Охотник
Газик промхоза не пошёл дальше нижней зимовки. Шофёр, коренастый мужик с обмороженными ушами, перекинул через борт мешок с мукой, сплюнул под колёса и сказал, не глядя: — Дальше сам, Макс. Тридцать километров. Дойдёшь к вечеру, если не завязнешь. А ты не завязнешь — ты парень крепкий. Максим кивнул. Спорить на морозе в пятьдесят было всё равно что спорить с дверью гаража: губы не гнулись, слова замерзали на зубах раньше, чем успевали вылететь. Он вытащил из кузова свой скатанный спальник, вещмешок, лыжи с камусом и ружьё в брезентовом чехле, и газик, охнув, тронулся обратно по зимнику, оставляя за собой два ровных следа и столб сизой выхлопной мглы, который ветер подъёмный сразу же гнул, как траву. Мороз стоял такой, что воздух не согревался. Он был не просто холодный — он был твёрдый, звенящий, он отдавал в лёгкие спазмом, как вода в проруби отдавит грудь, если нырнуть не готовым. Максим дышал через шерстяной шарф, и шарф мгновенно обрастал инеем изнутри, а потом лёд начинал хрустеть на губах при каждом выдохе. Слёзы, выступавшие от ветра на глазах, не успевали скатиться — замерзали на скулах маленькими пупырышками, и кожа под ними саднила. В ноздрях, если дышать хоть чуть глубже, тоже подмораживало — сразу за ноздрёй, в самом корне носа, и это чувство было как укол тонкой иглой, честный, тайговый укол, без обмана. Двадцать семь лет ему было. Свои шестьдесят семь прожил бы так же молча. Тайга стояла вокруг, как батальон обмороженных: кедр, лиственница, пихта, ель — мокрый от полыни снег между ними лежал плотно, спрессованный ещё декабрьскими ветрами, и наступал на него с деревянным хрустом, как на крахмал. Иногда из глубины леса доносился сухой, резкий треск — лопалось на стволах морозное дерево, и звук шёл далеко, с эхом, как будто кто-то ломал в темноте ружейные приклады. Стойбище открылось перед закатом. Три чума стояли на высокой надпойменной террасе, над самой Сылымчей, и над каждым тянулся прямой, вертикальный столб дыма — на таком морозе дым не развеивается, он идёт вверх, как канат, пока не замёрзнет весь. Вокруг чумов, на вбитых столбах, висели распластанные выделанные шкуры, свисали облатки сушёной оленины, у полога лежали олени — коротконогие, мохнатые, с заиндевевшими мордами; собаки, сизые от инея, не залаяли на него. Они подняли головы, посмотрели — и легли, уткнув носы в лапы. Ни одна не приблизилась. Это Максим запомнил, хотя значения не придал: устал, думал, зверьки за день ошалели от холода. У среднего чума его встретил старик — невысокий, тяжёлый, в белой оленьей парке, с лицом, которое было гладко и морщинисто одновременно, как долго тёсанная кость. За ним, из-за чума, выглядывал парень лет двадцати — внук, как выяснилось, Афоня, русоволосый, с обветренными щеками. — Здравствуй, — сказал старик на русском, с мягким акцентом. — Ты из промхоза. За Савелия. — За Савелия, — подтвердил Максим и назвал себя: — Ветлугин Максим. Мне на верхний путик, в его зимовье. Его вызвали в факторию, а он не объявился. Мне приказано участок принять, пушнину его, если есть, проверить и сдать. Старик кивал, слушая, но смотрел при этом не в лицо Максиму, а мимо — туда, где над рекой, за чёрной стеной урмана, вставали заснеженные отроги. — Савелий не объявился, — сказал он спокойно. — Савелий не объявился давно. — Как давно? — Месяц. Больше. Хм. Максим стянул рукавицу, достал планшетку с бумагами, подышал на замёрзшие пальцы. — У нас в конторе по-другому. У нас Савелий сдал соболя в конце ноября. — Сдал? — Старик спросил это так, словно слово было незнакомым. — Нет. Савелий сдал соболя, потом ушёл к себе. Потом его лыжи прошли мимо чума. Ночью. Одни лыжи. — Одни? — Одни, — повторил старик. — В лыжне — след человека. А рядом, на траверзе, — второй. Не собачий. Не лосячий. Его. Он посмотрел при этом на Максима в первый раз, и взгляд у него был ровный, тяжёлый, как взгляд волка, который ни на кого не рычит, потому что уже всё решил. — Старики о нём говорят. Кулэ. — Кулэ? — Максим уточнил это слово про себя и вслух, осторожно, не ломая: — Кто это? — Черт, — сказал старик просто. — По-нашему — кулэ. Не медведь. Ты не называй его медведем. Он услышит. Максим хотел улыбнуться — и не смог: на таком морозе лицо жило по своим законам, без хозяина. В чуме было тепло и тесно, как в утробе. Дым поднимался к верхнему отверстию столбом, очаг горел на полу — очажная яма, обложенная камнем, на которой стоял чугунный котёл с чаем. Пар от чая оседал инеем на досках чума, на унтах, на бороде старика — борода седела уже от белого налёта, словно старик давно был не из этого мира. Оленину резали на доске длинным ножом, и Максим ел, не разбирая, — мясо было жёсткое, сладковатое, живое, и его тянуло есть и есть, потому что организм, как зверь, требовал жира на мороз. Наливали чай с молоком? Не с молоком — с топлёным жиром, и чай этот обжигал, открывал в груди второе дыхание. — Я иду завтра утром, — сказал Максим, когда онемение в пальцах прошло и он почувствовал, что снова человек. — За один день дойду до зимовья Савелия. Сниму пушнину, посмотрю путик и вернусь. Старик долго молчал. Огонь в очаге дышал, шевелил тени по меховым стенам, тени были огромные, с рогами. — Не иди, — сказал наконец старик. — Работы у нас нет. Пусть промхоз платит тебе просто так, сиди у чума. Максим усмехнулся: — Мне нельзя просто так. У меня мать болеет. Мне надо к весне денежку. У меня сезон, у меня премия за пушнину, у меня оклад. — Деньги, — старик произнёс это слово с уважением и печалью одновременно, как произносят имя умершего знакомого. — Хм. Ну. Тогда слушай меня, потому что я старый и я знаю. Раз идёшь — слушай. Огонь в очаге опустился на уголёк, и стало темно, только красные жилы в углях и белые блики снега через дымовое отверстие, где уже стояли звёзды. — Он идёт за человеком, — говорил старик, и голос его был ровный, как рассказ о погоде. — Не сразу. Сначала он смотрит. Потом ходит рядом — по твоему следу, шаг в шаг, чуть-чуть сбоку. Он меряет твой шаг. Ты шагнул один метр — он шагнул один метр. Ты утомился и стал шагать меньше — он стал шагать меньше. Трижды измерит твой шаг — и возьмёт. — А если не оборачиваться? — Максим спросил это не как насмешку, а как спрашивают рецепт у старого пекаря. — Не оборачивайся на второй шаг, — сказал старик. — На первый можно. На второй — нет. Если услышишь за собой, что он идёт, — беги к избе. Дверь закрой доской в паз. Дверь у Савелия крепкая, окно можешь досками забить. Огня не жалей. Он не любит свет? Не то чтобы. Он не боится света. Просто при свете человек видит, а он этого не любит. Максим молчал. — И ещё, — старик чуть подался вперёд, и жар от очага покатился в лицо Максиму горячим валом. — Если постучат ночью — не открывай. Если из урмана увидишь свет — не иди на свет. Там не наш свет. Наш свет ты узнаешь: он красный и маленький. А тот свет белый и большой, он качается, как лёд на воде. — И ещё, — он сделал паузу. — Если встретишь Савелия — не зови его. — Почему? — Потому что Савелий, может, уже не Савелий. Ночью Максим не спал. Не потому, что спать было нельзя — место ему постелили мягко, и смертная усталость после тридцати километров по целине звала его, как мать. Не спал он оттого, что в дальнем чуме старуха-шаманка Огдо весь вечер и всю ночь била в бубен. Била не так, как бьют на свадьбах и похоронах в кино, — ровно, тяжело, глухо, в такт собственному сердцу, и под этот такт пела. Не пела — гнала голос из груди, вниз, в землю, длинными фразами без слов, и эти фразы поднимали у него волосы на затылке. Собаки не выли на этот бубен. Собаки молчали всю ночь, лежа у чумов, — молчали так послушно, как будто были чем-то заняты, важным, страшным, и потому лаять было не до того. Перед самым рассветом бубен стих. Максим уснул, и во сне ему кричали в спину, а он не мог обернуться, и он проснулся с колотящимся сердцем и с наледью на бровях — от собственного дыхания. Утром, когда он подтягивал ремни и лыжи, старик подошёл и молча повесил ему на шею, на ремешке из оленьей кожи, собачий клык — крупный, старый, потемневший. — От него это не спасает, — сказал старик. — Но пусть будет. И он повёл Максима до конца стойбища, до первого чёркала — надломленной ветки на тропе, — и там остановился. — По речке, — сказал он. — Не сворачивай в урман без надобности. Капканы Савелиевы ищи по его чёркалам, если чёркалы сломаны — не ищи, не надо. Пушнину возьми и назад. И ещё, — он задержался на последнем, и последнее он сказал тихо, почти шёпотом: — Если услышишь, что за тобой идут, и если шаги эти станут копировать твои, — ты не считай их. Кто начинает считать — тот начинает слушать. Кто слушает — тот остаётся. Максим шёл от стойбища по хрустящему насту и не оборачивался, хотя очень хотел. И шаги его были его собственные, один метр, один метр, один метр.
2. ШАГИ ПО НАСТУ
Путик Савелия шёл по правому берегу Сылымчи, вверх по течению, — метровой тропой, натоптанной за полвека. Река под снегом жила тихо, только изредка пела подо льдом на перекатах — коротко, как рыба, бьющаяся в садке. Берега были крутые, тёмные, заросшие пихтой, и над рекой, в белом небе, стояла такая тишина, какой не бывает в живой тайге. Тишина была не просто отсутствием звука — она была присутствием чего-то, что слушает. Максим шёл и не мог вспомнить, когда видел такой лес. Кедровка — вечный летун, болтливый, деловой, который сопровождает таёжного человека от фактории до последнего чёркала, — не было. Синицы, которых в тайге столько, что их не считают за птиц, — не было. Сороки-следопыты, которые таскаются за охотником, как цыгане за обозом, — не было. Не было даже мелочи — той зимней возни в подснежном мире, что слышится при каждом шаге: где-то сыплется снежная пыль, где-то пищит мышь под настом, где-то дёргает веткой белка, выскочившая из гайна. Ничего. Лес стоял пустой и вычищенный, как изба перед свадьбой, и от этой пустоты по хребту шла паутина мурашек — не от холода, а оттого, что пустота эта была мёртвая. Зимняя пустота тихая, но живая: в ней всё дремлет, всё слушает тебя краем уха. Эта же была мёртвая. Он шёл два часа, и ни одного следа. Ни лося на переходе, ни зайца на тропке — только его собственная лыжня тянулась назад, в сторону стойбища, ровная и свежая, и впереди — Савелиева старая колея, засыпанная на палец за месяц, но ещё читаемая, ещё верная. У девятого чёркала он остановился поправить ремни. Чёркал было девять — Савелий ставил их через каждые триста метров, надломленные вершины пихт, смотрящие в одну сторону. Девятого не было. Сломан — не надломлен, не сломан; сломан, как ломают с силой, снизу, развалив надвое, и обе половины висели на коре, мокрые в изломе. Максим поднял голову и посмотрел вдоль путика: десятый чёркал тоже сломан. Одиннадцатый — сломан. Все сломаны, насколько хватало глаз, и сломаны в один день — изломы были свежие, светлые, не схваченные морозом. — Кто тебя делал, — сказал он тихо, и голос на морозе упал в снег, не отзвучав. Он хотел достать спички — хрустнул коробком, задержал дыхание, — и в этой тишине, в которую он отточенно вслушивался всю дорогу, он услышал позади себя хруст. Один шаг. Хруст — короткий, как его собственный шаг, — и всё. Он стоял, не двигаясь, и смотрел на свои лыжи, и считал до тридцати, не дыша. Ничего больше не было. Он обернулся сразу, на первом же намерении — на лыжне позади, в полусотне метров, лежала его собственная колея, ровная, свежая, до самого поворота у пихты-трёхвёрстки. Между колеёй и пихтой — ни одной веточки, ни одного пятнышка, только снег, гладкий, как стол. Он стоял ещё секунду — и повернулся. И тогда, когда он поднял правую ногу для шага, — позади снова хрустнуло. Один раз. Он не оборачивался. Он шёл, и сердце стучало в ушах, и каждые десять шагов хрустело сзади — не каждый шаг, а через один, то есть тот, кто шёл, шёл не в его такт, а своим тактом, но длиной шага — его, Максима, шагом, потому что хрусты приходились всегда чуть сзади, на месте его собственной недавней опоры. Он остановился — хруст позади остановился через полсекунды после него. Он пошёл — пошло. Он ускорил шаг до бега по тридцать шагов — хрусты не ускорились, они просто перестали быть слышны, и это было хуже всего: не отстало, а просто перестало скрывать себя. На четырнадцатом километре, у старой Савелиевой лабы — площадочки под кедром, где стоял сольный капкан номер один, — Максим нашёл первую работу. Капкан был разряжен — рамка чистая, тарейка сухая, цепь аккуратно намотана на деревце, как это делают настоящие промысловики, отводя капкан от случайной зверушки. Но под кедром, в ямке, лежало: клок рыжей шерсти, прихваченный кровью, и кровяное пятно в снегу, замёрзшее в чёрный, с блеском, желвак. И цепь капкана — капкан номер один, цепь на четырнадцать звеньев — была вырвана из снега. Не сорвана: вырвана, как вырывают с корнем, и на том месте, где цепь уходила в снежную корку, оставался след. Он смотрел на этот след долго, потому что след был невозможный. Стопа. Голая стопа, без камуса, без валенка, — стопа человека, голого человека, в мороже. Длина — около сорока сантиметров. Пальцы — пять, длинные, узкие, круто загнутые внутрь, как пальцы лапы. Под пальцами — короткие вдавленные бороздки, как от когтей, но без самих когтей. Пятка — круглая, голая, тяжёлая, вмята глубже, чем носок. След был один — тот, кто ходил, ходил на двух, и ходил он мимо капкана, осторожно, по кругу, как ходят вокруг чужой вещи, которую не хочется трогать. Максим стоял над этим следом, и у него стыли колени — не от мороза, а внутри. Он был таёжный человек, он рос в Нерд-городке, он с двенадцати лет ходил с отцом по заболотьям, он знал тайгу. Медведь зимой не ходит на двух. Медведь зимой не смотрит на капкан и не обходит его по кругу. Медведь зимой спит, голодный шатун идёт — но идёт на четырёх, и след его шириною в две ладони, и он топает, а не ступает. Он сделал то, что делают растерянные таёжные люди: достал ружьё из чехла, передёрнул затвор, положил патрон и снял с предохранителя. Ружьё — самозарядное, двенадцатый калибр, — было тяжёлое, знакомое, честное, и от того, что оно было в руках, становилось легче. Он положил ружьё за спину, на ремень, и пошёл дальше, и на каждом чёркале, который он делал, он проверял — не оглядываясь, а по хрусту, — идёт ли кто. Шли. Всю оставшуюся дорогу — шли, тихо, через один хруст, никогда не раньше, чем через минуту после его собственного шага, так, чтобы всегда оставалось сомнение: может, это лёд осел под настом, может, ветка, может, он сам себе кажется. На двадцать восьмом километре, где путик делал последний поворот и выходил к устью Чёрного ручья, Максим остановился пить. Термос был стынувший, чай в нём остыл до состояния тягучего сиропа. Он стоял, обхватив флягу ладонями, и видел — впервые за день — след. Не свой. Не Савелиев. Тот — голостопый, в два раза больше его собственного, — шёл параллельно его лыжне, метрах в трёх от неё, всю дорогу, с самого начала. Шаг в шаг. Не отставая, не обгоняя: каждый его след ложился против каждого Максимова. Один метр — один метр. Он не стал вынимать ружьё. Он снял с плеча, медленно, доску чёркала — обломок пихтовой ветки — и воткнул его в снег между лыжнёй и тем следом. Ветка вошла легко, с хрустом. Он поднял голову — и обернулся. Лыжня была одна. Ему показалось, что в трёхстах метрах, у поворота, хрустнула пихта — глубоко, основательно, как хрустит человек, поправляющий груз. А потом стало очень тихо, той самой мёртвой тишиной, и он пошёл. И к сумеркам, когда небо стало сиреневым, а мороз слабый пар пошёл над рекой, — он увидел избу.
3. ПУСТОЕ ЗИМОВЬЕ
Изба Савелия стояла на приручьевой гриве, в двухстах метрах от воды, под тремя огромными кедрами. Так и надо было её видеть — издалека, в сумерках: сруб потемневший, окна с морозными шапками, у стены — дровяник, у дровяника — лабаз на сваях, над трубой — ни дымка, ни жара. Вокруг избы снег был нетронутый, гладкий, ни одной дорожки, ни одного следа — как будто сюда не ходил человек пять лет. Дверь была открыта. Не приоткрыта — открыта настежь, враспах, и вмораживалась в сугроб створкой, так что пришлось с силой выдёргивать её из наста, и в насте оставалась дыра с чистыми краями. Максим стоял у порога, держа ружьё у плеча, и звал: — Савелий! Дядя Сава! Хозяин! Голос ушёл в избу и утонул, как камень в пруду. Никто не ответил. Он вошёл. Сени были выбиты — не разбросаны, а именно выбиты, как выбирают, когда ломают с силой: лавка в сенях лежала поперёк, вросшая в бревно ножкой, корыто — расколотое, кувшин глиняный — вдребезги в углу, и вокруг черепков — нет, не черепков: вокруг всего пола — веник наста, нанесённого ветром через открытую дверь за месяц. В самой избе — когда он переступил порог, а порог был высокий, и он шагнул в ту теплоту, которой не было, — в самой избе его сначала обдало запахом. Потом он увидел. Запах был — сырая шерсть. Запекшаяся кровь. И гниль — тонко, прочно, как подвал, в котором лежала рыба. Этот запах не был запахом жилища, даже заброшенного: жилище пахнет хлебом, дымом, мышиным духом, олифой. Здесь пахло тушей. Посреди избы стоял стол — перевёрнутый, ножками вверх. Вдоль стены — нары, и одеяло на нарах содрано и свалено под них, как после драки. Печь — чёрная, остывшая, заслонка на полу. На полу — посуда, кружки, ложки, таз, и всё это лежало не в порядке погрома, а как будто было сначала собрано, а потом разметано волной. И кровь. Кровь была везде, и она была замёрзшая, и она была чёрная, чёрная с багровым отливом, и она была в двух видах: брызги — на стенах, веером, широким веером, до потолка, — и лужи, застывшие, с характерной «творожистой» поверхностью, на полу, четыре лужи, и пятая, самая большая, у порога, у самого порога, там, где у человека, падающего от порога, должна быть нога. Тела не было. Максим стоял в дверях и держал ружьё наизготовку, и глаза его шли по избе — стена, стена, пол, стена, — и натыкались на кровь, как пальцы на колючку. Потом он увидел нож. Нож был воткнут в шмат сала. Сало — мороженое, белое, плотное, окороковое, на деревянной тарелке, — стояло на перевёрнутом табурете, и в него по самую рукоять был воткнут Савелиев нож, тот самый, с набалдашником, который Савелий таскал на поясе пятьдесят лет и которым резал хлеб, сало и верёвки. Рукоять была обмороженная, и она была тёмная — от того, что по ней долго держали тёплой рукой, а теперь она замерзала. Максим не тронул ножа. Он обошёл избу по кругу, ступая по половицам, которые не скрипели — они были вморожены, — и увидел сову. Сова лежала под нарами, в самом тёмном углу. Белая, полярная, крупная — в два хоккейных мяча, — она была разорвана. Не съедена — разорвана: голова отдельно, крылья отдельно, всё аккуратно, как будто сделано заботливой рукой, которая разбирала птицу, чтобы изучить, из чего она состоит. Перья валялись по всему углу, белые, с поперечными тёмными полосами, — красиво, страшно красиво, как лежат перья на снегу после игры хищника. Крови у совы было мало: её кровь уже замёрзла на полу чёрной лужицей размером с блюдце. Птицы не заходят в избу через открытую дверь зимой. Птицы вообще не летают ночью. Максим выпрямился. За окном, в сиреневых сумерках, он увидел то, что не увидел с гривы: на створке двери, снаружи, — замерзшие брызги. Брызги — бурые, в один слой, короткие, как от плевка, — шли снизу вверх, от порога, к засову. Кто-то стоял у этой двери. Снаружи. И с этой двери что-то капало. Максим вышел во двор, держа ружьё, обошёл избу — круг, круг, — вокруг снега гладкого. Ни следа. Только у самого окна, с северной стороны, где стена к стене прижата кедровой веткой, снег был примят — примят широко, как будто там лежало что-то большое, и этот примят был в форме полукруга, с чёткой границей, как след от тела. А потом, уже у самой двери, он увидел след. Один. Стопа — та самая, голая, в два раза больше его собственной, — вбитая в наст на полторы ладони, с выплесками снега вокруг носка и пятки. След был свежий — за день не обмерзший, с чистыми стенками. Он шёл от леса к избе. И не шёл обратно. Максим вошёл в избу, задвинул дверь в паз — дверь была на деревянный штырь, вставляемый в паз изнутри, — закрыл окно доской, которую нашёл в сенях, подбил щели мхом. Развёл огонь в печи, сначала осторожно, потом — больше, потому что было холодно и потому что огонь — это голос: когда в избе горит огонь, она говорит: «Здесь человек». Изба начала оттаивать. С оттаиванием пришла тишина иного рода — живая, влажная: закапали сосульки с карниза, заскрипела оттаивающая кровь на полу, и от этого скрипа кровь шевелилась под кожей у него на затылке. Он убрал со стола кровь — не мог убирать, но убирал, совком, не глядя; кровь при оттаивании теряла свою черноту и становилась тёмно-багровой, живой, и он вынес её за дверь, в снег, и зарыл. Из-под нары он выгреб перья совы. Сова смотрела на него — голова, отдельно лежащая, с двумя янтарными глазами, из которых один выцвел и стал как стеклянная пуговица, — и он отложил её на краешек, а потом взял и вынес и её, и зарыл, и руки у него делали всё это ровно, спокойно, потому что руки таёжного человека умеют делать вещи, которые не умеет голова. К ночи он устроился. Спальник — на полатях, под самым потолком, подальше от пола. Ружьё — рядом, у изголовья, стволом к двери. Топор Савелиев — у порога, в мёрзлой колоде, где он и стоял, вонзённый на треть, до сих пор, как его оставили. Фонарь — керосиновая лампа, с котелка Савелия, — горела тёплым, жёлтым, честным светом. Он собирался не спать — собирался слушать до утра, но тело взяло своё: он провалился, как проваливаются от усталости, в чёрное, тёплое, без снов. И проснулся оттого, что в избе стало светло — не лампой, а по-другому: беловато, страшно. Луна. Он лежал, не шевелясь, и смотрел в потолок, и слушал. Тишина была — полная, как в колодце. Дверь на штыре. Окно забито доской. Печь дышала углями. Всё было на месте. Тогда он посмотрел на окно. Окно — маленькое, с северной стороны, забитое доской снаружи, но не целиком: сверху оставался проём в ладонь, и через него на полатях лежала полоса лунного света. Морозное кружево на стекле изнутри — белые папоротники, застывшие в стекле, — было тронуто. Тронуто ладонью. Ладонь была отпечатана на морозном кружеве, глубоко, с полным оттиском каждой складки, — не детская, не взрослая: огромная, во весь проём, — и пальцы на этом отпечатке были человеческие. Пять пальцев. Без когтей. Отпечаток был изнутри. Изнутри — со стороны избы. Максим лежал и смотрел на этот отпечаток, и сердце его стучало так, что удары отдавались в подушку, а подушка была у изголовья, и на подушку падал лунный свет, и лунный свет лежал на нём, на его руках, и он не мог поднять руку, чтобы закрыть глаза, потому что любая его рука была маленькой. Дверь была заперта изнутри. Доска на окне — снаружи. Печная труба — узкая, на три кулака. И по всей избе не было ни одного следа на полу. Ладонь была отпечатана изнутри. Он лежал до утра и не спал, и когда за окном стало сереть, а морозное кружево оттаивать, отпечаток ладони не оттаял. Он остался — как отпечаток, как след, как вощёная печать в воске, — и он не оттаял до самого восхода, потому что был сделан не теплом.
4. НЕЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ СЛЕДЫ
Утро было ясное, зверское. Мороз держал минус сорок четыре, и воздух был такой плотный, что дальше пятидесяти шагов не видно было ничего — просто белая мгла, застывшая между стволами, как сукно. Максим вышел во двор с ружьём и топором и трижды обошёл избу — по насту, по самому краю, где снег начинался от сруба. След был не один. Следов было много — от той самой ночной «работы», — и они шли вокруг избы полным кругом, метрах в двух от сруба, и ходили по кругу не один раз, а трижды, как ходят вокруг цели, которую выбирают. Шаг был его, Максимов, метр с четвертью. Не обманывал и не торопился — шёл, как человек, который идёт вокруг чужого дома, изучая, где слабые доски. И при каждом проходе у одного и того же места — у северо-западного угла, где к избе выходил кедр, самый большой, — след менялся: становился стопой, поставленной на две ноги рядом, «стойкой», — и в этом месте снег был продавлен глубоко, дважды, на полметра. Это место Максим обмерил ногой: в обе ямы — его обе ноги входили целиком, и ещё оставался запас. Потом он прошёл к кедру. На кедре, на высоте трёх метров — на высоте, куда не достают ни с земли, ни с лабаза, — по стволу шли борозды. Четыре борозды, параллельные, шириной в палец каждая, глубиной в полпальца, — не поцарапаны, а именно вырваны из древесины, с задранными волокнами, и кора вокруг борозд была ободрана широкими полосами и висела лохмами. От борозд вниз по стволу шли полосы — длинные, от места, где кора снята под корень, — и на них, в желобках, застыла кровь. Не свежая — вчерашняя, тёмная, с буроватым налётом. Он поднял голову, следя взглядом за бороздами: они шли снизу вверх — от земли, от первой метровой отметки, где кору сняли, — и дальше, вверх, до трёх метров, и на трёх метрах обрывались. Обрывались, как обрывается след прыжка: у того, кто делал это, руки — или когти — были на высоте трёх метров, и он поднимался по этому стволу на одних руках, отталкиваясь ногами, как поднимаются по канату. Максим стоял и смотрел на этот ствол, и в горле у него было сухо, хотя он пил чай десять минут назад. Потом он пошёл по следу. След уходил к амбару — к Савелиеву лабазу на четырёх сваях, высотой в рост человека, — и здесь Максим увидел то, чего не видел вчера, в темноте. Лабаз был вскрыт. Не заломан — вскрыт: крышка снята и положена рядом, ровно, как снимают и кладут, когда не торопятся; две сваи расщеплены сверху, и на их расщепах — борозды от когтей, парные, свежие. Внутри лабаза — пусто. Не так пусто, как бывает, когда разбросали: пусто, как бывает, когда съели. От мешков с сухарями остались углы; от сала — бечёвка; от мяса, которое Савелий, по свидетельству Савелиевых же записей у промхоза, вешал в лабазе на жердях, — две жерди, оголённые, обглоданные по краю, с присохшими лоскутками. И на верхней жерди, на высоте человеческой головы, на самой её середине, висел лоскут. Кровавый лоскут. Максим достал его — пришлось встать на цыпочки и поддеть ножом, потому что лоскут был приморожен к жерди. Лоскут был суконный, грубый, серо-зелёный, тот самый армяк, в котором Савелий стоял на фото в промхозе — Максим видел его в личном деле. Лоскут был размером с ладонь и был пропитан кровью так, что кровь схватилась коркой, и на сукне, в переплетении нитей, были ворсинки — не сукна: шерсть, человеческая, серая, стариковская. Максим стоял с этим лоскутом в варежке и слушал, как его сердце ходит толчками, крупно, как рыба в садке. Вокруг лабаза, в снегу, были следы. Следов было два. Его, Савелиевы, — валенки, сорок пятый размер, стариковский, лёгкий, шаркающий, — шли от избы к лабазу, потом обратно к избе, потом снова к лабазу, три прохода, и на третьем проходе Савелиева лыжня обрывалась: последний след — правый валенок — был вдавлен глубоко, на полладони, и носок был вывернут в сторону леса, как будто Савелий стоял, глядя туда, и потом его — не стало. И вокруг Савелиевых следов, по всей поляне, широким, спокойным, круговым росчерком — шёл тот. Голостопый. Тяжёлый. Пятипалый. Он шёл не по Савелиевой лыжне — он шёл рядом, на расстоянии руки, и в том месте, где Савелиева лыжня обрывалась, его след делал «стойку» — обе стопы рядом, глубоко, с разворотом носков внутрь, — и дальше, от стойки, след уходил к лесу, ровный, спокойный, с грузом в руке: у одного, у правого, следа снег был продавлен сильнее. Максим шёл за этим следом два километра, вверх по склону, к гребню, и след шёл по гребню, ровно, не сбиваясь, до старого кедра на мысу. У кедра, в снегу, лежало железо. Капкан номер пять. Дедовский, Савелиев, ржавый капкан на медведя — тот самый, который Максим видел в арсенале зимовья и не тронул, потому что его хозяин вёл счёт своим капканам сам. Капкан лежал в снегу раскрытой дугой вверх, и дуга была выгнута наружу, выломана — не сработала, а выломана изнутри, с силой, на которую капкан не рассчитан, — и цепь была перекушена. Не перегрызена зубами — перекушена, как перекусывают прут двумя пальцами, на середине, ровно. На рамке, в ржавчине, был размазан жир — тёмный, с волосками, и на внутреннем своде дуги, в месте, где пружина держала зверя, — шерсть. Медвежья шерсть? Нет. Шерсть была странная: длинная, зимняя, тёмно-бурая, на конце светлая, как выгоревшая, и она была не содрана клоком — она была содрана по кругу, ровно по всей окружности дуги, как сдирают кожу с кольца. Максим смотрел на этот капкан, и мысль, которая пришла ему, была такая простая и такая страшная, что он не смог её удержать: капкан остался у него. Капкан не вырвали из пасти — капкан увезли в пасти. Он встал, поднял ружьё, и в этот момент, на гребне, у кедра, он посмотрел направо — на противоположный склон Сылымчи, туда, где за рекой, в белой мгле, чернели ели, — и увидел столб. Не дерево — столб. Он стоял на склоне, на открытом месте, вертикально, и был он шириной в ствол взрослой кедра и высотой — выше кедров, выше двух человеческих ростов, на треть. И он не двигался. Максим смотрел на него — секунд десять, секунд пятнадцать — и за это время в нём произошло то, что он потом никогда не мог объяснить: он понял, что столб смотрит на него. Не глазами — всем собой, так, как смотрит изба, когда в ней кто-то есть. У него зачесались ладони под рукавицами, и он сделал шаг назад, — и когда он поднял глаза снова, столба не было. На склоне, на открытом месте, стояли ели, и снег, и мгла, и всё. Он не побежал. Он не закричал. Он просто пошёл вниз, к избе, быстрым, ровным шагом, не оглядываясь, и шаг его был не метр — полтора, и лыжи у него на плече стучали по стволам, и он дошёл до избы, вошёл, задвинул дверь на штырь, закрыл окно доской, затопил печь, и только когда печь загудела и в избе стало жарко и ламповый керосин запылал честным жёлтым светом, — он сел на лавку, и тогда у него, впервые за сутки, задрожали руки, крупно, так, что ружьё на коленях скользило. За окном, к вечеру, пошёл снег — мелкий, сухой, как пыль. По барометру — по звуку избы, по ноздрям, по стариковскому чутью — это был не снег на час: это была метель на трое суток. До стойбища — тридцать километров, по целине, в буране, без лыжни, в котором он потеряется в первые два часа и ляжет в снег, и его найдут весной — если найдут. Он остался. Он навалил дров в сени — шесть возов, на всю стену, — загнал доски в пазы, подбил подпором дверь, повесил у порога фонарь, накалил камни, поставил на печь котёл, и, уже в темноте, перед тем как лечь на полати, он сделал последнюю работу: прочертил ножом на лавке, под правой рукой, глубокую борозду — простую, машинальную, как делают таёжные люди, когда хотят, чтобы рука помнила: если ночью проснёшься в темноте и не поймёшь, где ты, — рука найдёт нож. Борозда была три сантиметра глубиной. Он делал её полминуты.
5. НОЧЬ ПОД ЗАМКОМ
Метель пришла в девятом часу вечера — не ветром, а звуком: в лесу, в темноте, загудело, и звук этот нарастал, как нарастает вода в затопляемой пойме, без порыва, без удара — просто поднималось и поднималось, пока не стало сплошным. В избе дрожали окна, в щели свистело, печь выла в трубе басом. Мороз при этом не спадал: метель шла при минус сорок пяти — не снегопад, не вьюга, а перемет, работа ветра со снегом, при которой снег не падает, а летит горизонтально, сквозь стволы, как белая сталь. Максим сидел на лавке спиной к печи, в теплой полутьме, и слушал. Он слушал час, два, три. Ветер ходил по избе, как живое: завывал в трубе, свистел в щели, стучал сучком о сукно двери, и постепенно, по нарастающей, Максим научился вычленять из этого гудения все отдельные голоса — голос крыши, голос стены, голос сеней, голос окна. Он выучил их наизусть. Поэтому, когда в двенадцатом часу ночи по крыше раздался шаг, он понял это сразу — не как звук, а как чужое. Шаг был наверху. Не стук ветки, не удар снежной лавины с кедра — шаг: тяжёлая опора на полстопы, с переносом веса, с коротким скрипом стропил под шуфтом. Потом второй шаг. Потом — тишина на секунды три. Потом — третий. Крыша над головой прогибалась — не так, чтобы сыпался шуфт, а так, что в потолке, в матице, стонало дерево, коротко, низко, как стонет бревно, которое сгибают. Максим сидел и не двигался, и по спине у него, между лопаток, ползла холодная, мерная, страшная волна. Шаги шли по крыше от одного края к другому — тридцать шагов, он считал, — потом останавливались, стояли, и потом шли обратно. Темп был неспешный. Так не спеша ходят по избе хозяева, вечером, когда все свои. Он дошёл до конца крыши — Максим слышал, как скрипнул свес, — и там остановился. Стал. И в этой остановке было такое полное, спокойное, тяжёлое присутствие, что Максим понял: оно смотрит в трубу. Оно знает, что печь горит. Оно знает, что внутри человек. Максим достал ружьё, снял с предохранителя, положил стволом в потолок и встал. Матица была над ним на высоте поднятой руки. Он поднял ружьё и выстрелил в потолок. Залп в закрытой избе ударил по ушам, как чугун о чугун; окна задребезжали; пороховая мгла повисла в ламповом свете, золотая, качающаяся. Дробь — семь картечин — пробила шуфт и ушла в снег. Наверху, на крыше, стало тихо. Не ушло — тихо. Секунды три. И потом сверху, сквозь доски, сквозь шуфт, сквозь снежный вой, — раздался звук. Он не был ни рёвом, ни голосом, ни стоном. Он был хмыком — коротким, низким, горловым, тем самым хмыком, которым рассерженный человек отвечает, когда ему сказали явную глупость: «Хм». Так хмыкает мужик в бане. Так хмыкает отец, когда сын разбил стекло. Наверху, над головой Максима, хмыкнули. — Иди отсюда, — сказал Максим вслух, и голос его был тонкий, чужой, и он его не узнал. Наверху не ответили. Наверху, через полминуты, возобновились шаги — теперь они шли медленнее, весомее, как ходят, когда продолжают своё дело, — и дошли до свеса над дверью, и там остановились. Потом с крыши, у двери, сошло вниз — Максим слышал, как снег ссыпался со свеса на порог, — и дальше, в сенях, что-то пошаркало, мягко, тяжело, и стало тихо. Максим стоял с ружьём у двери, у самой двери, и слушал, как у него стучит в висках кровь, — и на дверь, на саму дверь, упал стук. Два раза. Ровно, с паузой: тук. Пауза. Тук. Так стучат в дверь по-человечески — не бьются в неё, не рвут, а стучат: костяшками, знакомо, терпеливо. Потом — пауза, длинная. Потом — ещё два раза. Максим не отвечал. Он стоял в полуметре от двери, и ружьё его было направлено в дверь, на высоту человеческой груди, — только человеческой груди там не было: если на той стороне стояло то, что оставляло стопу в сорок сантиметров, то ружьё Максим направлял в то, что было человеческой грудью снизу — в грудь на высоте его собственного плеча. Потом за дверью заговорили. Не голосом — хрипом. Хрип был попыткой слова, плохой попыткой, как пытаются говорить через воду или через разбитую гортань: — Ух... Хо-о... Ух-х-х... — И между этими слогами — сосущий, влажный звук, как звук втягиваемого воздуха через стиснутые зубы. Слоги были похожи на два слова, которых Максим не мог разобрать, и оттого что они были похожи на слова, оттого что они были почти человеческие, по спине Максима прошёл ледяной, мокрый холод. Потом хрип сменился — внезапно, без перехода — на другое. За дверью засмеялись. Не загоготали, не оскалились — засмеялись: коротко, двумя толчками, в горле, как смеются в избе над шуткой, — «ха-ха», — и это «ха-ха» было сделано тем же хрипящим, мокрым, чужим горлом, и Максим понял, что оно учится. Оно учится смеяться. Оно учится говорить. Оно делает то же самое, что делало с шагом: меряет. Меряет его шаг. Меряет его голос. Максим выстрелил в дверь. Залп отдался в досках, картечь прошла сквозь дубовую обвязку и ушла наружу; дверь вздрогнула, в неё, снаружи, что-то ударило — тяжело, один раз, как ударяется тело; и потом за дверью стало очень тихо — не «ушло» тихо, а «остановилось» тихо, и в этой тишине Максим слышал, как снаружи, у двери, в снегу, шуршало — медленно, крупно, как шуршит большая шкура, сдирающая наст. Он стоял у двери, перезаряжая, до утра. Руки не дрожали — руки были вмерзшие в собственное напряжение, твёрдые, как ветки. В четвёртом часу ночи, когда метель вошла в полную силу и в избе стало гудеть, как в колоколе, — наверху, на крыше, возобновились шаги. Они шли до самого рассвета. Не быстро, не медленно — они шли, и Максим сидел у печи, спиной к жару, лицом к двери, с ружьём на коленях, и слушал. Он не уснул ни на минуту. Он запомнил потом, много позже, одно: шаги не сбивались. За всю ночь — от четырёх часов до восьми, — за четыре часа, пока оно ходило по крыше, шаги ни разу не сбились с темпа. Они шли ровно, с паузой в три секунды, и пауза была его, Максимова, паузой — та, с которой он сам, вечером, когда наваливал дрова, ходил от дровяника к дверям. Оно не ходило, как ходит зверь. Оно ходило, как ходит он. И перед самым рассветом, когда небо за окнами серело и метель на секунду редела, шаги сошли с крыши — Максим слышал, как свес ссыпал снег, — и ушли. Уход их был слышен: они уходили не в лес — они уходили вокруг избы, по кругу, к северной стене, и у северной стены остановились. Максим слышал, как у окна — у того самого окна, где он нашел отпечаток ладони, — в щель, в то место, где доска не доходила до верха на ладонь, пошёл пар. Белый, медленный, плотный пар — дыхание, — и он входил в избу, сворачивая в лунный свет от лампы, и полз по потолку. И вслед за паром — в щель — стукнули пальцы. Не стукнули: постучали. Двумя, аккуратно, как постукивают в дверцу: тук-тук. И Максим, сидя у печи, услышал, как за окном, снаружи, оттуда, где была ладонь, — тяжело, спокойно, с наслаждением — вздохнули. Вздох был такой, какой вздыхает старый человек, севший отдохнуть после долгой дороги, — долгий, с обрывом, со свистом в конце. И в этом вздохе было всё: и то, что оно умеет дышать, как человек. И то, что оно не уходит. И то, что оно знает, что он здесь, и может ждать сколько угодно, потому что ему, в его шкуре, не холодно в минус сорок пять.
6. ЛОВУШКА ЗАХЛОПНУЛАСЬ
Днём, когда метель ненадолго осела и изба осветилась мутным, белым, размытым светом, Максим полез за печь — за трубой, в угол, где хранился у Савелия промысловый скарб: гвозди, ремни, дратва. Там, в жестянке из-под сгущённого молока, замотанной холстиной и перевязанной бечёвкой, он нашёл тетрадь. Тетрадь была школьная, двенадцать листов, половина вырвана. Карандаш был притуплен, обгрызен с торца. Почерк — крупный, ровный, таёжный, с твёрдыми нажимами — на первых страницах. Дальше он менялся: нажимы становились рваными, буквы сползали, потом расползались вовсе. Максим читал у печи, подложив под тетрадь ладонь, потому что бумага горела в руках холодом. «25 ноября. Глухарка вчера билась в окно. Вторая за неделю. Птица так не делает. Птица, когда видит дом, летит от дома. Синицы не летают. Кедровки нет. Я думаю, они уходят от него, как уходят от пожара.» «28 ноября. Ночью топало по крыше. Точно, как я хожу. Точно мой шаг. Я стоял и слушал и не мог понять — это я хожу, или как я ходят.» «1 декабря. Оно не берёт из амбара мою еду. Сало лежит. Хлеб лежит. Оно берёт живое. Найду нет. Собака моя, четырнадцать лет. Кровь на снегу и след, больше моего, но на двух. На двух, при Вседержителе. На двух.» «4 декабря. Старики говорят: кулэ. Я думал — сказки. Я думал, шаманы пугают, чтоб не в урман шалили. Я всю жизнь в тайге. Я все сказки знаю. А теперь я хожу с ружьём в избе и сплю с ружьём, и это не сказки, это моя изба, и оно ходит по моей крыше.» «7 декабря. Кинул в него головню из окна. Оно встало в снегу и стояло. Головня выгорела, оно стояло, и глаза его блестели, и оно не двинулось. Оно не боится огня, это черт...» — Дальше строка была замазана грифелем, замазана с силой, до дыры в бумаге, и следующая строка начиналась на новом месте, ровно: «8 декабря. Я меряю шаг меньше. Начал шагать с полметра. Оно стало шагать с полметра. Я хожу вразвалку — оно ходит вразвалку. Я хромаю на правую — сегодня оно хромало. Оно не копирует зверя. Оно копирует человека. Меня.» «11 декабря. Я поранил его капканом. Дедов капкан, № 5. Ржавый. Я поставил его на тропе и замаскировал под лосячий лаз. Оно пришло и взяло капкан. Я слышал, как лязгало. Я слышал, как оно ревело до речки, рёв был с металлом в нём, с лязгом. Кровь была до речки, большие капли, с ладонь, через каждые два шага. Оно унесло капкан в пасти. Оно не могло его снять. Оно несло его, и лязгало им, и ревело.» «13 декабря. Ночью стучали в дверь. Тук. Тук. Так стучал мой сын, когда жив был и приходил в гости. Он умер двенадцать лет. Я не открывал. Я сидел и слушал, как оно учится стучать.» «15 декабря. Оно сегодня пело. Хрипело, но пело. Мелодия — та, которую Марья пела в бане. Марья умерла девять лет. Откуда оно? Откуда у него бани? Откуда у него Марья? Я не хочу знать. Я не хочу знать ничего. Я хочу уйти. Я не могу уйти: оно ходит вокруг, три круга в сутки, я считал. Оно не спит. Я сплю два часа, оно ходит. Я не сплю — оно ходит. Оно знает, когда я сплю.» «16 декабря. Оно под полом. Я слышу, как оно дышит. Оно дышит в такт мне. Я дышу — оно дышит. Я задерживаю — оно задерживает. Я под полом слышу его дыхание, как своё, только глубже, только сильнее, как будто под полом лежит камень, который дышит. Я зарыл топор в потолок над своим спальным местом, чтоб он был у моей руки, если оно полезет. Пол гнётся. Половицы поднимаются, когда оно дышит. Пол дышит.» «17 декабря. Уходи. Кто бы ты ни был, который будет читать это: уходи. Не ходи по моим следам. Не спи в моей избе. Оно запомнило избу. Оно запомнило человека, который в ней. Оно меряет шаг. Меряет голос. Меряет смех. Уходи, пока шаги твои — твои. Оно не уходит. Оно не уходит никогда.» Максим дочитал и положил тетрадь на лавку — осторожно, как кладут огонь. В избе было тихо. Печь гудела, за окнами стоял мутный, движущийся свет, метель работала, и всё это было нормальным, жильным, человеческим шумом. И под этим шумом, под ним, из-под пола, из-под половиц, оттуда, где лежал холодный чёрный тёмный подклет, — донёсся вздох. Долгий. Тяжёлый. С обрывом. Такой же, как ночью, под окном, — но теперь изнутри. Теперь — под ним. Максим стоял и слушал, как под ним дышит пол. Половицы поднимались — на палец, на полпальца, — и опадали, и в этом движении, в этой медленной, обстоятельной работе подпола, было что-то такое терпеливое, такое несуетное, что Максим понял, глядя на движущиеся половицы, то, чего не понял, читая дневник: оно не охотится. Оно живёт. Оно поселилось. Оно обосновалось в его, Максимовой, настоящей жизни, как обосновывается домовой в новом доме: снизу, из тёмного, из главного, из-под всех половиц. Максим схватил дневник, сунул за пазуху, взял ружьё. Он дошёл до двери — в четыре шага, — выдернул штырь, приоткрыл дверь на ладонь и выглянул. Метель работала, белая, вращающаяся, злая. Снег шёл не сверху — он шёл вбок, вкось, вкруг, из всех сторон, как вода в воронке. В этой мутной, крутящейся мгле, в двух метрах от порога, в полуметре, в полуметре, — Максим увидел, что снег не нетронутый. Снег вокруг избы был утоптан. Не есть утоптан — сформован: вокруг избы, сплошной круговой полосой, шириной в полтора шага, наст был продавлен, продавлен сотнями следов, слитых в один непрерывный, ровный, круговой жёлоб, — как будто по этому кругу что-то ходило сотни раз, ночами, днями, неделями, притаптывая свою дорогу, свою тропу, свою колею, как зверь притаптывает стойло. Круг был замкнут. Круг был глухой. И из этого круга не было выхода: тридцать километров целины, минус сорок пять, метель на трое суток, без лыжни, без тропы — это был не выход. Это была стена, и стена эта была снежная, и она была поставлена не метелью — метелью поставлено всё, что стоит в тайге, а этим — только выстужено и вымочено, как вымачивают канат перед узлом. Максим закрыл дверь. Задвинул штырь. Подбил подпор. Пошёл в середину избы — не спиной вперёд, не лицом к двери, а просто, тяжело, держа ружьё на весу, — и сел на лавку, и стал ждать. Он знал, что теперь будет. Он не знал, когда. Он сидел, и печь гудела, и метель выла, и под полом дышали. Вечером он перевернул стол, поставив его ножками к двери, — стол был дубовый, Савелиев, тяжёлый, на четырёх глухих ножках. Он собрал все доски, какие были в избе, и забил ими окно вторым слоем, крестом. Он вынес из печной загнётки весь керосин, четверть бутылки, и поставил его на печь, где он будет под рукой. Он перебрал патроны. Их было семь. Семь картечных, двенадцатый калибр, — больше не было: остальное сгорело у него в сенях вместе с ящиком, когда он утром, в спешке, отогревал их у печи и один, крайний, лопнул от жара. Семь патронов на то, чего он не знал. Он перебрал их, посмотрел капсули, обтёр жиром, положил в подсумок справа, под рукой. Ночью дыхание под полом поднялось — не осталось под полом, поднялось: пошло по избе, по кругу, вдоль стен, под лавками, под нарами, вдоль каждой стены, и вздохи шли не как дыхание зверя — как дыхание старика, который обходит дом, проверяя, заперта ли дверь, в котором тепло ли, не съехал ли уголь, — и Максим сидел на перевернутом столе с ружьём и слушал, как оно обходит его избу по кругу, под ним, в тёмном, в единственном, в своём. В третьем часу ночи половицы у печи вспучились. Половица — сосновая, в пять пальцев толщиной, вмороженная в гнёзда, — поднялась на ладонь и не опустилась. Под ней, в темноте подпола, было мокро и тяжело, и оттуда, из-под половицы, поднимался пар — белый, густой, как пар над прорубью, — и в этом паре было тепло. Максим навёл ружьё и выстрелил в пол. Залп ударил по избе, дробь прошла сквозь половицу и ушла в подпол; пар хлынул шире, из-под половицы пошёл запах — шерсть, кровь, гниль, — и из-под пола, снизу, с той стороны, из-под всей избы, поднялся звук. Не рёв — вздох. Но такой вздох, при котором половицы поднялись по всей избе, все, разом, на два пальца, и ламповая лампа мигнула, и в трубе что-то хлынуло, и печная заслонка выпала, и пепел пошёл из печи белым облачком, и в этом вздохе было такое количество тела, такого веса, такого молчаливого, обстоятельного, собранного силы, что Максим понял: оно не полезет снизу. Оно не полезет ни в окно, ни в трубу, ни в щель. Оно слишком большое, чтобы полезть. Оно войдёт — как входит хозяин: сломав. Он стоял в тёмной, гудящей, стреляной избе, с ружьём с пятью патронами, и сзади него, за спиной, с той стороны, где амбар, где кедр, где борозды на трёх метрах, — вруб бревна хрустнул. Хруст был короткий, сухой, точный — как хрустит ружейный затвор, когда передёрнут.
7. ЛИЦОМ К ЛИЦУ
Второй удар пришёл через две минуты — сильнее, глубже, по самому углу, и вруб бревна раскололся, и в темноте, за расколотым бревном, Максим увидел, как шевелится снег — не снег шевелится, а что-то в снегу, большое, чёрное, идёт. Он выстрелил на звук, сквозь стену. Картечь пробила разволокочённое бревно и ушла; снаружи что-то взвыло — не рёв, не вой: вой, под которым лязгало железо, как лязгает цепь на столбе, когда дёргают. Максим отскочил от стены, отступил к печи, перезарядил — быстро, наизусть, в темноте, рука сама, — и встал, и стал ждать. Третий удар выломал угол. Бревно — верхнее, венец, — с треском ушло внутрь избы, за ним второе, и в стене, в углу, раскрылась дыра, в которую вошёл свет: белое, метельное, вращающееся свечение метели. В дыру, в этот бело-мутный, крутящийся провал, втекала тьма. Она втекала не как входит зверь — с низкой, с широкой, с опущенной головой. Она втекала как входит человек: выпрямившись, в полный рост, и рост этот был — выше дверного проёма. Верхний венец избы она сломала плечом. Максим поднял ружьё и увидел её — в первый раз, целиком, в лунном, метельном, пробившемся свете. Ростом она была — когда поднялась на задние лапы внутри избы, согнув голову под сломанным венцом, — в два человеческих роста и ещё на треть. Но она была не толстая. Она была — истощённая. Под шкурой, тёмно-бурой, зимней, в колтунах, с наледью по бокам, у неё ходили рёбра — широкие, ровные, как жерди забора, — и ходили они не как у псов, торчащие, а как у человека, отощавшего до последней степени, у которого кожа сидит на скелете и двигается при каждом движении отдельно от мяса. Плечи у неё были — человеческие. Не медвежьи, без горба: прямые, широкие, с лопатками, и лопатки ходили под шкурой, как ходят лопатки у пловца. Передние лапы, опущенные вниз, были — руки. Длинные, с широкими кистями, с пятью пальцами, и пальцы были длинные, узкие, с чёрными, толстыми, изогнутыми когтями — теми, что борозды на кедре делали. Морда у неё была — медвежья. Но не совсем. Череп под шкурой сидел не так, как сидит у медведя: у медведя череп — клин, у этой — череп человека, наложенный на медвежий, и от этого морда была короткой, высокой, с лбом, и на лбу, под шкурой, ходили — при каждом движении — жилы, как ходят жилы на лбу у разгневанного человека. И пасть. Пасть у неё была раскрыта — не широко, а с усилием, с трудом, потому что в пасти, в правой её стороне, врос ржавый капкан. Дуга капкана — выломанная, ржавая, с перекушенной цепью, которая волочилась по полу, — была в щеке: челюсть зажала её, и дуга врезалась в десну, в щёку, и щека свисала с неё лохмом, чёрно-багровая, и при каждом движении головы капкан лязгал, и цепь волочилась, и от этого лязга и волочения вся тварь двигалась как будто с прикованным к себе железом, с своим прошлым, с своей болью, которую она не сняла, а носила. А глаза. Глаза у неё были — человеческие. Маленькие, глубоко посаженные, поставленные не по-звериному, по бокам, а спереди, близко, как у человека, — и в них, в свете лампы, стояли белки. Белые, налитые кровью, обведённые, человеческие белки, и зрачки — чёрные, узкие, не медвежьи, — смотрели на Максима, и в них было узнавание. Не голод. Голод был во всём остальном — в рёбрах, в обвисшей шкуре, в слюне, которая шла из пасти вниз, на грудь, в две тягучие, замерзающие на ходу нити. А в глазах было — узнавание: то, с чем смотрят на знакомого. Она стояла в изломанной стене, ссутулившись под сломанным венцом, капкан в пасти лязгал от её дыхания, и пар её дыхания шёл из пасти вперёд, сизым, тяжёлым валом, и в этом пару пахло — шерсть, кровь, гниль. Максим выстрелил в лицо. Залп был с двух метров, картечь — семь картечин — пошла в морду, и морда её рванула вбок, и из пасти, из щеки, полетело тёмное, и она взвыла — рёв был не в избе, он был больше избы, он отдался в стене, в потолке, в грудной клетке Максима, — и она пошла. Она пошла не на него — на звук, на вспышку, на ружьё: лапой, широкой, длинной, с когтями в четыре пальца, — и ударила. Максим успел упасть — не пригнуться, а уйти вниз, под удар, на колени, — и лапа прошла над ним, в том месте, где была его голова, и ударила в печную трубу, и труба сложилась, и печь вздохнула углём и искрами, и уголёк, горячий, живой, вылетел на пол, на смоляные доски, на старый, вытертый, промасленный за полвека Савелиевой жизнью пол. Лапа на обратном ходу задела его — не ударила, задела, как задевает бревно, — и его отбросило в лавку, и лавка разлетелась, и он лежал на полу, в заносах у этой лавки, и плечо его, левое, от ключицы до лопатки, было — открыто. Не болело. Горело. Он полз. Он полз к ружью, которое отлетело, и капкан в пасти лязгал рядом — рядом, рядом, шаг, ещё шаг, — и пол под ним уже горел: смоляные доски взялись снизу, синим, потом жёлтым, и в избе, в этом узком, тёплом, родном жилище, стало светло — по-настоящему светло, в первый раз за все дни, — светло от огня, который поднимался по стенам, по старым облаткам, по Савелиевым сухим доскам, и тварь, которая не боится огня, стояла в этом огне и шла. Он взял ружьё. Он перекатился — на здоровом боку, держа разодранное плечо, — навёл и выстрелил в грудь, в упор, в полуметре. Картечь ушла глубоко, тварь охнула — охнула по-человечески, с обрывом, — отшатнулась, зацепила плечом печной угол, и печной угол, горящий, рухнул на неё, и на неё, на её шкуру, легло пламя — белое, ревущее, — и она не закричала. Она не закричала. Она стояла в огне и смотрела на него — сквозь пламя, сквозь дым, — и глаза её, человеческие, с белками, не жмурились. Максим остался с одним патроном. Дом горел. Горел быстро, как горит старый таёжный сруб — весь, разом, от подполья до конька, — и в горящем доме, посреди горящего дома, стояла она — сгорбленная, обгоревшая на плече, с лязгающим в пасти капканом, с человеческими глазами, — и не уходила. Она не уходила из огня. Она стояла и смотрела, как он ползёт к двери. Он дополз. Он встал — на колени, потом на ноги, держа правой рукой ружьё, а левой — бок, из которого текло, — и пошёл к двери, и дверь, слава огню, была открыта, потому что подпор он выломал, когда полз, и он вышел в сени, и в сенях было горяче, чем в избе, потому что сени уже занялись, и он вышел из сеней в снег, в метель, в белую, крутящуюся, злую мглу, и упал в наст — не упал, привалился, — и обернулся. Изба горела. Вся. В окнах, в дверях, в сломанном углу — отовсюду шло пламя, прямое, ревущее, с искрами, которые метель уносила вбок, белыми, огненными, рваными нитями. И в сломанном углу, в дыре, из которой она вошла, — она выходила. Она выходила из огня, как выходят из воды: тяжело, с трудом, с лязгом капкана, с обгоревшей шкурой на плече, из-под которой, на обгоревшем плече, — проступало не мясо: что-то белое, гладкое, как кость. Она вышла в снег — два шага, три, — и встала. Встала перед ним, в метели, в снегу, в белом, крутящемся, злым мглом, и пар её дыхания шёл из пасти, и капкан лязгал, и глаза её — в сизой мгле, в снежной мутности, — были два человеческих взгляда. Максим поднял ружьё. У него был один патрон. Он навёл в глаза. И в этот момент — она отвернулась. Не убежала — отвернулась: медленно, тяжело, с лязгом, с волочением цепи, — и пошла от него в буран, вбок, в темноту, в урман, охая, оставляя за собой в снегу чёрные, дымящиеся, полные капли, — и метель взяла её, как берёт: сначала смазала, потом смяла, потом стёрла. Максим лежал в снегу, на боку, держа разодранное плечо, и смотрел, как в снежной мгле, в белом вихре, темнеет, расходится, растворяется то, что было большим, истощённым, нечеловеческим, — и лязг капкана, удаляясь, ещё три раза донёсся до него: лязг, лязг, лязг, — и стих. Изба горела. Лыжи его — стоявшие у двери, в сенях, — стояли в огне, и обломки их, горящие, всплывали в проёме, как щепа на воде. Ружьё было с ним — один патрон. Нож был на поясе. Дневник — за пазухой, у сердца, уголок уже подплавленный. И в кармане армяка — четыре сухаря и шмат сала, и спички в жестяной коробке, и всё. Минус сорок пять. Метель. Тридцать километров. Без лыж. С разодранным плечом, с тремя сломанными рёбрами, из которых одно, как он чувствовал, было не сломано, а выломано наружу. Он поднялся — не сразу, в три приёма, — встал, пошатнулся, поймал себя на стволе пихты, и пошёл. Не вниз по реке — назад, по своей лыжне, по той, которую он сам протоптал три дня назад, потому что лыжня была его единственная дорога, его чёркала, его счёт, его надежда. Он пошёл, и за его спиной, на гриве, рушилась, оседая, изба Савелия — горящий сруб, в котором прожил всю свою жизнь человек, который не вышел из неё и которого Максим не нашёл, и пепел его, серый, лёгкий, летел вместе со снегом, и от этого снег, в свете огня, был не белый, а серый, как пепел, как пепел, как пепел.
8. СНЕЖНЫЙ САВАН
Первый час он шёл хорошо. Лыжня — его собственная, трёхдневной давности, примятая, слежавшаяся — читалась под ногами: притоптанный коридор, по которому он шёл, проваливаясь по щиколотку, не глубже. Он шёл и считал шаги — не потому, что боялся считать чужие, а потому что счёт держал его: сто шагов — передышка, опора на пихту, три вдоха; сто шагов — передышка. На пятой сотне он понял, что идёт неправильно: правое плечо, разодранное, остыло и перестало гореть, а это значило, что кровь из него не идёт, кровь из него вмёрзла, и это было одновременно хорошо и плохо, потому что замерзающая кровь на разодранном плече — это рана, которая встанет в него льдом. Он размотал шарф, наложил на плечо, замотал обратно. Руки делали это сами, в темноте, на ощупь, и сами же на ощупь затянули узлы. Он шёл. Метель работала — не так, как ночью, уже не злобно, а ровно, длинно, как работает машина, которой задали работу на сутки, — и в этой ровной, машинной, белой мгле тайга исчезла. Не скрылась — исчезла: стволов не было, горизонта не было, верха не было, низа не было. Было белое, движущееся, гудящее ничто, и в этом ничто, единственное, тёмное, человеческое, был он. Он шёл, и на четырнадцатой сотне шагов он услышал, что за ним идут. Он не остановился. Он не обернулся. Он сделал то, что велел старик: пошёл дальше, ровно, в свой темп, и шаги за ним пошли в его темп. Не через хруст — теперь не было никакого хруста: они шли по его лыжне, след в след, чуть позади, на полшага, и по звуку — по мягкому, тяжелому, обстоятельному звуку опоры — он понимал, что это не человек. Человек его веса не даёт такого звука. Он шёл. Он считал. Двести, триста, четыреста. Шаги шли. На девятой сотне он понял, что идёт не туда: лыжня, его лыжня, должна была пройти у трёх кедров на излучине — трёх, больших, в ряд, — и кедров не было. Он остановился. Шаги за ним остановились — с запозданием на полшага. Впервые — с запозданием. Всю дорогу, от самого зимовья, шаги копировали его идеально: он останавливался — они останавливались с ним, в такт, в ногу. Теперь они останавливались позже. Он стоял в белом ничто и слушал, как за его спиной, в полуметре, дышит — тяжело, с обрывом, с присвистом, — то, что шло за ним, и дышало оно не быстро, не торопясь, как дышит тот, кто шёл всю ночь и не устал. Он поднял руку — медленно, не оборачиваясь — и начал снимать варежку, зубами, по одному пальцу. Рука была тёмная, чужая, в инее. Он держал ружьё в другой руке, опущенной, и в ружье был один патрон. За его спиной, в белом вихре, справа, — мелькнул огонь. Не огонь — свет: оранжевый, слабый, качающийся, как качается окно в метель или фонарь на воротах, — и он погас. Максим замер. Он вспомнил старика: «Если из урмана увидишь свет — не иди на свет. Наш свет ты узнаешь: он красный и маленький. А тот свет белый и большой, он качается, как лёд на воде». Этот свет был не белый. Этот свет был — оранжевый, тёплый, как окно, как очаг, как костёр, как всё, чего он хотел, — и он был за его спиной, на том самом месте, где шаги. Свет погас. И потом — слева, дальше, метрах в двухстах, — он загорелся снова. Оранжевый, тёплый, качающийся. И к нему, к этому свету, из глубины бурана, — донёсся звук. Лай. Собачий лай — короткий, радостный, знакомый, такой, каким лают собаки, когда видят своего. Лай был — настоящий, живой, тёплый, человеческий, и вместе с лаем, далеко, приглушённо, сквозь ветер, — донёсся голос. Голос был человеческий, стариковский, хриплый, и он звал: — Максим... Максим... Он стоял и не оборачивался. Он стоял и не шёл на свет. Он стоял и слушал, как за его спиной, в полуметре, дышит то, что шло за ним, и дыхание было ровное, тяжёлое, спокойное, — и он понимал, с холодной, ясной, окончательной ясностью, что это оно. Что лай — не лай. Что голос — не голос. Что огонь — не огонь. Что всё это — то, чему оно научилось: смех, стук, шаг, хрип, слово. Оно меряет. Оно меряет его шаг, его голос, его надежду — и теперь оно меряет его свет. Он поднял ружьё. Он не оборачивался. Он навёл ружьё назад, через плечо, вслепую, на звук дыхания, и держал. Палец был на спуске, и в стволе был один патрон — один на всё: на того, кто за спиной, на тридцать километров, на метель, на ночь, на его, Максимову, жизнь, — один. И тогда дыхание за его спиной остановилось. Не задохнулось, не споткнулось — остановилось: ровно, спокойно, по-хозяйски, как останавливается тот, кто дошёл до нужного места. И в этой остановке, в этой тишине за его спиной, Максим понял то, чего не понимал всю дорогу: оно не гонится. Оно провождает. Оно шло с ним от самой избы — не за ним, с ним, рядом, в ногу, шаг в шаг, — и оно не нападало, не бросалось, не рвало, потому что оно не было голодным. Оно было — полным. Оно наелось в избе Савелия. Оно шло не за мясом. Оно шло — до конца. До того места, где он упадёт, или дойдёт, или перестанет, — и всё, что будет дальше, оно хотело видеть: дойдёт он или не дойдёт, возьмёт он свет или не возьмёт, останется ли он человеком в снежном саване или станет тем, чем стал Савелий, — оно хотело смотреть. Как смотрят на родню. Максим опустил ружьё. Он сделал это медленно, аккуратно, не оборачиваясь, — опустил ствол, надел патрон в карман, а не в ствол, оставив ружьё пустым, — и поднял голову. Впереди, справа, далеко, между чёрных стволов, — качнулся свет. Оранжевый. Тёплый. Настоящий — насколько можно было понять в этой белой мгле, — и рядом с ним, слабее, качнулся второй. И потом — звук: не лай, не голос — звук, который был настоящим звуком человеческого мира: скрип. Скрип снега под ногой. Скрип полозьев. Скрип двери. Он пошёл на свет. Он пошёл, тяжело, проваливаясь, держа бок, держа ружьё, и шаги за его спиной — ожив, мягко, тяжело, обстоятельно, — пошли с ним, в ногу, на полшага позади, и больше он их не считал. Он шёл, и свет качался впереди, ближе, ближе, и второй свет — рядом с первым, и третий, ещё правее, — и это было похоже на чум. На три чума на высокой террасе, над рекой, с вертикальными столбами дыма, и со стариком в белой парке, и с бубном, и с собаками, которые не лают, когда им страшно. Он шёл. Снег шёл с неба, как пепел. Впереди, между чёрных стволов, огни качались — то гасли, то вспыхивали ближе, и ближе, и ближе, — и шаги за его спиной шли в ногу, тяжёлые, спокойные, не отстающие, не обгоняющие, шаг в шаг, один метр — один метр, — и в этой ровности, в этой неспешности, в этом терпении было то, чему нет названия, то, что идёт с человеком до самого края и через край, — и Максим шёл к свету, и свет качался, и шаги шли, и он не знал — уже никогда, ни при какой жизни, — были ли это огни стойбища, и были ли это шаги кулэ, и было ли одно и то же тем и другим, потому что буран закрыл всё — и свет, и шаги, и реку, и лес, и небо, и землю, — белым, крутящимся, глухим, последним саваном. И в этом саване он шёл, пока мог. А потом — шёл, пока хотел. А потом — шёл.
Свидетельство о публикации №226110802168