в снегу. Как тебя угораздило…
На этот раз он осмелился прервать.
– Скажи Томасу, что он должен выполнять мои приказы! Он отказался остановиться и позволить мне поговорить с ними – с женщиной и мальчиком, который шёл рядом… – У него перехватило дыхание. Выражение её лица изменилось лишь самую малость, но он — как и любой молодой затравленный зверь — научился распознавать движения врага. – Но… ты уже знаешь, не так ли? Они были здесь. Ты их видела.
Она склонила голову.
– И ты прогнала их в такую ночь? Она выглядела очень хрупкой – возможно, больна...
– У неё всегда была склонность к чахотке.
Он уставился на неё.
– Ты знаешь её?
– Она была моей лучшей подругой, близкой, как сестра. Пока не стала любовницей твоего отца.
Слова были жестокими и рассчитанными – как удар. Краска сошла с лица мальчика.
– Я избавила тебя от этого позора, – продолжала она, глядя на него.
– Позор? – Он вновь обрёл голос. – Ты говоришь мне о позоре после того, как прогнала её в бурю? Она, вероятно, была в отчаянии, иначе не пришла бы к вам.
– Да. – Тонкая улыбка изогнула её губы. – Он присылал им деньги. Конечно, это прекратилось, когда он умер. Я не знаю, где он их брал.
– Я тоже. – Он попытался подражать её спокойствию, но не смог. Ему было всего четырнадцать, и их темпераменты разнились, как лёд и пламя. – Ты крепко держала в руках все финансовые поводья.
– Он растратил моё приданое всего лишь за год. Остальное, благодаря предусмотрительности отца, принадлежало лично мне (6).
Он подбежал к двери, распахнул её и выскочил. Дворецкий, наблюдавший за этим, закашлялся.
– Ваша светлость желает…?
– Пошлите за ним двух лакеев. Они должны отвести его в комнату, запереть там и принести мне ключ.
;

ГЛАВА 1

 
Я нашла это на полу в коридоре, который вёл к нашим спальням. И стояла там, держа его кончиками пальцев, когда Рамзес вышел из своей комнаты. Увидев, что у меня в руке, он приподнял тяжёлые тёмные брови, но ждал, пока я заговорю первой.
– Ещё одно белое перо (7), – сказала я. – Твоё, я полагаю?
– Да, спасибо. – Он вырвал его у меня из пальцев. – Должно быть, выпало из моего кармана, когда я вынул носовой платок. Я поставлю его рядом с остальными.
Если бы не его английский с безупречным произношением и некая неуловимая особенность облика (я всегда говорю, что никто не сутулится так элегантно, как англичанин), наблюдатель мог бы принять моего сына за одного из египтян, среди которых он провёл бо;льшую часть своей жизни. Такие же вьющиеся чёрные волосы и густые ресницы, такая же бронзовая кожа. А в остальном он сильно напоминал своего отца, который вышел из нашей комнаты как раз вовремя, чтобы услышать вышеупомянутый разговор. Как и Рамзес, он переоделся в рабочий костюм из мятой фланели и рубашки без воротника, и, стоя рядом, они больше походили на братьев, старшего и младшего, нежели на отца и сына. Высокая, широкоплечая фигура Эмерсона была такой же подтянутой, как у Рамзеса, а пряди седины на висках подчёркивали блеск иссиня-черных волос.
На данный момент сходство между ними размылось из-за различия в выражениях лиц. Сапфирово-синие глаза Эмерсона пылали; чёрные глаза сына были наполовину прикрыты опущенными веками. Брови Эмерсона были сдвинуты, Рамзеса – приподняты. Губы Рамзеса были плотно сжаты, а губы Эмерсона раскрылись, обнажив большие квадратные зубы.
– Проклятие! – крикнул он. – У кого хватило смелости обвинить тебя в трусости? Надеюсь, ты ударил его в челюсть!
– Вряд ли мне удалось бы это сделать, поскольку великодушной дарительницей была дама, – ответил Рамзес, осторожно заправляя белое перо в карман рубашки.
– Кто? – потребовала ответа я.
– Какая разница? Это не первое, что я получил, и явно не последнее.
С августа, начала войны, многие птицы лишились своего оперения благодаря стараниям патриотично настроенных дам, преподносивших эти символы трусости молодым людям без военной формы. Патриотизм – это не то качество, которое я презираю, но, по моему скромному мнению, подло пытаться пристыдить человека, вынуждая его идти навстречу опасностям, от которых он освобождён в силу пола, возраста или физической немощи. Двое моих племянников и сыновья многих наших друзей отправлялись во Францию. Я бы не стала их удерживать, но и не хотела бы брать на свою совесть то, что сама подтолкнула их к этому шагу.
Мне не пришлось делать этот мучительный выбор по отношению к сыну.
Мы отплыли в Египет в октябре, поскольку мой дорогой Эмерсон (величайший египтолог как этой, так и любой другой эры) не позволил бы никому, а тем более кайзеру (8), вмешаться в его ежегодные раскопки. Это не было попыткой скрыться от угрозы; в действительности мы скоро можем оказаться в большей опасности, чем те, кто остался в Англии. В том, что Османская империя в конечном итоге вступит в войну на стороне Германии и Австро-Венгрии, не сомневался никто из здравомыслящих людей. В течение многих лет кайзер ухаживал за султаном, ссужая ему огромные суммы денег и строя железные дороги и мосты через Сирию и Палестину. Считалось, что даже у финансируемых Германией археологических экспедиций в этом районе имеются скрытые мотивы. Археология – отличное прикрытие для шпионажа и подрывной деятельности, и моралисты любили указывать на то, что флаг имперской Германии развевался над Мегиддо, местом библейского Армагеддона(9).
Турция вступила в войну 5 ноября, а затем последовала формальная аннексия Египта Великобританией. «Скрытый протекторат» (10) стал реальным. Турки контролировали Палестину, а между Палестиной и Египтом пролегали Синай и Суэцкий канал, жизненный путь Британии на восток. Захват канала нанесёт Великобритании смертельный удар. Несомненно, последует вторжение в Египет, потому что Османская империя никогда не прощала и не забывала потери своей бывшей провинции. А к западу от Египта воинственные племена сенуситов (11), вооружённые и обученные Турцией, представляли растущую угрозу оккупированному британцами Египту.
К декабрю в Каире было введено военное положение, пресса подверглась цензуре, публичные собрания (египтян) были запрещены, хедив (12) свергнут в пользу своего более послушного дяди, зарождающееся националистическое движение было подавлено, а его лидеры – отправлены в ссылку или тюрьму. Эти достойные сожаления меры оправдывались – по крайней мере в глазах тех, кто их применял – увеличением вероятности нападения на канал. Я понимала, почему в Каире сложилась нервозная обстановка, но, на мой взгляд, это не являлось оправданием грубого поведения по отношению к моему сыну.
– Это несправедливо! – воскликнула я. – Я как-то не заметила, что молодые английские чиновники в Каире спешат записаться добровольцами. Почему общественное мнение сосредоточилось на тебе?
Рамзес пожал плечами. Его приёмная сестра однажды сравнила его лицо с изваянием фараона из-за правильности черт и привычной бесстрастности. В настоящий момент эти черты выглядели ещё более каменными, чем обычно.
– Я был слишком склонен публично выражать то, что чувствую по поводу этой бессмысленной и разорительной войны. Наверное, потому, что меня неправильно воспитали, – серьёзно добавил он. – Ты никогда не учила меня, что младшие обязаны подчиняться старшим.
– Я пыталась, – заверила я его.
Эмерсон пощупал ямочку (или расщелину, как он предпочитает её называть) на подбородке – как и всегда, когда глубоко задумывался или был обеспокоен.
– Я понимаю твоё нежелание стрелять в бедняков, единственное преступление которых состоит в том, что они были мобилизованы их же правителями; но… э-э… правда ли, что ты отказался присоединиться к сотрудникам нового Управления военной разведки? (13)
– А… – задумчиво протянул Рамзес. – Значит, эта незначительная новость теперь является общественным достоянием? Неудивительно, что в последнее время столько очаровательных дам решило пополнить мою коллекцию перьев. Да, сэр, я отказался. Вы хотите, чтобы я обосновал своё решение?
– Нет, – пробормотал Эмерсон.
– Матушка?
– Э… нет, в этом нет необходимости.
– Я искренне признателен вам, – кивнул Рамзес. – Осталось ещё несколько часов светового дня, и я хочу выйти на местность. Вы идёте, сэр?
– Иди, – ответил Эмерсон. – Я буду ждать твою мать.
– А ты? – Рамзес посмотрел на большое пёстрое животное из семейства кошачьих, следовавшее за ним из его комнаты.
Как и все наши кошки, Сешат была названа в честь египетского божества, в данном случае (что вполне уместно) покровительницы письма (14). Как и большинство из них, она сильно походила на свою прародительницу Бастет и на рыжевато-ушастых животных, изображённых на древнеегипетских картинах. За некоторыми исключениями, наши кошки были склонны сосредотачивать свои привязанности на одном человеке. Сешат благоволила Рамзесу и внимательно следила за его приходами и уходами. На этот раз она решительно села и посмотрела на него.
– Очень хорошо, – произнёс Рамзес. – Тогда увидимся позже.
Он мог обращаться или ко мне, или к кошке, или к обеим. Я отступила в сторону, и он продолжил свой путь.
Эмерсон последовал за мной в нашу комнату и захлопнул дверь ногой. После званого обеда (15) в «Шепарде» мы вернулись в дом, чтобы переодеться, но, пока муж и сын занимались делом, меня задержала утомительная и ненужная беседа с поваром, который переживал очередной периодически наступавший crises des nerves (16). (По крайней мере, так он назвал бы это, если бы был французским поваром, а не египтянином в тюрбане.)
Я повернулась, и Эмерсон начал расстёгивать мне платье. Я никогда не брала с собой в Египет служанку; они приносят больше хлопот, чем того стоят, вечно жалуются, хворают и требуют моей медицинской помощи. Мой обычный рабочий костюм так же удобен и прост в надевании, как и мужской, да и похож на него в высшей степени – ведь я давно отказалась от юбок в пользу брюк и грубых ботинок. Мне нужна помощь только в тех случаях, когда я надеваю традиционную женскую одежду, и Эмерсон всегда более чем счастлив помочь.
Никто из нас не произнёс ни слова, пока процедура не завершилась. По его движениям я поняла, что он не в том состоянии духа, которое подобало бы для развлечения, обычно следовавшего за этим занятием. Аккуратно повесив одежду на крючок, я сказала:
– Так, Эмерсон, покончим с этим. В чём загвоздка?
– И ты ещё спрашиваешь? Эта проклятая война всё разрушила. Помнишь былые времена? Абдулла руководит раскопками – на что способен только он, дети радостно и послушно трудятся под нашим руководством, Уолтер и Эвелина присоединяются к нам каждые несколько лет... Абдуллы нет, мой брат и его жена находятся в Англии, а два их сына – во Франции, а наши дети… М-да… хм-мм... Жизнь уже никогда не будет прежней.
Всё никогда не будет прежним. Время течёт; смерть забирает как достойных, так и недостойных, и (что менее болезненно) дети вырастают. (Я не говорила этого Эмерсону, так как он пребывал не в настроении для философских размышлений.) Два ребёнка, о которых говорил Эмерсон, хотя и не были кровно связаны с нами, но стали для нас такими же дорогими, как и наши собственные. Их прошлое было, мягко выражаясь, необычным. Давид, ныне квалифицированный художник и египтолог, был внуком нашего дорогого покойного реиса (17) Абдуллы. Несколькими годами ранее он женился на племяннице Эмерсона Лии, чем возмутил снобов, считавших египтян низшей породой (18). Сейчас Лия ожидала рождения их первенца, но мужа не было ни с ней в Англии, ни с нами; из-за участия в движении за независимость Египта его интернировали в Индию, где ему предстояло оставаться до окончания войны. Его отсутствие остро ощущали все мы, особенно Рамзес, поскольку Давид был его доверенным лицом и самым близким другом, но – напомнила я себе – по крайней мере, он находился в безопасности, и мы не теряли надежды добиться его освобождения.
История нашей приёмной дочери Нефрет была ещё удивительнее. Осиротевшая дочь бесстрашного, но безрассудного английского исследователя, она провела первые тринадцать лет своей жизни в отдалённом оазисе в западной пустыне. В этом уединённом месте сохранились верования и обычаи древнего Египта, и Нефрет была верховной жрицей Исиды (19). Неудивительно, что она с трудом приспосабливалась к обычаям современного мира после того, как мы привезли её с собой в Англию. Ей это удалось – по большей части – поскольку она была столь же умна, сколь и красива, и, полагаю, могу сказать, что так же предана нам, как мы – ей. Кроме того, она оказалась очень богатой молодой женщиной, унаследовавшей от своего деда по отцовской линии большое состояние. С самого начала она, Давид и Рамзес стали товарищами и соучастниками в самых разных проказах. Брак Давида только укрепил узы, поскольку Лия и Нефрет были близки, как сёстры.
Но внезапный, опрометчивый брак Нефрет разрушил их счастье. Трагедия, положившая конец этому браку, привела к полному краху, от которого девушка оправилась лишь недавно.
Однако она выздоровела, завершила прерванное медицинское обучение и снова была с нами. Нет худа без добра, говорила я себе, и пыталась убедить Эмерсона последовать моему примеру.
– Знаешь, Эмерсон, ты преувеличиваешь! – воскликнула я. – Я тоскую по Абдулле так же, как и ты, но война не имела к этому никакого отношения, и Селим великолепно действует в качестве реиса. Что касается детей, то они постоянно оказывались в беде или опасности, и просто удивительно, что мои волосы не побелели из-за беспокойства о них.
– Верно, – согласился Эмерсон. – Если ты напрашиваешься на комплименты, дорогая, то признаю: ты выдержала это испытание так, как мало какая женщина смогла бы. Ни морщинки, ни тени седины в этих угольно-чёрных волосах… – Он двинулся ко мне, и на мгновение мне показалось, что привязанность восторжествует над недомоганием; но затем выражение его лица изменилось, и он задумчиво произнёс: – Я хотел спросить тебя об этом. Насколько я понимаю, существует некая краска...
– Давай не будем отклоняться от темы, Эмерсон. – Взглянув на туалетный столик, я убедилась, что бутылочки в поле зрения нет, и продолжила: – Посмотри на это с другой стороны! Давид в безопасности, и присоединится к нам снова после... после. И, хвала Небесам, Нефрет вернулась к нам.
– Она уже не та, – простонал Эмерсон. – Что не так с девочкой?
– Она не девочка, а взрослая женщина, – ответила я. – И именно ты, как её законный опекун, настаивал, чтобы она имела право управлять своим состоянием и принимать собственные решения.
– К чёрту опекунство, – резко буркнул Эмерсон. – Я её отец, Амелия – возможно, не по закону, но во всех смыслах.
Я подошла к нему и обняла его.
– Она очень тебя любит, Эмерсон.
– Тогда почему она не может поговорить со мной… Знаешь, она никогда со мной не говорила.
– Ты решил быть несчастным, да?
– Конечно, нет, – прорычал Эмерсон. – Рамзес тоже сам не свой. Вы, женщины, этого не понимаете. Неприятно, когда мужчину обвиняют в трусости.
– Никто из тех, кто знает Рамзеса, не поверит в это, – возразила я. – Я надеюсь, ты не предлагаешь, чтобы он записался в армию с целью доказать неправоту своих критиков? Мужчины так поступают, но у него достаточно здравого смысла, и я считала, что ты...
– Не мели чушь! – крикнул Эмерсон. Мой дорогой Эмерсон особенно хорош собой, когда его охватывает вспыльчивость. Голубые глаза горели сапфировым огнём, худые загорелые щеки красиво покраснели, а учащённое дыхание вызвало отвлекающую игру мышц на широкой груди. Я восхищённо уставилась на него; и через мгновение жёсткая поза расслабилась, а застенчивая улыбка изогнула стройные губы.
– Ты пыталась расшевелить меня, дорогая? Что ж, у тебя получилось. Тебе не хуже меня известно, что даже самый слабоумный офицер не станет растрачивать таланты Рамзеса в окопах. Он похож на египтянина, он говорит по-арабски, как египтянин – чёрт возьми, он даже думает, как они! Он свободно говорит на полудюжине языков, в том числе на немецком и турецком, он великолепен в искусстве маскировки, он знает Ближний Восток, как мало кто…
– Да, – вздохнула я. – Он идеальный кандидат для военной разведки. Почему бы ему не принять предложение Ньюкомба (20)?
– Тебе следовало спросить его.
– Я не посмела. Прозвище, которое ты дал ему много лет назад, оказалось подходящим. Я искренне сомневаюсь, что семья Рамзеса Великого (21) осмелилась бы задавать ему вопросы.
– Да и я, конечно, не спрашивал, – признался Эмерсон. – Но и у меня самого возникли определённые сомнения по поводу нового Управления. Ньюкомб, Лоуренс и Леонард Вулли (22) выполнили исследование Синая несколько лет назад. Не секрет, что их цель была не только археологической, но и военной. Карты, которые они создают, безусловно, будут полезны, но на самом деле Управление хочет поднять арабское восстание против турок в Палестине. Сторонники одной из точек зрения полагают, что лучше всего защитить канал можно путём нанесения ударов по турецким линиям снабжения при содействии арабских партизан.
– Откуда ты это знаешь?
Эмерсон отвёл глаза.
– Хочешь, чтобы я зашнуровал тебе ботинки, Амелия?
– Нет, спасибо, я хочу, чтобы ты ответил на мой вопрос. Проклятье, Эмерсон, я видел, как ты оживлённо беседовал с генералом Максвеллом (23) за ланчем; если он попросил тебя стать шпионом...
– Нет, он не просил! – заорал Эмерсон.
Я поняла, что совершенно случайно задела его за живое. Несмотря на звучный голос, который (вместе с ассортиментом оскорблений) снискал моему мужу восхищённое прозвище «Отец Проклятий», Эмерсон выглядел как-то виновато и пришибленно. Я взяла его за руку.
– Что случилось, любимый?
Широкие плечи Эмерсона поникли.
– Он попросил меня занять пост советника по делам коренного населения.
Он придал слову «коренной» особенно сардонический оттенок. Зная, как он презирал высокомерие британских официальных лиц по отношению к своим египетским подданным, я не стала комментировать его слова, но продолжала настойчиво стремиться к более чёткому пониманию его недомогания.
– Это очень лестно, дорогой.
– К чёрту лесть! Он думает, что я годен только для того, чтобы сидеть в конторе и давать советы напыщенным молодым болванам, которые всё равно не будут их слушать. Он думает, что я слишком стар, чтобы принимать активное участие в этой войне.
– О, милый, это неправда! – Я обняла его за талию и поцеловала в подбородок. Мне пришлось встать на цыпочки, чтобы добраться до этой части его анатомии; Эмерсон более шести футов (24) ростом, а я значительно ниже. – Ты самый сильный, самый храбрый, самый умный…
– Не переусердствуй, Пибоди, – перебил Эмерсон.
То, что он назвал меня девичьей фамилией — что стало у нас знаком нежности и одобрения — убедило меня, что он в хорошем расположении духа. Немного лести никогда не помешает, особенно когда это чистая правда – как в данном случае.
Я положила голову ему на плечо.
– Можешь считать меня эгоистичной и трусливой, Эмерсон, но я бы предпочла, чтобы ты сидел в безопасности в какой-нибудь скучной конторе, не рискуя понапрасну – как тебе хотелось бы, и как, конечно, ты мог бы. Ты дал согласие?
– Ну, чёрт возьми, я должен был, разве не так? Это помешает моим раскопкам... но каждый должен делать то, что может, так ведь?
– Да, мой милый.
Эмерсон так крепко сжал меня, что мои рёбра затрещали.
– Я собираюсь работать. Ты идёшь?
– Нет, думаю, нет. Я подожду Нефрет и, возможно, немного поболтаю с ней.
Эмерсон ушёл, и, облачившись в удобную одежду, я поднялась на крышу, где расставила столы и стулья, растения в горшках и регулируемые ширмы, чтобы создать неофициальную гостиную под открытым небом.
С крыши (в ясный день) открывался вид на многие мили во всех направлениях: на востоке – река и обширные пригороды Каира, обрамлённые светлым известняком холмов Мокаттам (25); на западе, за возделанными землями – бескрайние просторы пустыни, а по вечерам – небо, пылающее постоянно меняющимися, но всегда яркими закатами. Моим любимым видом был южный. Вдалеке возвышались треугольные силуэты пирамид Гизы, где мы будем работать в этом году. Дом был удобно расположен на Западном берегу, всего в нескольких милях от наших раскопок и прямо через реку от Каира. Он не был таким просторным или хорошо спроектированным, как наше прежнее жилище недалеко от Гизы, но в тот дом никто из нас не хотел бы возвращаться. Слишком много печальных воспоминаний. Я, по обыкновению, пыталась их отогнать, но мрачные замечания Эмерсона подействовали на меня больше, чем я ему призналась. Война, безусловно, омрачила нашу жизнь, но некоторые беды начались гораздо раньше – той ужасающей весной два года назад (26).
Казалось, прошло больше времени; ещё вернее – будто тёмная, глубокая бездна отделяет нас от тех безмятежных дней, что предшествовали катастрофе. Конечно, не обошлось без криминальных помех, столь часто прерывавших нашу археологическую работу, но мы уже привыкли к подобному, а в остальном у нас имелись веские причины для радости. Давид и Лия только что поженились; Рамзес снова был с нами после нескольких месяцев отсутствия; Нефрет делила своё время между раскопками и клиникой, которую она открыла для падших женщин Каира. В том году от неё исходило сияние…
Затем случилось это – внезапно и неожиданно, как гром среди ясного неба. Однажды утром мы с Эмерсоном пришли домой и обнаружили, что нас ждёт старик, а с ним – женщина и маленький ребёнок. Женщина, сама до жалости юная, была проституткой, старик – одним из самых печально известных городских сводников. Лицо девочки было настолько похоже на моё собственное, что уже это само по себе вызвало настоящее потрясение. Но ещё больший удар мы получили, когда маленькое создание побежало к Рамзесу, протягивая руки и называя его отцом.
На Нефрет случившееся подействовало неизмеримо хуже. В клинике она воочию видела издевательства, которым подвергались женщины из «Квартала Красных штор» (27), и её попытки помочь несчастным женщинам, ставшим жертвами омерзительной торговли, приобрели масштабы крестового похода. Всегда вспыльчивая и порывистая, она поспешила сделать неизбежный вывод и в порыве отвращения к своему сводному брату сбежала из дома.
Я, конечно, знала, что этот неизбежный вывод был в корне неверным. Не то чтобы Рамзес никогда не сбивался с пути моральной чистоты. Он стал попадать в неприятности, как только научился ходить, и список его проступков увеличивался по мере взросления. Я не сомневалась, что его отношения с разными женщинами не всегда были такими, какие я могла бы одобрить. Доказательства против него были вескими. Но я знала своего сына более двадцати лет, потребовавших немалых усилий, и знала, что он был неспособен совершить это конкретное преступление – потому что это было преступление в моральном, если не в юридическом смысле.
Нам не потребовалось много времени, чтобы выяснить, кто настоящий отец ребёнка – мой племянник Перси. Я никогда не была высокого мнения о своих братьях и их отпрысках; совершённое открытие и низкая попытка Перси переложить вину на Рамзеса привели к полному разрыву. К сожалению, нам не удалось полностью избежать общения с Перси; он вступил в египетскую армию и находился в Каире. Впрочем, я находила некое удовлетворение в том, чтобы делать вид, будто не узнаЮ его, всякий раз, когда нам случалось встретиться. Его не заботила судьба маленькой дочери, а для нас было немыслимо отказаться от неё. С тех пор Сенния стала частью нашей семьи. Ей было пять лет, и она отвлекала и дарила радость – так говорил Рамзес. В этом году мы оставили её в Англии с младшими Эмерсонами, так как Лия, скорбя об отсутствии мужа и братьев, нуждалась в отвлечении даже больше, чем мы. Эмерсон сильно скучал по ней. Единственным положительным аспектом этой договорённости (я всё же пыталась искать во всём положительные стороны) стало то, что Гор, угрюмый и избалованный кот Нефрет, остался с Сеннией. Я не могу честно сказать, что кто-то из нас тосковал без Гора – разве, что, возможно, Нефрет.
Нефрет вышла замуж, прежде чем узнала правду о происхождении Сеннии. Для меня это стало большим сюрпризом; я знала о привязанности Джеффри к ней, но не подозревала, что она отвечает ему взаимностью. Замужество закончилось катастрофой во всех смыслах этого слова, поскольку в течение нескольких недель она потеряла не только мужа, но и то маленькое семя жизни, которое однажды стало бы их ребёнком.
Рамзес принял её извинения со своей обычной невозмутимостью, и, по крайней мере, внешне они находились в прекрасных отношениях; но я то и дело чувствовала некое напряжение между ними. Я задавалась вопросом, простит ли он её когда-нибудь до конца за то, что она в нём усомнилась. Мой сын всегда был для меня чем-то вроде загадки, и, хотя его привязанность к маленькой Сеннии и её – к нему отражали ту сторону его характера, о которой я раньше и не подозревала, он по-прежнему слишком сильно скрывал свои чувства.
Они с Нефрет не впервые оказались вместе после трагедии; у нас дружная семья, и мы стараемся собираться вместе по праздникам, памятным датам и особым случаям. Последним таким случаем стала помолвка племянника Эмерсона Джонни с Алисой Кёртин. Рамзес для этого вернулся из Германии, где изучал египетскую филологию у профессора Эрмана (28). Из всех своих кузенов он питал особую привязанность к Джонни, что было несколько удивительно, учитывая, насколько различались их темпераменты: Рамзес – трезвомыслящий и замкнутый, Джонни – вечный шутник. Обычно шутил он довольно скверно, но смех Джонни был настолько заразительным, что никто не мог не присоединиться к нему.
Способен ли он сейчас шутить, подумала я, шутить в грязной траншее во Франции? Он и его близнец Вилли воевали вместе; какое-то утешение, возможно, для самих мальчиков – но дополнительный источник страданий для родителей.
Услышав стук каблуков, я повернулась и увидела, что ко мне идёт Нефрет. Она была так же красива, как и всегда, хотя последние годы добавили зрелости лицу, которое когда-то было таким же сияющим и беззаботным, как у ребёнка. Она переоделась в свой рабочий костюм – брюки и сапоги; рубашка была расстёгнута у горла, а красно-золотые волосы – скручены в узел на затылке.
– Фатима сказала мне, что ты здесь, – объяснила Нефрет, усаживаясь в кресло. – Почему не в Гизе с профессором и Рамзесом?
– Сегодня мне этого не хотелось.
– Но тётя Амелия, дорогая! Ты всю жизнь ждала, мечтая добраться до этих пирамид. Что изменилось?
– Во всём виноват Эмерсон, – объяснила я. – Он без конца повторял о войне и о том, как она изменила нашу жизнь; к тому времени, когда я закончила подбадривать его, то почувствовала, что отдала ему весь свой запас оптимизма, ничего не оставив себе.
– Я понимаю, о чём ты. Но не грусти. Всё могло быть и хуже.
– Люди говорят так только тогда, когда «всё» уже хуже некуда, – проворчала я. – Ты выглядишь так, будто тебе самой не помешает доза оптимизма. Что у тебя на шее – пятно засохшей крови?
– Где? – Её рука потянулась к горлу.
– Прямо под ухом. Ты была в больнице?
Она со вздохом откинулась назад.
– Тебя не обмануть, правда? Я думала, что всё стёрла. Да; я заглянула туда после ланча, а в это время привели женщину с кровотечением. Она пыталась избавиться от ребёнка.
– Ты спасла её?
– Думаю, да. На тот момент.
У Нефрет было большое состояние и ещё большее сердце; небольшая клиника, которую она когда-то основала, превратилась в женскую больницу. Главная трудность заключалась в том, чтобы найти врачей-женщин для работы, поскольку, естественно, ни одна мусульманка, респектабельная или нет, не позволила бы мужчине осмотреть её.
– Где была доктор София? – спросила я.
– Там, как и всегда. Но я единственный хирург в больнице, тётя Амелия – единственная женщина-хирург в Египте, насколько мне известно. Я бы предпочла больше не говорить об этом, если ты не против. Твоя очередь. Ничего особенного не произошло, не так ли? Есть новости от тёти Эвелины?
– Нет. Но можно предположить, что все они тоже на редкость несчастны. – Она засмеялась и сжала мою руку, и я добавила: – Рамзесу сегодня подарили ещё одно белое перо.
– Скоро ему хватит на подушку, – безжалостно отозвалась приёмная сестра Рамзеса. – Естественно, тебя беспокоит не это. А что-то ещё, тётя Амелия. Расскажи мне.
Голубые, как незабудки, глаза в упор смотрели на меня. Я мысленно встряхнулась.
– Нет, моя дорогая, на самом деле больше ничего. Хватит и этого! Попросить Фатиму принести чай?
– Я собираюсь сначала вымыть шею, – скорчила гримасу Нефрет. – Мы спокойно можем дождаться профессора и Рамзеса. Как думаешь, они задержатся?
– Надеюсь, нет. Сегодня вечером мы ужинаем не дома. Мне следовало напомнить Эмерсону, но я забыла: то одно, то другое…
– Два общественных мероприятия за один день? – Нефрет ухмыльнулась. – Он будет рычать.
– Это было его предложение.
– Профессор предложил поужинать вне дома? Могу я спросить, с кем вы встречаетесь?
– Мистер Томас Расселл (29), помощник комиссара полиции.
– А… – Глаза Нефрет сузились. – Тогда это не простое вращение в обществе. Профессор идёт по чьему-то следу. Что на этот раз: кража древностей, подделка древностей, незаконная торговля древностями? Или… о, только не говори мне, что это опять Гений Преступлений (30)!
– Ты говоришь так, как будто надеешься на это.
– Я бы хотела познакомиться с Сети, – мечтательно вздохнула Нефрет. – Я знаю, тётя Амелия – он вор, мошенник и негодяй, но, согласись, ужасно романтичен. И его безнадёжная страсть к тебе...
– Исключительно глупа, – строго перебила я. – Я не ожидаю, что когда-нибудь снова увижу Сети.
– Ты говоришь это каждый раз – прямо перед тем, как он появляется из ниоткуда, как раз вовремя, чтобы спасти тебя от какой-то ужасной опасности (31).
Она дразнила меня, но я понимала: не стоит отвечать той жёлчностью, которую неизменно вызывало упоминание Сети. Он действительно несколько раз приходил мне на помощь; он действительно испытывал глубокую привязанность к моей скромной персоне; он никогда не навязывал своего внимания… Ну, почти никогда. Факт оставался фактом: в течение многих лет он был нашим самым грозным противником, контролируя сферу незаконной торговли древностями и с одинаковым мастерством обкрадывая музеи, коллекционеров и археологов. Хотя нам иногда и удавалось сорвать его планы, честность заставляет меня признать, что чаще всего этого не происходило. Мне доводилось встречаться с ним неоднократно — при обстоятельствах, которые вполне можно было бы назвать близкими — однако даже я не смогла бы описать, как он выглядел на самом деле. Глаза Сети имели неоднозначный оттенок – между серыми и карими – а навыки в искусстве маскировки позволяли ему изменить как их цвет, так и почти все другие физические характеристики.
– Ради всего святого, не упоминай о нём Эмерсону! – воскликнула я. – Сама знаешь, как муж относится к Сети. Нет никаких оснований предполагать, что он в Египте.
– Каир кишит шпионами, – отозвалась Нефрет. Она наклонилась вперёд, сцепив руки. И теперь была совершенно серьёзна. – Власти заявляют, что все граждане вражеских стран депортированы или интернированы, но самые опасные из них, профессиональные иностранные агенты, избежали ареста, потому что их не подозревают в том, что они иностранцы. Сети – мастер маскировки, много лет проживший в Египте. Разве такого человека не будет непреодолимо тянуть к шпионажу — ведь свои таланты он может продать тому, кто предложит больше?
– Нет, – ответила я. – Сети – англичанин. Он не...
– Ты не знаешь наверняка, англичанин ли он. И даже если да, то будет не первым и не последним, кто предаст свою страну.
– Послушай, Нефрет, я отказываюсь продолжать эту нелепую дискуссию!
– Извини. Я не хотела тебя злить.
– Я не злюсь! Почему я должна… – я замолчала. Фатима принесла поднос с чаем. Я жестом попросила её поставить его на стол.
– Нет смысла делать вид, что сейчас наш обычный сезон раскопок, тётя Амелия, – тихо промолвила Нефрет. – Как это может быть, если идёт война, а канал находится менее чем в ста милях от Каира? Иногда я смотрю на людей, которых знаю много лет, и задаюсь вопросом, не носят ли они маски, играя какую-то роль.
– Чепуха, милая, – твёрдо заявила я. – Ты позволяешь тревоге из-за войны взять верх над собой. Что касается Эмерсона – уверяю тебя, что он именно такой, каким кажется. Он не может скрыть от меня своих чувств.
– Хм-мм, – протянула Нефрет. – И всё-таки я думаю, что присоединюсь к вам сегодня вечером, если позволите.
Когда она позже высказала эту мысль, Эмерсон с такой готовностью согласился, что Нефрет заметно расстроилась — видимо, решив, что он не позволил бы ей прийти, если бы «что-то замышлял». Но всё равно решила приехать. Рамзес отказался, сообщив, что у него другие планы, но он может присоединиться к нам позже, если мы будем ужинать в «Шепарде».

 
ИЗ РУКОПИСИ Н:
Рамзес всегда приходил в клуб пораньше, чтобы ему не могли отказать в столике. Комитет был бы рад найти повод, чтобы вообще запретить ему появляться здесь, но он тщательно избегал совершения непростительных грехов – таких, как шулерство в карточной игре.
Из своего укрытия в укромном уголке он наблюдал, как заполняется обеденный зал. Половина мужчин была в мундирах, тусклый хаки британской армии терялся на фоне яркого красно-золотого цвета египетской, возглавляемой британцами. Все собравшиеся были офицерами; рядовых не допускали в Тёрф-клуб (32). Равно как и египтян, вне зависимости от ранга или положения в обществе.
Он почти закончил есть, и тут стол рядом с ним заняла компания из четырёх человек – два чиновника средних лет, сопровождавшие двух дам. Одной из дам была миссис Петтигрю, подарившая ему последнее белое перо. Она и её муж всегда напоминали ему Труляля и Траляля (33); как это порой бывает у супружеских пар, они стали до пугающей степени похожи друг на друга. Оба были невысокими, толстыми и краснолицыми. Рамзес поднялся с вежливым поклоном и совсем не удивился, когда миссис Петтигрю сделала вид, что вовсе его не замечает. Рассевшись вокруг стола, соседи тут же склонили головы друг к другу и завели разговор вполголоса, время от времени поглядывая в его сторону.
Рамзес не сомневался, что предметом разговора являлся он сам. Петтигрю был одним из самых напыщенных ослов в Министерстве общественных работ и одним из самых громогласных патриотов в Каире. Другим мужчиной был Эван Гамильтон, инженер, который приехал в Египет, чтобы дать рекомендации по защите канала. По общему мнению – тихий, безобидный человек; его единственной странностью был килт (тартан Гамильтонов (34), предположил Рамзес), который он часто надевал. В тот вечер он блистал в парадном шотландском костюме: бархатном пиджаке бутылочно-зелёного цвета с серебряными пуговицами, с кружевами у ворота и на манжетах. И, предположил Рамзес, скин-ду (35) в носке? Седина приглушила некогда яркий, огненный цвет его волос и усов, а щурился он так, словно ему следовало бы носить очки.
Возможно, он снял их, чтобы произвести впечатление на симпатичную женщину. Миссис Фортескью пробыла в Каире меньше месяца, но уже заслужила репутацию настоящей красотки (36), если так можно назвать вдову. Сплетни распространялись в англо-египетском обществе, как лесной пожар. Говорили, что её муж храбро погиб во главе своего полка во время одной из ужасных августовских кампаний, засыпавших поля Франции мертвецами. Встретив пытливый, бесцеремонно любопытный взгляд Рамзеса, она позволила своим губам, деликатно подкрашенным карминовой помадой, едва заметно изогнуться в улыбке.
Как будто стремясь подчеркнуть своё неодобрение в адрес Рамзеса, Петтигрю выказывали чрезвычайную любезность по отношению к другой группе посетителей. Все трое были в форме; двое служили в египетской армии, третий был младшим чиновником Министерства финансов и членом наспех организованного местного ополчения, известного под насмешливым прозвищем «Пехота фараона». Они ежедневно собирались, чтобы торжественно прохаживаться взад-вперёд по территории клуба; в руках у них были палки и метёлки для отгона мух, поскольку винтовок на всех не хватало. Ситуация выглядела многообещающей. Рамзес, откинувшись на спинку кресла, невозмутимо подслушивал.
Когда Петтигрю закончили разбирать по косточкам его историю и характер, их голоса стали нормальными – довольно пронзительными, если говорить о миссис Петтигрю. Она болтала обо всём на свете, включая личные грехи большинства членов иностранного сообщества. Разговор неизбежно перешёл на войну. Молодая женщина выразила обеспокоенность возможностью турецкого нападения, и миссис Петтигрю сердечно заверила собеседницу:
– Вздор, милочка! Ни единого шанса! Все знают, какие жалкие трусы арабы – кроме, конечно, тех случаев, когда ими командуют белые офицеры...
– Такие, как генерал фон Крессенштейн (37), – вставил Рамзес, возвысив голос достаточно сильно, чтобы заглушить её резкий тон. – Один из лучших военных стратегов Германии. Кажется, он советник сирийской армии?
Петтигрю фыркнул, Гамильтон пристально посмотрел на него, но никто не ответил. Отклик пришёл из-за соседнего стола. Симмонс, вспыльчивый и раздражительный чиновник Министерства финансов, сердито покраснел и огрызнулся:
– Они никогда не переправят армию через Синай. Там пустыня, знаете ли – нет воды.
Однако его ухмылка исчезла, когда Рамзес ответил, скромно, но чётко:
– За исключением старых римских колодцев и цистерн. В прошлом сезоне дожди были необычайно сильными. Колодцы переполнены. Вы думаете, турки этого не знают?
– Если бы не знали, то люди вроде вас непременно бы им сообщили. – Симмонс встал и выпятил подбородок – вернее, то, что называлось этим словом. – Почему в этот клуб допускают гнилых предателей…
– Я просто пытался помочь, – возразил Рамзес. – Дама спрашивала о турках.
Один из его приятелей схватил разгневанного члена «Пехоты фараона» за руку:
– Нельзя утомлять дам военными разговорами, Симмонс. Что скажешь насчёт того, чтобы посетить бар?
Симмонс уже успел выпить несколько бокалов бренди. Он злобно глядел на Рамзеса, пока друзья уводили его прочь; Рамзес подождал несколько минут, прежде чем последовать за ними. Он вежливо поклонился каждому из четверых за соседним столиком, и трое из них великолепно проигнорировали поклон. Ответ миссис Фортескью был сдержанным, но безошибочным: блеск тёмных глаз и слабая улыбка.
Зал был переполнен. Заказав виски, Рамзес удалился в угол возле пальмы в горшке, где и нашёл свою жертву. Симмонс был такой лёгкой добычей, что даже как-то неловко было этим воспользоваться. Он явно пребывал в крайнем возбуждении – жестикулировал и разглагольствовал перед небольшой группой, в которую входили его приятели и офицер, более чем известный Рамзесу.
Всякий раз, когда Рамзес видел своего кузена Перси, то вспоминал давно прочитанную историю о человеке, заключившем адскую сделку, которая позволила ему сохранить юношескую внешность, несмотря на порочную и преступную жизнь (38). Вместо этого грехи отражались на облике портрета, который герой прятал у себя в библиотеке — пока картина не превратилась в изображение чудовища. Перси был средним во всех отношениях – среднего роста и телосложения, каштановые волосы и усы, черты лица приятные, хотя и ничем не примечательные. Только предвзятый наблюдатель заметил бы, что глаза располагались слишком близко друг к другу, а губы были слишком маленькими, по-девичьи розовыми и поджатыми массивной челюстью. Рамзес первым признал бы, что не может быть беспристрастным. На земле не существовало человека, которого он ненавидел бы больше, чем Перси.
Рамзес подготовил несколько провокационных замечаний, но высказывать их не пришлось. Его стакан был ещё наполовину полон, когда Симмонс оторвался от приятелей и подошёл к Рамзесу, расправляя узкие плечи.
– На пару слов, – отрезал он.
Рамзес вынул часы.
– Я должен быть в «Шепарде» в половине одиннадцатого.
– Это не займёт много времени, – попытался усмехнуться Симмонс. – Выйдем на улицу.
– А, ясно. Хорошо, раз уж вы настаиваете.
Он не собирался заходить так далеко, но теперь отступать было нельзя.
В отличие от спортивного клуба «Гезира» (39), с полем для поло, гольфом и садами в английском стиле, Тёрф-клуб был непривлекательно расположен на одной из самых оживлённых улиц Каира, с коптской (40) школой с одной стороны и еврейской синагогой с другой. В поисках уединения Рамзес направился к задней части здания клуба. Ночной воздух был прохладным и сладким, луна приближалась к полной, но оставались и тёмные участки, затенённые кустарником. Рамзес направился к одному из таких мест. Он не оглядывался; когда же обернулся, то увидел рядом с Симмонсом двух его друзей.
– Весьма неспортивно, – критически фыркнул он. – Или вы оба пришли подбодрить Симмонса?
– Дать взбучку трусливому хаму – не бесчестно, – ответил Симмонс. – Все знают, что вы не сражаетесь, как джентльмен.
– Это можно назвать оксюмороном (41), – отпарировал Рамзес. – О, прошу прощения. Употреблять длинные слова – дурной тон. Посмотрите значение в словаре, когда вернётесь домой.
Бедняга не умел драться – ни как джентльмен, ни как-либо иначе. Он бросился на Рамзеса, размахивая руками и упрямо выпятив подбородок. Рамзес сбил Симмонса с ног и повернулся, чтобы встретить напор остальных. Он ударил одного из них локтем в рёбра, а второго – по колену, прямо над элегантным начищенным сапогом. А потом проклял себя за глупость: Симмонс, неуклюже барахтаясь на земле, отбросил последние остатки приличий, свойственных людям его круга, и нанёс удачный удар, от которого Рамзес согнулся пополам. Не успел он перевести дух, как приятели Симмонса снова набросились на него. Один хромал, другой вопил, но Рамзес старался нанести им как можно меньший вред. И пожалел об этом добром порыве, когда ему заломили руки за спину и развернули лицом к Симмонсу.
– Вы могли бы хотя бы позволить мне снять куртку, – сказал он, прерывисто дыша. – Если она порвётся, матушка никогда мне этого не простит.
Симмонс представлял собой тёмный задыхавшийся силуэт в тени деревьев. Рамзес изменил позу и стал ждать, пока Симмонс сделает шаг ближе, но тот не собирался дважды совершать одну и ту же ошибку. Симмонс поднял руку. Рамзес втянул голову в плечи и зажмурился. Увернуться от удара полностью он не успел: тот полоснул его по щеке и челюсти, словно огненная черта.
– Хватит!
Руки, вцепившиеся в него, разжались. Вслепую потянувшись в поисках какой-либо другой опоры, он ухватился за ветку дерева и удержал равновесие, прежде чем открыть глаза.
Перси стоял между Рамзесом и Симмонсом, держа Симмонса за руку. Весьма неожиданно, подумал Рамзес. Для Перси было бы более характерно вмешаться на стороне нападавших. Соотношение сил было именно таким, какое ему по душе – три или четыре на одного.
Затем он увидел другого мужчину, чей чёрно-белый вечерний костюм сливался с игрой света и тени, и узнал лорда Эдварда Сесила, финансового советника и начальника Симмонса (42). Аристократическое лицо Сесила застыло от отвращения. Он пренебрежительно взглянул на своего подчинённого, а затем заговорил с Перси:
– Спасибо, что предупредили меня, капитан. Не сомневаюсь, что ваш кузен тоже это оценит.
– Мой кузен имеет право на своё мнение, лорд Эдвард. – Перси выпрямился. – Я не согласен с ним, но уважаю это право – как и его самого.
– В самом деле? – протянул Сесил. – Ваши чувства делают вам честь, капитан. Симмонс, завтра прямо с утра явитесь ко мне в кабинет. А вы, джентльмены, – его прищуренные глаза разглядывали «цветы» египетской армии, теперь уже заметно увядающие, – перед тем, как покинуть клуб, сообщите мне свои имена и имя вашего командира. Следуйте за мной.
– Тебе нужна медицинская помощь, Рамзес? – заботливо спросил Перси.
– Нет.
Шагая за Сесилом и остальными на благоразумном расстоянии, Рамзес понял, что проиграл очередной раунд своему кузену. В душе он не сомневался, что к этому «неджентльменскому» поступку Симмонса и остальных подтолкнул именно Перси. Он мастерски умел внушать людям нужные мысли; бедные глупцы, вероятно, даже сейчас не осознавали, что ими манипулировали, заставив расправиться с тем, кого Перси ненавидел, но боялся разобраться с ним лично.
Рамзес обошёл клуб и остановился у главного входа, гадая, заходить ли внутрь. Взгляд на часы подсказал ему, что уже половина одиннадцатого, и он решил, что уже достаточно выставил себя напоказ.
Он позволил швейцару вызвать ему экипаж. Узнав его, кучер отложил кнут в сторону и разразился восторженными приветствиями. Никто из Эмерсонов не разрешал хлестать лошадей, но размер чаевых компенсировал это неудобство.
– Что случилось с тобой, Брат Проклятий? – спросил он, используя арабское прозвище Рамзеса (43).
Рамзес отговорился объяснением – крайне неуместным и явно лживым – и сел в коляску. Он продолжал думать о Перси.
Они презирали друг друга с детства, но Рамзес даже не осознавал, насколько опасен Перси, пока не попытался помочь своему кузену (44).
Что лишь доказало истинность циничного заявления отца: ни одно доброе дело не остаётся безнаказанным (45). Бесцельно шляясь по Палестине, Перси был взят в плен и удерживался одним из разбойников, кишевших в этом районе, в ожидании выкупа. Когда Рамзес проник в лагерь, чтобы вытащить пленника, то обнаружил, что его двоюродный брат удобно устроился в лучшей гостевой комнате Заала, окружённый избытком бренди и прочих удобств, и благодушно ожидал поступления выкупа.
Он не узнал Рамзеса, замаскированного бедуином, и, увидев, как Перси хнычет, унижается и сопротивляется побегу с истерией девственницы, сражающейся за свою добродетель, Рамзес понял, что гораздо разумнее не осведомлять его о личности спасителя. Однако Перси узнал. Рамзес не стал недооценивать его обиду, но не предвидел, сколь злонамеренно плодовитым окажется воображение Перси. Последовал блестящий ход: обвинение Рамзеса в том, что он стал отцом ребёнка, зачатого по неосторожности и бессердечно брошенного.
И всё-таки сегодня вечером Перси защищал его, физически и словесно. Высокопарные речи в присутствии лорда Эдварда Сесила были призваны улучшить мнение этого влиятельного чиновника о капитане Персивале Пибоди, но, если судить по тому, что Рамзес знал о Перси, за этим наверняка крылось нечто большее — нечто коварное и неприятное. Что же, дьявол его побери, он задумал на этот раз?

 
Я с большим любопытством ожидала нашей встречи с мистером Расселлом. Я знала его несколько лет и высоко ценила, несмотря на все закулисные попытки превратить Рамзеса в полицейского. Не то чтобы я была против полицейских, но не считала это подходящей карьерой для сына. Эмерсон тоже не имел ничего против полицейских, но не выносил светские встречи, и я – как и Нефрет – подозревала, что у него имеются скрытые мотивы для предложения совместного ужина с Расселлом.
Когда мы приехали, Расселл ждал нас в мавританском зале. Его песочные брови приподнялись при виде Нефрет, и когда Эмерсон беззаботно бросил: «Надеюсь, вы не против, что мы привели с собой мисс Форт», – я поняла, что приглашение исходило от Расселла, а не от Эмерсона.
Нефрет осознала это в ту же секунду и заговорщически улыбнулась мне, протягивая Расселлу руку в перчатке. Эмерсон никогда не обращал ни малейшего внимания на общественные условности, и Расселлу ничего не оставалось, кроме как казаться довольным.
– Ну да, профессор, то есть я, конечно, рад видеть... м-м... мисс... м-м... Форт.
Его замешательство было понятно. Нефрет вернула себе девичью фамилию после смерти мужа, и каирское общество с трудом примирилось с этим. Впрочем, оно вообще с трудом примирялось со многим из того, что делала Нефрет.
Мы сразу же направились в салон к столику, который забронировал мистер Расселл. Мне показалось, что он чувствует себя несколько неловко, так что мои подозрения относительно того, почему он пригласил нас на ужин, подтвердились. Он явно что-то хотел от нас. Может быть, получить помощь в задержании некоторых из наиболее опасных иностранных агентов в Каире? Оглядев комнату, я задалась вопросом, не начала ли я тоже поддаваться военному психозу. Офицеры и чиновники, матроны и девушки – все, кого я знала много лет – внезапно стали выглядеть лукавыми и двуличными. Получает ли кто-нибудь из них плату от врага?
Во всяком случае, твёрдо сказала я себе, никто из них – не Сети.
Эмерсон никогда не ходит вокруг да около. Он позволил нам сделать заказ, но сразу же после этого заметил:
– Ну, Расселл, что у вас на уме, а? Если вы хотите, чтобы я убедил Рамзеса вступить в Управление уголовных расследований (46), то зря теряете время. Его мать и слышать об этом не хочет.
– Он тоже, – криво улыбнулся Расселл. – Нет смысла вводить вас в заблуждение, профессор, так что, если дамы простят нас за разговоры о делах…
– Я бы предпочла, чтобы вы говорили о делах, а не о чепухе, мистер Расселл, – довольно резко перебила я.
– Вы правы, мэм. Мне следовало знать.
Он попробовал вино, которое официант налил ему в бокал, и одобрительно кивнул. Пока наши бокалы наполнялись, его глаза неотрывно следили за Нефрет, а на лбу появилась морщинка. Девушка выглядела образцом настоящей молодой леди – красивой, невинной и безобидной. Низкий вырез платья обнажал белое горло; драгоценные камни сверкали на груди и в красно-золотых волосах, венчавших маленькую головку. Никто бы не подумал, что эти тонкие руки больше привыкли держать скальпель, нежели веер, а обладательница этих рук могла отбиваться от нападающего гораздо эффективнее, чем большинство мужчин.
Она знала, о чём думает Расселл, и прямо встретила его полный сомнений взгляд:
– Некоторые люди в Каире скажут вам, что я не леди, мистер Расселл. Можете не выбирать слова, беседуя со мной. Это Рамзес, не так ли? Что он теперь натворил?
– Насколько мне известно — ничего, разве что добился того, что стал в высшей степени неприятен окружающим, – ответил Расселл. – Ну и чёрт с… извините, мисс Форт.
Она рассмеялась над ним, и на его строгом лице появилась застенчивая ухмылка.
– Как я уже собирался сказать – пожалуй, буду со всеми вами полностью откровенен. Да, я обращался к Рамзесу. Я считаю, что в Египте нет разведывательной организации, как военной, так и гражданской, которая не пыталась бы его заполучить! Мне повезло не больше, чем другим. Но он мог быть мне особенно полезен, если бы помог в поимке этого типа Вардани. Я полагаю, вы все знаете, кто он.
Эмерсон кивнул.
– Лидер партии «Молодой Египет» (47) и единственный из националистов, который до сих пор находится на свободе. Вам удалось поймать всех остальных, включая мужа моей племянницы Давида Тодроса.
– Я не виню вас за то, что вы обижены, – тихо промолвил Расселл. – Но это было необходимо. Мы не осмелились рисковать с этой группой. Они верят, что осуществление их надежды на независимость заключается в поражении Британии, и будут сотрудничать с нашими врагами, чтобы добиться этого.
– Но что они могут сделать? – спросила Нефрет. – Они рассеяны и заключены в тюрьму.
– Пока Вардани на свободе, они могут нанести большой урон. – Расселл наклонился вперёд. – Он их лидер, умный, харизматичный и фанатичный; он уже собрал новых соратников взамен арестованных нами. Вы знаете, что султан объявил джихад, священную войну, против неверных. Массы феллахов (48) апатичны или напуганы, но если Вардани сумеет раздуть пожар в среде студентов и интеллектуалов, мы можем оказаться в гуще партизанской войны здесь, в Каире, в то время как турки атакуют канал. Вардани – это ключ. Без него движение рухнет. Я хочу его. И я думаю, вы поможете мне его заполучить.
Эмерсон спокойно ел суп.
– Отлично, – заметил он. – В «Шепарде» всегда превосходно готовят potage a la duchesse (49).
– Вы пытаетесь меня разозлить, профессор? – спросил Расселл.
– Да нет, – ответил Эмерсон. – Но отнюдь не собираюсь помогать вам найти Вардани.
Расселла нелегко было разозлить. Он задумчиво изучал Эмерсона.
– Вы согласны с его целями? Да, это меня не удивляет. Но даже вы должны признать, профессор, что сейчас не время. После войны…
Эмерсон перебил его. Моего мужа легко разозлить. Его голубые глаза засверкали.
– Это ваш подход? Будьте терпеливы, будьте хорошими детьми, и если будете вести себя прилично, пока война не будет выиграна, мы дадим вам свободу? И вы хотите, чтобы именно я сделал это предложение — ведь у меня в этой стране сложилась репутация человека честного и порядочного? Я не буду давать обещание, которое не смогу сдержать, Расселл, и точно знаю, что ни вы, ни нынешнее правительство не выполните его. – Почувствовав облегчение и прилив сил после этой эмоциональной вспышки, он взял вилку и принялся за рыбу, которую принесли, убрав тарелку с супом. – Во всяком случае, я не знаю, где он, – добавил муж.
– Но вы знаете, – внезапно вмешалась Нефрет. – Не так ли, мистер Расселл? Вот почему вы попросили профессора поужинать с вами сегодня вечером – вы обнаружили убежище Вардани и планируете сегодня же ночью подобраться к нему вплотную, но опасаетесь, что он снова ускользнёт — как это уже не раз бывало, — и поэтому вам нужно... Что, чёрт побери, вам от нас нужно?
– Лично от вас мне ничего не нужно, мисс Форт. – Расселл вынул носовой платок и вытер вспотевший лоб. – За исключением того, чтобы оставаться здесь, наслаждаться ужином и держаться подальше от всего этого!
– Она не может ужинать одна, так не полагается, – заметила я, допивая бокал вина. – Мы выходим?
Эмерсон, евший с аппетитом, но аккуратно, уже почти закончил свою рыбу. Он сунул последний кусок в рот и издал вопросительные звуки.
– Не говори с набитым ртом, Эмерсон. Я не предлагаю тебе согласиться с оскорбительным предложением мистера Расселла, но возможность побеседовать с мистером Вардани нельзя упускать. Возможно, мы сумеем с ним договориться. Всё, что позволит избежать кровопролития — в том числе пролития его собственной крови — стоит приложенных усилий.
Эмерсон сглотнул.
– Именно то, что я и собирался сказать, Пибоди.
Он поднялся и придержал мой стул. Я смахнула несколько крошек с лифа и встала.
Глаза Расселла остекленели. Тихим, обычным голосом он заметил:
– Я не совсем понимаю, как потерял контроль над ситуацией. Ради всего святого, профессор и миссис Эмерсон, прикажите… убедите… попросите мисс Форт остаться здесь!
– Нефрет – единственная из нас, кто встречалась с мистером Вардани, – объяснила я. – И он скорее послушает привлекательную девушку, чем нас. Нефрет, ты снова уронила перчатки.
Расселл, двигаясь, как автомат, залез под стол и достал перчатки Нефрет.
– Давайте удостоверимся, что мы понимаем друг друга, Расселл, – произнёс Эмерсон. – Я согласен сопровождать вас, чтобы поговорить с мистером Вардани и попытаться убедить его, что он должен сдаться – для его же блага. Я не буду давать никаких обещаний и не потерплю вашего вмешательства. Это ясно?
Расселл посмотрел ему прямо в глаза.
– Да, сэр.
Я не предвидела именно такого развития событий, но полагала, что может произойти нечто интересное, поэтому пришла подготовленной. Наблюдая, как ошеломлённый помощник комиссара полиции помогает Нефрет надеть плащ, я поняла, что она поступила так же. Её наряд, как и моя верхняя одежда, был тёмным и простым — без блеска гагата или хрустальных бусин, зато с глубоким капюшоном, скрывавшим волосы. Я сомневалась, что она вооружена, поскольку длинный нож, который Нефрет предпочитала, было бы трудно спрятать при себе. Юбка у неё была прямая и довольно узкая, а многослойные юбки вышли из моды.
Мой собственный «арсенал», как выражается Эмерсон, был ограничен по тем же соображениям. Однако маленький пистолет отлично поместился в сумку, а у зонтика (ярко-малинового, в тон платью) был прочный стальной стержень. Немногие дамы берут с собой зонтики на званый ужин, но люди привыкли, что свой я всегда ношу с собой; полагаю, что это считалось забавной эксцентричностью.
– Я отвезу нас к месту назначения, – объявил Эмерсон, когда мы вышли из отеля. – К счастью, я взял машину.
К сожалению, так оно и было. Эмерсон водит машину как сумасшедший и никому другому не позволяет садиться за руль. Я не стала высказывать никаких опасений, поскольку была уверена, что мистер Расселл выразит свои. После долгого осмотра машины – очень большой и очень жёлтой – он покачал головой.
– Этот автомобиль известен всем в Каире, профессор. Мы стремимся остаться незамеченными. Нас ждёт закрытый экипаж. Но мне бы хотелось, чтобы дамы не…
Нефрет уже запрыгнула в коляску. Расселл вздохнул. Он сел на козлы рядом с водителем, и Эмерсон вежливо помог усесться мне.
Обойдя сады Эзбекие, экипаж проехал мимо Оперного театра и свернул на Муски (50). Для Каира час был ранний; улицы были ярко освещены и заполнены транспортом — от верблюдов до автомобилей. Воодушевление, охватившее меня при мысли о предстоящих действиях, начало угасать. Этот район Каира был до скуки ярким и современным. Как будто мы находились на Бонд-стрит или на Елисейских полях (51).
– Мы направляемся к Хан-эль-Халили (52), – сообщила я, глядя в окно.
Но так и не доехали. Экипаж свернул на юг, на более узкую улицу, миновал «Отель дю Нил» (53) и остановился. Расселл спрыгнул с ящика и подошёл к двери.
– Отсюда нам лучше идти пешком, – мягко объяснил он. – Это недалеко. Прямо там.
Я осмотрела указанную им улицу. Казалось, что это тупик длиной всего в несколько сотен ярдов, но абсолютно не похожий на соблазнительно грязные районы Старого города, куда я часто забредала в поисках преступников. В темноте светились освещённые окна нескольких больших домов.
– Кажется, ваш беглец слишком самоуверен, – неодобрительно заметила я. – Если бы я надеялась ускользнуть от полиции, то залегла бы на дно в каком-нибудь менее респектабельном районе.
– С другой стороны, – подхватил Эмерсон, беря меня за руку и ведя вперёд, – его вряд ли будут искать в респектабельном районе. Расселл, вы уверены, что ваш осведомитель не ошибся?
– Нет, – коротко ответил джентльмен. – Поэтому я и попросил вас пойти со мной. Вон тот третий дом. Попросите привратника доложить о вас.
– И что потом? – поинтересовался Эмерсон. – Услышав наши имена, Вардани ворвётся в комнату и встретит нас с распростёртыми объятиями?
– Я уверен, что вы что-нибудь придумаете, профессор. А если нет, придумает миссис Эмерсон.
– Хм-мм, – промычал Эмерсон.
Расселл зажёг спичку и посмотрел на часы.
– Сейчас четверть одиннадцатого. Даю вам полчаса.
– Хм-мм, – повторил Эмерсон. – Нефрет, возьми меня за другую руку.
Расселл скрылся в тени, и мы направились к указанной им двери. Дома располагались довольно близко друг к другу, в окружении деревьев и цветущих растений.
– Что он предпримет, если мы не выйдем в течение тридцати минут? – тихо спросила Нефрет.
– Ну, моя дорогая, он не стал бы намекать, что поспешит нам на помощь, если бы его люди уже не заняли свои позиции, – спокойно ответил Эмерсон. – Они хорошо обучены, не так ли? Я заметил только двоих.
Нефрет застыла бы статуей, если бы Эмерсон не потянул её за собой.
– Это ловушка, – выдохнула она. – Он использует нас...
– Чтобы отвлечь Вардани, пока к нам ворвётся полиция. Конечно. А чего ещё ты ожидала?
Подняв тяжёлое железное кольцо, служившее молотком, он выбил громовую барабанную дробь по двери.
– Он солгал нам, – пробормотала Нефрет. – Ублюдок!
– Язык, Нефрет, – заметила я.
– Прошу прощения, тётя Амелия. Но так и есть!
– Просто хороший полицейский, милая, – промолвил Эмерсон. И снова постучал.
– Что вы собираетесь делать, профессор?
– Что-нибудь придумаю. А если мне не удастся, это сделает твоя тётя Амелия.
Дверь распахнулась.
– Салам алейхум (54), – сказал Эмерсон слуге, стоявшему на пороге. – Объяви о нас, пожалуйста. Профессор Эмерсон, миссис Эмерсон и мисс Форт.
Белки глаз мужчины блестели, когда он переводил взгляд — с Эмерсона на меня, потом на Нефрет. Он был молод, с редкой бородой, в толстых очках, и наше появление словно лишило его дара речи и приковало к месту. С глухим ругательством Эмерсон подхватил его и — пока тот слабо дрыгал ногами — отнёс в прихожую.
– Закрой дверь, Пибоди, – приказал он. – Быстрее. У нас не так много времени.
Естественно, я сразу подчинилась. Небольшую комнату освещала подвесная лампа. Она была медной, украшенной замысловатым узором и давала мало света. Единственными предметами обстановки были резной сундук у стены и красивый восточный ковёр. В дальнем конце пролёта узкая лестница без коврового покрытия вела на площадку, перекрытую деревянной ширмой.
Эмерсон усадил слугу на сундук и подошёл к подножию лестницы.
– Вардани! – проревел он. – Это Эмерсон! Вылезай из своей норы, мы должны поговорить!
Если беглец находился где-то в радиусе пятидесяти ярдов, он определённо услышал моего мужа. Вардани отреагировал не сразу (если прятался здесь), но молодой слуга вскочил, вытащил нож из халата и устремился к Эмерсону. Нефрет по-дамски приподняла юбки и ногой выбила нож из его руки. Но молодой человек не унимался, и мне пришлось ударить его зонтиком по голени, и только тогда он упал.
– Спасибо, мои дорогие, – бросил Эмерсон, не оглядываясь. – С этим покончено. Так, он здесь. Вверх по лестнице?
Он едва успел ступить на первую ступеньку, когда произошли две вещи. Раздался полицейский свисток, достаточно пронзительный, чтобы проникнуть даже сквозь закрытую дверь, а из-за ширмы наверху лестницы появился мужчина. Он носил европейскую одежду, если не считать низких слипперов (55) в египетском стиле, а черноволосая голова была непокрытой. Я не могла ясно разглядеть его черты; свет был тусклым, и тёмное пятно бороды покрывало нижнюю часть лица; но если бы у меня и возникло какое-либо сомнение относительно его личности, оно рассеялось бы, когда он исчез так же внезапно, как и появился.
В дверь лупили кулаками и ногами. Среди криков нападавших я различила голос Томаса Расселла, который требовал немедленно открыть дверь. Эмерсон рявкнул: «Ад и проклятие!» – и с грохотом взбежал по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки. Подняв юбки до колен, Нефрет бросилась за ним. Я последовала за ней, отчасти стеснённая зонтиком, который мешал мне как следует придерживать юбки. Достигнув вершины лестницы, я услышала, как открылась дверь. Обернувшись, я взмахнула зонтиком и крикнула:
– Стоять на месте!
К моему удивлению, они остановились. Расселл стоял впереди. Маленькая комната, казалось, была заполнена мундирами, и я отметила — так, мимоходом — что у молодого человека, который нас впустил, хватило ума убраться восвояси.
– Что, к дьяволу, вы творите, миссис Эмерсон? – возопил Расселл.
Я не ответила, потому что ответ был очевиден. И оглянулась через плечо.
Прямо перед нами тянулся коридор, по обеим сторонам которого располагались двери, ведущие в заднюю часть виллы. В дальнем конце коридора было открыто окно, и перед ним стоял человек, за которым мы следили — стоял лицом к Нефрет и Эмерсону, остановившимся на полпути.
– Он самый? – безграмотно спросил Эмерсон.
Нефрет не ответила. Эмерсон продолжил:
– Да, конечно. Извини, Вардани. Я надеялся поговорить с тобой, но Расселл считает иначе. В другой раз, ладно? Мы задержим их, пока ты уйдёшь. Берегись, внизу, в саду могут быть другие.
На мгновение Вардани замер; его фигура казалась необычно высокой и стройной на фоне залитого лунным светом отверстия. Затем он встал на подоконник и перемахнул наружу, в ночную тьму.
Эмерсон поспешил к окну. Высунув голову, он крикнул:
– Там, внизу! Он ушёл туда!
Затем послышались крики и громкий треск в кустарнике, а следом прозвучало несколько выстрелов. Должно быть, пули ударились о стену возле окна, потому что Эмерсон с проклятиями нырнул обратно внутрь. В замешательстве слоняясь там и сям, полицейские, находившиеся внутри дома, выбежали из него, предводимые Расселом.
Я спустилась по лестнице и подошла к двери, которую оставили открытой. Позади виллы, по-видимому, кипела бурная деятельность, но на улице было темно и тихо. Каирцы не имели желания вмешиваться в дела других людей сейчас, когда город фактически находился под военной оккупацией.
После небольшого перерыва ко мне присоединились Эмерсон и Нефрет.
– Куда он делся? – спросила я.
Эмерсон стряхнул следы штукатурки с рукава.
– На крышу. Проворный негодяй. Мы можем вернуться в экипаж. Бьюсь об заклад, он уже далеко.
Мистер Расселл быстро пришёл к такому же выводу. Нам не понадобилось его долго ждать.
– Ускользнул от вас, не так ли? – поинтересовался Эмерсон. – Ц-ц-ц…
– Благодаря вам.
– От меня оказалось меньше пользы, чем я надеялся. Чёрт бы вас побрал, Расселл, если бы вы дали мне ещё пять минут, я мог бы завоевать его доверие.
– Пять минут? – с сомнением повторил Расселл.
– У миссис Эмерсон это заняло бы ещё меньше времени. А, что теперь говорить? Если вы с нами, садитесь. Я хочу домой.
На обратном пути в отель мы говорили очень мало. Меня занимала странная мысль. Я лишь мельком увидела человеческий силуэт, но на мгновение у меня появилось жуткое чувство deja vu (56), когда видишь, как несформировавшиеся черты младенца внезапно и мимолётно приобретают сходство с кем-то из родителей, бабушкой или дедушкой.
На эту мысль меня натолкнула Нефрет. Я повторяла себе, что это абсурд, и всё же… Разве я не клялась, что узнаю Сети в любое время, под любой маской?
Экипаж подъехал к «Шепарду». Расселл слез с козел и открыл нам дверь.
– Ещё рано, – сказал он приветливо. – Не окажете ли вы мне честь, выпив со мной бокал бренди или чего-нибудь другого в знак того, что между нами не осталось никаких обид?
– Ха, – отозвался Эмерсон. И больше не вымолвил ни слова.
Мы пробились сквозь толпу продавцов цветов и нищих, драгоманов и разносчиков, окружавших ступени; и когда мы поднялись по этим ступеням, я увидела знакомую фигуру, приближавшуюся к нам.
– Добрый вечер, матушка, – произнёс он. – Добрый вечер, Нефрет. Добрый вечер…
– Рамзес! – воскликнула я. – Что ты натворил?
Возможно, правильнее было бы спросить, что натворили с ним. Он пытался привести себя в порядок, но из вздувшейся полосы на его щеке продолжала сочиться кровь, а половина лица, покрытая синяками, отекла.
Расселл шагнул назад.
– Я должен принести извинения. Спокойной ночи, миссис Эмерсон, мисс Форт, профессор.
– Снова проигнорирован, – вздохнул Рамзес. – Нефрет? – Он предложил ей руку.
– Твоя куртка порвана! – воскликнула я.
Рамзес взглянул на своё плечо, где на чёрной ткани проступала белая полоска.
– Проклятье. Извини, матушка. Думаю, это всего лишь разорванный шов. Можно сесть, прежде чем ты продолжишь лекцию?
Нефрет не издала ни звука. Она приняла его руку и позволила подвести себя к столу.
В ярком свете террасы я хорошо разглядела своих спутников. Галстук Эмерсона был дико перекошен – он вечно теребит его, когда выходит из себя – а на сюртуке осталась пыль от штукатурки. Волосы Нефрет растрепались, а на моей юбке красовалась длинная дыра. Я запахнула складки ткани, скромно прикрывая ноги.
– О Господи, – выдохнул Рамзес, осматривая нас. – Вы опять полезли в драку?
– Я могу с полным основанием задать тебе тот же самый вопрос, – ответил ему отец.
– Небольшое происшествие. Я ждал добрых полчаса, а то и больше, – обвиняюще провозгласил Рамзес. – Консьерж сообщил мне, что вы покинули отель, но, поскольку машина осталась здесь, я предполагал, что вы вернётесь, рано или поздно. Можно спросить...
– Нет, пока нет, – перебил Эмерсон. – Это… м-м… происшествие случилось здесь, в «Шепарде»?
– Нет, сэр. В клубе. Я ужинал там перед тем, как встретиться с вами. – Его губы плотно сомкнулись, но Эмерсон продолжал сверлить сына холодным голубым взглядом, и через мгновение Рамзес неохотно продолжил: – Я немного поспорил.
– С кем? – спросил отец.
– Отец…
– С кем?
– С человеком по имени Симмонс. Не думаю, что ты его знаешь. И… ну… с Картрайтом и Дженкинсом. Египетская армия.
– Всего с тремя? Боже мой, Рамзес, я был о тебе лучшего мнения.
– Они не дрались, как джентльмены, – возразил Рамзес.
Уголки его рта слегка приподнялись. Чувство юмора у Рамзеса на редкость странное; мне не всегда легко выяснить, пытается ли он шутить.
– Пытаешься шутить? – поинтересовалась я.
– Да, – выпалила Нефрет, прежде чем Рамзес успел ответить. – Но ему это не удаётся.
Рамзес привлёк внимание официанта, который поспешил к нему, игнорируя настойчивые требования других посетителей. Оскорбление со стороны англо-египетской общины только подняло авторитет Рамзеса в глазах урождённых каирцев, большинство из которых восхищаются им почти так же сильно, как и его отцом.
– Хочешь виски с содовой, матушка? – спросил он.
– Нет, спасибо.
– Нефрет? Отец? Если не возражаете, я выпью.
Я была против, потому что подозревала, что он уже выпил больше, чем требовалось. Но, поймав взгляд Эмерсона, промолчала.
А Нефрет – нет.
– Ты много выпил за сегодняшний вечер? – настойчиво поинтересовалась она.
– Не очень. Куда вы пошли с Расселлом?
Эмерсон поведал ему довольно подробно.
– А, – кивнул Рамзес. – Значит, вот что он хотел. Я так и подозревал.
– Он сообщил нам, что ты отказался помочь ему найти Вардани, – сказал Эмерсон. – Рамзес, я знаю, что тебе нравится негодяй…
– Мои личные чувства не имеют значения. – Рамзес допил виски. – Мне наплевать, чем занимается Вардани, пока это не касается Давида, и я не стану использовать то влияние, которое, возможно, имею на Вардани, чтобы выдать его Расселу.
– Профессор чувствовал то же самое, – тихо промолвила Нефрет. – Он только хотел поговорить с этим человеком. Мы пытались его предупредить...
– Как мило. Интересно, знает ли об этом он сам. – Он повернулся на стуле в поисках официанта.
– Пора идти домой, – заявила я. – Я порядком устала. Рамзес? Будь так любезен.
– Да, матушка, конечно.
Я позволила Эмерсону с Нефрет идти впереди и попросила Рамзеса подать мне руку.
– Когда мы вернёмся домой, я натру тебе лицо мазью Кадиджи, – обещала я. – Очень больно?
– Нет. Как ты часто отмечала, лечебные эффекты хорошего виски…
– Рамзес, что случилось? Похоже на след хлыста или стека.
– Кажется, одна из тех модных маленьких тросточек, с которыми нынче щеголяют бахвалы, – сказал Рамзес. Он открыл дверь и помог мне сесть в машину (57).
– Трое против одного, – размышляла я, поскольку теперь имела чёткое представление о том, что произошло. – Презренное поведение! Возможно, они настолько устыдятся, что не станут болтать об этом инциденте.
– Я полагаю, что о случившемся знают все, кто был в Клубе, – заметил Рамзес.
Я вздохнула.
– А завтра об этом узнает каждый житель Каира.
– Без сомнения, – согласился Рамзес – как мне показалось, с некоторым удовольствием.
Я никогда не видела, чтобы Рамзес пил больше, чем следовало, или позволял втянуть себя в вульгарную драку. Что-то упорно не давало ему покоя, но, если он не желал довериться мне, я ничем не могла ему помочь.



ПРИМЕЧАНИЯ.

1. В английском оригинале эта аннотация-рецензия предшествует тексту романа, автор не указан. Предположительно она была опубликована в «Нью-Йорк Таймс». (Здесь и далее примечания переводчика. При создании примечаний использовались материалы из открытых источников, в т. ч. «Википедии»).
2. В 1914 году, естественно, никто не подозревал, что спустя четверть века разразится Вторая мировая война, поэтому термин «Первая мировая» появился позже. Современники в России, Англии и Франции называли эту войну «Великой», а в Германии – «Мировой».
3. «Сети, он же Гений Преступлений, ранее контролировал сеть добычи незаконных древностей в Египте и торговли ими, является главным противником Амелии и Эмерсона (а также Рамзеса)». (Э. Питерс, «Пруд гиппопотамов». Перевод В. Борисова). В оригинале Гений Преступлений носит прозвище «Сет», «Сетос» – имя древнеегипетского бога ярости, песчаных бурь, разрушения, хаоса, войны и смерти. Но в четвёртом романе, «Лев в долине», указывается, что его истинное прозвище – «Сети», что означает «человек Сета» или «последователь Сета». Поэтому я решил придерживаться первоначальной версии.
4. Альфред Честер Битти (1875 —1968 гг.) — американский горный инженер, коллекционер и папиролог. Цитируется папирус Честера Битти I. Он был создан в Фивах примерно в эпоху XX династии, во время правления Рамзеса V (около 1160 года до н. э.). Скорее всего, писец записал эту историю для собственного развлечения. Когда папирус нашли, он был порван и смят. Сейчас рукопись хранится в библиотеке Честер-Битти в Дублине (Ирландия). Папирус найден в 1928 году в египетском поселении Дейр-эль-Медина. Бо;льшая часть папирусов была приобретена А. Ч. Битти, в честь которого они и получили своё название. Впервые о коллекции было объявлено 19 ноября 1931 года.  А текст опубликовал английский египтолог и лингвист Алан Хендерсон Гардинер (1879 —1963 гг.) — в том же году.
Ра-Хорахте (Ра-Харахте, Ре-Харахте, устар. Ра-Горахти) — синкретическое божество Солнца в древнеегипетской мифологии. Это смешение образов богов Ра и Гор-ахти (Хора).  Изображение: как правило, в виде стоящего или сидящего мужчины с красноватым цветом кожи и головой сокола, над которой видны солнечный диск и священный знак урея. На некоторых изображениях он предстаёт с головой барана и солнечным диском над ней (храм мёртвых фараона Сети I в Абидосе), либо с львиной, кошачьей или соколиной головой с бараньими рогами или солнечным диском. Напоминаю, что транскрипция автором имён древнеегипетских богов и царей отличается от традиционной русскоязычной. (Здесь и далее примечания переводчика. При создании примечаний использовались материалы из открытых источников, в т. ч. «Википедии»).
5. Дарданелльская операция, также известная как Галлиполийское сражение, Галлиполийская кампания или Битва при Чанаккале — масштабная военная операция, длившаяся с 19 февраля 1915 по 9 января 1916 года и развёрнутая в ходе Первой мировой войны по инициативе Уинстона Черчилля странами Антанты, главным образом Британской империей, с целью захвата Стамбула, вывода Османской империи из войны и открытия морского пути в Россию; однако союзники по Антанте потерпели поражение.
6. До второй половины XIX века в Англии любые деньги или имущество, полученные замужней женщиной на своё имя (будь то заработная плата, инвестиции, подарок или наследство), мгновенно переходили в собственность её мужа, как и любое имущество или деньги, которыми женщина владела на момент вступления в брак. Только в 1870 году был принят Закон о собственности замужних женщин, который позволял им быть законными собственниками заработанных денег и наследовать имущество на своё имя.
Далее, по общему праву вдова имела право на долю имущества умершего мужа (dower). Традиционно эта доля составляла одну треть недвижимого имущества (земли). При этом право на dower возникало автоматически — вне зависимости от того, оставил ли муж завещание. Однако на деле ситуация была сложнее. В некоторых случаях вместо прямой доли в земле вдова получала пожизненную ренту (jointure). Часто размер и форма обеспечения обсуждались и закреплялись заранее в брачном контракте, который заключался при помолвке.
Ключевой нюанс: даже получив право на dower или jointure, вдова часто не становилась полноправной собственницей. Она получала лишь временное право пользования имуществом — обычно до своей смерти или до нового замужества. При этом основная масса имущества (особенно недвижимость) по закону уходила к наследникам мужа (чаще всего к его братьям, сыновьям), а не к вдове. И только Закон о собственности замужних женщин 1882 года (дополнивший предыдущий) кардинально изменил правовое положение замужних женщин: теперь каждая из них получила право владеть и контролировать личное имущество, которое она принесла в брак или приобрела самостоятельно, а также могла самостоятельно составлять завещания и распоряжаться своими доходами.
Наконец, до 1857 года развод в Англии был очень сложной и невероятно дорогой (после 1857 года – просто дорогой и сложной) процедурой. Процесс мог затянуться на несколько лет, а судебные издержки исчислялись сотнями фунтов. Лишь в 1857 году был принят Закон о бракоразводных процессах, который упростил и удешевил процедуру расторжения брака. Для жён была предусмотрена важная уступка: разведённые и покинутые мужьями женщины получили право частично распоряжаться своим имуществом.
7. Белое перо — традиционный символ трусости в странах бывшей Британской империи, в особенности в Британской армии. Наиболее известной была практика вручения белых перьев мужчинам, не участвующим в военных кампаниях, как знак обвинения в трусости и общественного порицания. Происхождение символа связывают с петушиными боями: считалось, что белые перья в хвосте петуха указывают на его плохие бойцовские качества.
8. Кайзер (нем. Kaiser) — германский титул монарха. Происходит от римского титула «Цезарь» (лат. Caesar). В немецком языке термин соответствует титулу «император» и применяется в германоязычных государствах и странах к императорам всех времён и народов. Строго говоря, этот титул применим как к австрийскому императору Францу Иосифу I (1830 – 1916 гг.), так и к германскому Вильгельму II (1859 – 1941 гг.), однако  в то время кайзером, как правило, именовали только Вильгельма. И его же считали зачинщиком и разжигателем войны.
9. Мегиддо (Мегидо) — холм (тель) в западной части Изреельской долины, на территории Израиля. Известен благодаря греческому слову Армагеддон (др.-греч.), которое представляет собой транслитерацию еврейского словосочетания хар Мегиддо (др.-евр.;, дословно;— «гора Мегиддо»). Согласно Ветхому Завету, именно в этой долине Бог чудесным образом спас Израиль от Ханаанского царя Иавина (Суд. 4), более известного как царь Асора, которого завоевал Иисус Навин, вождь племени Израиль (Нав. 12:19). На берегу потока Киссона (Кишон) были казнены жрецы Баала перед лицом пророка Ильи. Там же пал царь Иосия от руки фараона Нехо II. Согласно иудейским и христианским представлениям в долине и на горе у города Мегиддо произойдет финальное сражение добра и зла (символически также называемое Армагеддоном). Став крылатым, слово получило несколько более общих значений вне контекста религии: конец света; глобальная война, либо катастрофа, последствия которых равнозначны концу света; последняя, решающая схватка между силами Добра и Зла.
10. В 1882 году в результате англо-египетской войны Египет был оккупирован британскими войсками. Хотя формально он продолжал считаться частью Османской империи, фактически стал британской колонией. Власть сосредоточилась в руках английских генеральных консулов (например, лорда Кромера, Э. Горста, Г. Китченера), которые через советников проводили политику подчинения египетской экономики интересам Англии. Ключевые посты в государственном аппарате занимали британские советники, а египетские министры выступали в роли «свадебных генералов» или «каучуковых печатей» в руках английских консультантов. Такая система получила название «скрытого протектората»: формально англичане находились в тени, но фактически полностью контролировали положение в стране. Этот период, длившийся до 1913 г., именуется Скрытым протекторатом.
11. Санусия, Сенусия, Сенусийя — суфийский религиозно-политический орден (тарикат) в Ливии и Судане, основанный в Мекке в 1837 году Мухаммадом ибн Али ас-Сануси. Тарикат нацелен на преодоление упадка исламской мысли и духовности, на укрепление мусульманского политического единства. Последователи братства сыграли значительную роль в политических событиях стран Северной Африки XIX—XX веков.
12. Хедив Египта — это почётный титул правителя Египта в период его зависимости от Османской империи с 1867 по 1914 год, а также лицо, носившее этот титул.
13. С началом Первой мировой войны разведывательный аппарат военного министерства был значительно расширен. К концу 1915 года он превратился в мощное Управление военной разведки (Military Intelligence Department, MID), включавшее 11 самостоятельных отделов и насчитывавшее сотни сотрудников — как военных, так и гражданских.
14. Сешат — богиня в древнеегипетской мифологии, олицетворявшая искусство письма, литературы, счёта и судьбы. Она считалась покровительницей учёных, мудрецов, строителей, геодезистов и храмовых скрипториев («Домов жизни»).
15. Точнее – ланча. Ланч — в англоговорящих странах сокращение, образованное от Luncheon и обозначающее приём пищи в полдень, полдник. Это было изначальным значением данного слова, но в наше время ланч могут есть и позже, чем в полдень (в зависимости от времени обеденного перерыва на работе).  Следует иметь в виду, что понятие ланч стало общеупотребимым лишь в XVIII—XIX веках, когда произошли важные изменения времени приёма пищи. Люди стали работать достаточно далеко от дома, и поэтому время основной еды сместилось на вечер. При этом в середине дня перекусывали тем, что захватили с собой (ланч). Именно поэтому в английском языке слово dinner, которое ранее означало обед (как основной приём пищи), стало обозначать ужин. Слово же supper (ужин) в настоящее время не очень употребимо.
16. Crises des nerves – нервный кризис (фр.).
17. Реис (арабск.) – вообще, начальник, здесь – бригадир рабочих Эмерсона.
18. Здесь и далее идёт речь о событиях, изложенных в одиннадцатом романе – «Сокол у портала».
19. См. шестой роман – «Последний верблюд умер в полдень». Исида (Изида) – одна из самых значимых богинь Древнего Египта, ставшая образцом для понимания египетского идеала женственности и материнства. Она почиталась как сестра и супруга Осириса, мать Гора, и соответственно, египетских царей, которые исконно считались земными воплощениями сокологолового бога.
20. Стюарт Фрэнсис Ньюкомб (1878 – 1956 гг.) – офицер британской армии. Служил в Египетской армии с мая 1901 по 1911 год. В 1913 и 1914 годах он участвовал в стратегических разведывательных работах на Синайском полуострове, где работал с Т. Э. Лоуренсом (см. примечание 22) и подружился с ним. В списках египтологов Англии такой фамилии нет.
В романах Э. Питерс наряду с вымышленными персонажами действуют реальные исторические личности. Я посчитал необходимым указать в сносках, кто из действующих лиц существовал на самом деле.
21.   Рамзес II Великий — один из самых известных фараонов Древнего Египта, правивший приблизительно в 1279–1213 годах до н. э. Напоминаю, что настоящее имя сына четы Эмерсонов – Уолтер Пибоди Эмерсон, но никто его так не называет.
22.   Томас Эдвард Лоуренс, известный под именем «Лоуренс Аравийский» (1888 – 1935 гг.) – британский археолог, путешественник, военный, шпион, писатель и дипломат. Чарльз Леонард Вулли (1880 —1960 гг.) — ведущий английский археолог первой половины XX века.
23. Джон Максвелл (1859 – 1929 гг.) — английский генерал. Командовал британскими войсками, постоянно дислоцированными в Египте.
24. Английские меры длины: 1 ярд – примерно 0,91 метра. 1 ярд = 3 фута. 1 фут – примерно 30,5 см. 1 фут=12 дюймов. 1 дюйм – примерно 2,54 см.
25. Мокаттам (Мукаттам), также известная как гора Мукаттам или одноимённые холмы — название плато в Восточной пустыне, а также района, построенного на его территории в южной части Каира.
26. Далее кратко излагаются события, происходившие в одиннадцатом романе – «Сокол у портала».
27. «Квартал Красных штор» (англ. Red Blind District) — это существовавший в Каире исторический квартал «красных фонарей», деятельность которого регулировалась государством. Он функционировал преимущественно в конце XIX — начале XX века, в период британского колониального правления. Название «красные занавески» или «красные шторы» (red blind) — это вариация термина «красные фонари» (red light); оно возникло благодаря цветным жалюзи или ставням, которые использовали заведения в этом районе.
28. Иоганн Петер Адольф Эрман (1854 — 1937 гг.) — немецкий египтолог и лексикограф, один из основоположников берлинской школы египтологии. Внёс значительный вклад в изучение древнеегипетского языка, его грамматики, а также истории культуры и религии Древнего Египта.
29. Сэр Томас Уэнтворт Расселл  (1879 — 1954 гг.), более известный как Расселл-паша, был офицером британской полиции на службе в Египте. Он стал борцом с наркоторговлей, когда понял, что в Египет в больших и постоянно растущих количествах ввозятся опиум, героин, кокаин и гашиш.  В 1913 году назначен помощником начальника полиции Каира.
30.   Небольшое разъяснение. Дословно прозвище этого персонажа, Master Criminal, переводится «мастер-преступник». Кроме того, слово Master имеет и другое значение: хозяин. Но в первых романах об Амелии Пибоди его назвали Гением Преступлений (что, кстати, гораздо более художественно), и с тех пор так и повелось. Так что на самом деле и подчинённые, и полиция, да и все остальные называют его мастером или хозяином.
31. См. предыдущие романы.
32. Клуб «Тёрф» (Клуб скачек, Клуб беговых дорожек) — лондонский джентльменский клуб, основанный в 1861 году как «Арлингтонский клуб». Естественно, аналогичное учреждение в то время существовало и в Египте.
«Клуб «Тёрф» был неотъемлемой частью довоенного Каира. Его местоположение упоминается многими авторами в связи с другими зданиями, и он часто упоминается в описаниях крупного пожара 1952 года, уничтожившего фешенебельный район Каира, населённый иностранцами, и приведшего к свержению египетского правительства несколько месяцев спустя. Клуб находился недалеко от площади перед оперным театром и в нескольких кварталах от культового отеля «Шепард», в котором во время Второй мировой войны размещались британские войска и который был уничтожен во время беспорядков в январе 1952 года». («Википедия»).
33. Траляля и Труляля (пер. Н. М. Демуровой), (англ. Tweedledum and Tweedledee)— персонажи книги Льюиса Кэрролла «Алиса в Зазеркалье» и английских детских стишков, неразличимые близнецы, зеркальные отражения друг друга. Возможно, впервые появились в эпиграмме Джона Байрома на композиторов Генделя и Бонончини. Впоследствии в западной культуре эти имена часто использовались для насмешливого обозначения любых двух человек, очень похожих внешностью и манерами.
Льюис Кэрролл (настоящее имя — Чарльз Лютвидж Доджсон, 1832 – 1898 гг.) — английский писатель, математик, логик, философ, диакон и фотограф. Вот стихи из его повести (перевод Д. Г. Орловской):
«Раз Труляля и Траляля
Решили вздуть друг дружку
Из-за того, что Траляля
Испортил погремушку —
Хорошую и новую испортил погремушку.
Но ворон, чёрный, будто ночь,
На них слетел во мраке.
Герои убежали прочь,
Совсем забыв о драке —
Тра-ля-ля-ля, тру-ля-ля-ля, совсем забыв о драке».
А вот эпиграмма Д. Байрома (1692 – 1763 гг.), известного в XVIII в. английского поэта, автора гимнов и преподавателя стенографии (перевод О. А. Седаковой):
«Одни твердят, что рядом с Бонончини
Минхеер Гендель — неуч и разиня.
Другие: Бонончини после Генделя? —
Маэстро пуст, как серединка кренделя.
Но я молчу, ища названья для
Отличья Труляля от Траляля».
Основывался ли Байром на каком-то фольклорном стихотворении или же наоборот, оно выросло из последней строчки Байрома — неизвестно.
Георг Фридрих Гендель (1685 – 1759 гг.) — немецкий и английский композитор эпохи барокко, известный своими операми, ораториями и концертами. Джованни Баттиста Бонончини (1670 – 1747 гг.) — итальянский композитор, виолончелист-виртуоз.
34. Килт и тартан — два неразрывных элемента, которые составляют основу шотландского национального костюма. Килт — это предмет мужской шотландской национальной одежды. По сути, это кусок шерстяной ткани, который особым образом обёртывают вокруг талии, собирают складками (плиссируют) сзади и закрепляют с помощью пряжек и ремешков. Тартан — это клетчатый орнамент, который образуется саржевым переплетением нитей, заранее окрашенных в разные цвета. Он состоит из горизонтальных и вертикальных полос, а также прямоугольных областей, заполненных диагональными полосками. Тартан является классическим символом Шотландии, где он может указывать на принадлежность к определённому клану, местности или организации. Связь килта и тартана очевидна: килт шьют из ткани с тартаном.
35. Скин-ду (гэльск. Sgian Dubh — «чёрный нож») — традиционный небольшой нож, неотъемлемый элемент шотландского национального мужского костюма.
36. Пибоди использует не английское слово «beauty», а французское «belle», что придаёт определению несколько двусмысленный характер.
37. Фридрих Зигмунд Георг Фрайхерр Кресс фон Крессенштейн (1870 – 1948 гг.) — германский военный деятель, генерал, во время Первой мировой войны входил в группу немецких генералов и офицеров, которые командовали в армии Османской империи.
38. Скорее всего, роман «Портрет Дориана Грея» О. Уайльда. Оскар Уайльд (1854 — 1900 гг.) — ирландский и английский писатель, поэт, драматург, критик и теоретик искусства.
39. Спортивный клуб «Гезира» — старейший и самый престижный многоспортивный клуб Египта, расположенный в Каире. Основан в 1882 году. Первоначально назывался «Спортивный клуб хедива».
40. Копты — этнорелигиозная группа египтян, которая считается прямыми потомками древних египтян. Они представляют собой одну из древнейших христианских общин на Ближнем Востоке, сохранившую в своей истории и культуре черты, уходящие корнями в период раннего христианства.
41. Оксюморон можно определить как намеренное соединение несовместимых понятий, чтобы привлечь внимание, создать яркий образ, подчеркнуть контраст или парадокс.
42. Лорд Эдвард Герберт Гаскойн-Сесил (1867 — 1918 гг.), известный как лорд Эдвард Сесил – выдающийся английский военнослужащий. Будучи колониальным администратором в Египте и советником либерального правительства, он способствовал проведению армейских реформ.
43.   Противоречие: во всех предыдущих романах Рамзеса именуют «Братом Демонов».
44.   Здесь и далее идёт речь о событиях одиннадцатого романа – «Сокол у портала».
45. Считается, что эта фраза принадлежит  Оскару Уайльду (см. выше). Но в действительности, скорее всего, она гораздо старше. По-видимому, изречение является парафразом следующего суждения папы Иннокентия III  (трактат «О бренности человеческого существования» — «De miseria conditionis humanae», 90-е гг. XII в.): «Nullum malum praeterit impunitum, nullum bonum irremuneratum relinqui» — «Никакое зло не остаётся безнаказанным, никакое доброе дело не остаётся невознаграждённым». Современник этого папы, английский священнослужитель и писатель Уолтер Мап (1140 — 1209 гг.) переиначил афоризм в одном из своих сочинений («De nugis curialium» — «О придворных безделицах»; в другом переводе – «Забавы придворных»), где мы находим строки: «... Он не оставил ни одного доброго дела безнаказанным, ни одного дурного – не вознаграждённым» — «nullum et bonum impunitura, nullum malum irremuneratum».
Выражение с годами приобрело в Англии такую популярность, что удостоилось чести быть переведённым на английский язык: «Не left no good deed unpunished, no bad one unrewarded». В конце концов, первая часть фразы превратилась в пословицу «No good deed ever goes unpunished» и в таком качестве в начале XX века была внесена в «Оксфордский словарь пословиц».
46. Использована аббревиатура CID, а не MID (см. выше). Некоторое противоречие с последующими словами. Впрочем, в начале XX века граница между полицией и разведкой была не настолько заметной, как в наши дни.
47. В то время такой партии не существовало. Её создали лишь в 1933 г. Идеология – крайний и радикальный египетский национализм.
48. Феллах  (арабск. «пахарь, землепашец») — крестьянин или сельскохозяйственный рабочий в странах Ближнего Востока и Северной Африки.
49. Potage ; la duchesse — это не суп, а блюдо французской кухни, которое готовится на основе картофельного пюре с добавлением яичного желтка и сливочного масла. Название буквально переводится как «суп (potage) по-герцогски (; la duchesse)», но на самом деле это не суп, а гарнир, который формуют в виде различных фигур и запекают до румяной корочки.
50. Эзбекие – огромный сад в европейской части Каира. Каирский оперный театр построен в 1869 году, когда хедив Исмаил-паша распорядился построить здание в рамках торжеств по случаю открытия Суэцкого канала. Проект создали итальянские архитекторы Авоскани и Росси, строительство заняло всего полгода. Деревянное здание, богато украшенное позолоченной резьбой, назвали Хедивской оперой. Улица Муски, больше известная под названием Аль-Муиз, считается одной из старейших городских магистралей Каира. Её протяжённость составляет примерно 1 км.
51. Бонд-стрит — улица в лондонском районе Мэйфэр, одна из главных улиц торгового района Вест-Энда. Елисейские поля — одна из самых известных и знаковых улиц Парижа, одна из главных магистралей VIII округа. Она протянулась на 1915 метров с востока на запад, от площади Согласия  до площади Шарля де Голля, где возвышается Триумфальная арка.
52. Хан-эль-Халили — знаменитый исторический рынок в старом Каире, один из старейших и крупнейших базаров в арабском мире.
53. Hotel du Nil («Отель на берегу Нила») — знаменитый отель в Каире, который был построен в конце XIX века и пользовался популярностью у европейских путешественников и археологов в начале XX века.
54. Салам алейхум – мир тебе/вам, традиционное арабское приветствие.
55. Дословный перевод слова slippers – шлёпанцы, тапочки. Однако ещё с XIX века так называли обувь с низкой посадкой и маленьким каблуком, пусть и использовавшуюся преимущественно в домашних условиях.
56. Дежавю (от французского d;j; vu — «уже виденное») — это психическое состояние, при котором человек ощущает, что текущая ситуация, место или разговор уже когда-то происходили с ним в прошлом, хотя на самом деле это не так. При этом возникает внутренний конфликт: с одной стороны — сильное чувство знакомости, с другой — понимание, что это невозможно, так как конкретных воспоминаний о таком моменте нет.
57. В оригинале – «tonneau». Автомобильная конструкция «Tonneau» (с французского — «бочка») характеризовалась округлым кузовом с боковой посадкой пассажиров на заднее сиденье.


Рецензии