Мать. Оглядываясь назад

   В этом ноябре 2026 года исполнилось ровно 60 лет, как я в первый раз, после шести лет, проведённых в детских казённых заведениях, попал в дом моей матери. Мать жила по адресу: Вологда, ул. Герцена, дом 56, кв. 1. Сейчас этот дом снесён, и на его месте высится большой каменный дом. Старый деревянный двухэтажный дом – это бывший дом купца Шишкарёва, как много позже узнал. В этом доме у матери была не квартира, а маленькая и длинная, как пенал, комнатка, с покатым полом. Каменного фундамента у дома не было, и самые нижние венцы брёвен сгнили, и стали уходить под землю. В доме не было ни водопровода, ни канализации, ни отопления. Газ – привозной, в баллонах. Имелась старая печка, которую топили дровами.   
   Из дошкольного Детского дома городка Кадников нас привезли в Вологду, в школу-интернат, во второй половине сентября. Но почему я попал на выходной день в дом матери только в ноябре? Тогда, конечно, я этого не знал, но сейчас понимаю. Мать жила с дочерью Люсей (старше меня на 8 лет) и сожителем по фамилии Крутиков. Крутиков был против моего появления в доме матери. Как ни странно это звучит, но самые тяжелые и страшные часы своего раннего детства я пережил в доме матери, из-за этого самого  Крутикова. Человек с богатым криминальным прошлым, бандит. Когда был пьян, то становился вообще зверем. Не раз меня и мать выгонял на улицу, в мороз, в одном исподнем. Оставался с сестрой Люсей, чтобы делать свои мерзкие делишки. Он и Люсю приучил к водке. Нам с матерью приходилось прятаться и проводить остаток ночи у соседей. Соседи всё видели, понимали, но ничего не могли с этим бандитом поделать. Боялись, что убьёт.      
   В очередную субботу, когда за мной в интернат приходила мать или сестра, чтобы вести меня опять на выходной домой, я стал прятаться, не хотел идти туда, где опять придётся переживать страх и ужас. Но дежурная воспитатель меня находила и заставляла идти домой, совершенно не зная, не понимая – что там ждёт меня! Уходил я домой или не уходил – зависело от дежурной воспитательницы. Некоторые воспитатели видели, что я не хочу идти домой и просил меня не гнать, – они смирялись, и я оставался на выходной в интернате. Но были две воспитательницы (не буду называть их фамилии), которые отличались особой злобностью, и просить их было бесполезно. Так что поневоле приходилось идти домой к матери, где опять ждали пьяные дебоши и грубости Крутикова. К лету 1967 года Крутиков из дома матери исчез. Куда делся – не знаю; говорили, посадили в тюрьму.
   К сожалению, после исчезновения Крутикова – дома у матери не стало лучше. Появлялись другие мужики, и тоже пьющие; и опять шумные застолья, ссоры, ругань, драки. Всё лето 1967 года я провёл в нашем интернатском пионерском лагере в Грязовецком районе. В сентябре началась учёба. И опять нежелание по субботам идти домой. Разговоры о том, что я не хочу идти домой к матери, дошли до директора интерната, Дмитрия Яковлевича Антипенко. Неожиданно, в один из дней, Антипенко посадил меня в школьный автобус, и мы вместе поехали к моей матери домой. Приехали. Я проводил директора до дверей комнаты, где жила мать. Он зашел в комнату. Вид комнаты, запахи и прочее ему сказали больше, чем разговоры и объяснения. С этого дня меня больше никогда не прогоняли в субботу и в каникулы домой к матери, за что я был очень благодарен Дмитрию Яковлевичу.   
   Надо сделать кое-какие пояснения. То, что я рассказал, выглядит довольно неприглядно, как бы очернение родной матери, её жизни и прочее. Мне тогда было всего 7 лет. Я абсолютно ничего не знал о жизни и судьбе матери. Почему она такая, почему выпивает, а когда пьяна – делается грубой, почему терпит рядом грубых и жестоких мужиков. Почему в доме всегда грязь и зловоние. И только много лет спустя, узнав многое о жизни матери, я начал понимать. В сущности, это был очень больной душевно и искалеченный   человек. Хотя жизнь её начиналась прекрасно! Зоя Гуляева родилась в сентябре 1920 года, в деревеньке Сосунка Грязовецкого уезда. Выросла в достатке, в большой семье любящих её родных, в большом своём доме. Да, была несколько избалована вниманьем и любовью, легкомысленна, за что не раз ей пенял старший брат её Михаил. Окончила школу, поступила в Грязовце в педагогически техникум. Из-за нехватки учителей, стала преподавать в школе, ещё учась в техникуме. Всё складывалось хорошо. Но пришла война. В 1942 году Зою переводят на работу в Вологду, в Горисполком. А в 1943 году, по доносу, арестовывают и судят. 10 лет лагерей. Проработала в лагерях шесть лет. Освободили досрочно, в 1950 году. Но потеряла в лагере душевное и физическое здоровье, лишилась зубов. По всей видимости, в лагере и приобщилась к выпивке. В первый год, на свободе, познакомилась с Иваном Растутаевым, который был на 30 лет старше её. Растутаев вставил ей зубные протезы из серебристого металла, и женился на Зое. В марте 1951 года рождается дочь Люся. А вскоре умирает Иван Растутаев. В этом же 1951 году умирает в Сосунке её отец, Николай Михайлович Гуляев; затем погибает в армии её младший брат Александр, косвенной виновницей гибели которого стала Зоя. После смерти отца, Зоя отправила в армию Александру телеграмму: «Приезжай, умер папа», но телеграмму в военкомате не заверила. Александра не отпустили. Отца Александр любил безумно. Мать его Анастасия умерла сразу после рождения сына из-за брюшного тифа (1932 г.). Сашу      вырастил отец, заменив ему и мать. И смерть отца Александр не смог пережить, покончил с собой в армии. Брат Михаил порвал с Зоей все отношения, никогда больше не общались и не виделись. Брат Борис и сестра Нина со временем Зою простили. Сестра Мария к тому времени уже жила в интернате для инвалидов. Этот страшный для моей будущей матери 1951 год лишь усугубил её душевное и физическое состояние. Выпивать стала чаще.
   К слову. Чудеса сталинской эпохи: подполковник Михаил Гуляев ставил штампики в партийном билете маршала Г. К. Жукова и расписывался (1948-53 гг.), тогда как его родная сестра, моя будущая мать, Зоя Гуляева, трудилась в сталинских лагерях, приговорённая к 10 годам заключения в 1943 году! Михаил Гуляев служил с 1947 года в штабе Уральского военного округа; и в этом же 1947 году был избран секретарём партийной организации штаба. В 1948 году командовать округом прибыл маршал Г. К. Жуков. Жуков каждый месяц сам приходил в партийный комитет штаба и платил взносы. В  первый раз Михаил пришел к маршалу в кабинет, но Жуков попросил больше этого не делать, и стал приходить сам. Это тот самый брат Зои Михаил, который пенял ей в молодости за её легкомыслие, и говорил ей: - Ох, Зойка, легкомыслие твоё тебя погубит!.. 
   После освобождения из лагеря мать проработала много лет уборщицей во Дворце культуры железнодорожников Вологды. Потом перешла мыть полы в мастерские энергоучастка СЖД. Много позже я узнал, что сестра Люся тоже жила и училась в интернате (в каком – неведомо). В 1958 году моя будущая мать встретила моего отца, Алексеева Алексея Ивановича. Стали жить вместе в крошечной комнатке на улице Калинина, без сочетания браком. Отец до этого потерял свою первую семью (с полячкой Евгенией Коженевской), год просидел в тюрьме, и после освобождения жил у своей сестры Анны в Вологде; спал в прихожей на сундуке. В апреле 1959 года родился я. По словам сестры отца Анны, в последний год между отцом и моей матерью отношения стали очень плохими, частые ссоры. К тому же, из-за недосмотра матери я однажды упал со стола, на котором спал (места для кроватки в комнатке не было), и получил рану в районе копчика с кровотечением. Отец был взбешён и сделал матери внушение, по всей видимости, не только словами, но и действием. После этого отношения родителей совсем разладились. Отец был инвалидом войны, страдал болезнью Паркинсона. Так что все эти переживания и волнения ускорили его смерть в феврале 1960 года, в возрасте сорока лет. Мать сразу отдала меня в Дом ребёнка Вологды. Потом будут пять лет дошкольного Детского дома Кадникова. За эти пять лет мать дважды приезжала в Кадников, навещала меня. Но я её не воспринимал как мать. И потом, в ноябре 1966 года, когда появился в доме матери через шесть лет, сыновних чувств у меня к ней не было. И у матери ко мне – тоже. Она не могла забыть тяжёлых отношений с моим отцом последнего года, и свою злобу на отца переносила на меня.               
   А всё моё детство было тоской по отцу, которого я не знал! В каждом мужчине, которого приходилось встречать и общаться в те годы, я хотел видеть любящего отца, и сам хотел любить. Учился я в школе плохо, без интереса, без вдохновения. Потому что душа была в постоянном смятении и страхе, не было покоя в душе и чувства защищённости, лада. Не было любви, никакой. Моё душевное состояние легко читалось по глазам, по лицу. И это делало  меня уязвимым для грубости и детской жестокости окружающих. Что ещё больше приводило душу в смятение и беспокойство. Лишь с возрастом, постепенно я избавлялся от этого смятения и беспокойства в душе. Но близости и понимания с матерью так никогда у меня и не случилось. Хотя внешне, будучи трезвой, Зоя Николаевна выглядела прилично и респектабельно, но это был совершенно душевно разбитый человек, с искалеченной психикой. Жить с ней под одним потолком – было очень непросто, как ходить по минному полю. Провокация ссор и скандалов было в ней уже как потребность. Я чувствовал и видел, что мешаю ей жить, так, как она хочет.
   В июне 1974 года, сдав выпускные экзамены после 8-го класса школы-интерната № 3 Вологды, директор интерната Дмитрий Яковлевич Антипенко сам решил мою судьбу, привёл в профессиональное училище связи, что на улице Первомайской. В училище я проучился до февраля 1977 года. И чтобы не быть больше дома у матери, уехал на преддипломную практику в дальнее село им. Бабушкина, где проработал до ухода в армию, до ноября 1977 года. Вернулся со службы в конце декабря 1979 года. Но жить с матерью не стало легче. И в 1981 году я принимаю решение – уехать от матери на какую-нибудь стройку коммунизма. Но во второй половине августа 1981 года её разбил паралич. Я пришел вечером домой с работы, и соседка по коммунальной квартире Вера мне сказала, что в ванной комнате у моей матери случился инсульт, её увезла Скорая помощь в больницу. А через неделю (27 августа) в больнице мать умерла в возрасте 60-ти лет.         
   Вот так невесело я отметил нынче 60-летие моего появления в доме матери! Надо ещё добавить, что первые 35 лет жизни я прожил с фамилией Растутаев. После смерти Ивана Растутаева в 1951 году, мать продолжила носить его фамилию. И родила меня в 1959 году с этой фамилией. Но я не только получил фамилию человека, умершего за 8 лет до моего рождения, но и отчество – Иванович, хотя отца моего звали Алексей. В 1994 году я вернул себе родовую фамилию – Гуляев, фамилию деда по материнской линии. Но мать ушла из жизни под другой фамилией. В 1963 или 64 году моя мать вышла замуж за Алексея Нуромского, стала Нуромской. Но вскоре мужа с ней рядом не стало, причина мне неизвестна. В 1966 году с ней жил уже этот Крутиков.      
   Ради справедливости надо сказать, что у матери был хороший литературный вкус и талант. Помню, дома всегда висел отрывной календарь, и в календарях, на обороте, часто печатались стихи. Если стих матери понравился, она этот листок календаря не выбрасывала, а хранила. После смерти матери я нашел немало этих листков календаря. И действительно, стихи были очень хорошие, мне тоже нравились. Мои литературные способности – от матери, это точно! А также у матери был хороший музыкальный слух, могла неплохо петь. 
   Повторюсь. О жизни матери, о её тяжкой судьбе я ничего не знал до 90-х годов прошлого века. И лишь после крушения Советского Союза дядя Боря, младший брат матери, к которому я каждый год приезжал в Москву погостить на недельку во время своего отпуска, мне кое-что начал рассказывать. И только тогда я начал понимать причины её необычности, причины сложности и нетерпимости в наших отношениях. Зла на мать не держу, всё давно простил. Каждое воскресенье в Храме ставлю свечку за упокой её души…