Как я себя лечил сам
Я лежал и смотрел в потолок. Потолок у меня был белый, безнадёжный, с трещиной в углу, и трещина эта за месяц стала моим спутником, собеседником и единственным существом, с которым я поддерживал отношения. Я изучил её, как изучают лицо любимой девушки: знал, где она начинается, где расширяется и где делает загогулину, похожую на вопросительный знак. Вопросительный знак — это сильно: даже трещина в моём доме задавала себе вопросы чаще, чем я сам.
Не буду описывать то, как я лежал так год. Я лежал по-современному: ходил на работу, отвечал на письма, кидал смайлики и в перерывах между всем этим лежал. Это называется «функционально», и это худшее из слов, потому что функционально можно быть годами, и никто не заметит, что внутри стоит вода и что-то в ней тонет.
В один из таких вечеров я принял решение. Не пойти к врачу — не торопитесь, до этого мы дойдём, но в конце, и это будет комедия уже другой редакции, — а бороться. Традиционными и народными методами. У меня был список, составленный из интернета, а интернет, как известно, сочувствует всем и советует каждому, не проверяя, выживет ли тот. Список выглядел так: запахи, чаи, медитации, массаж, баня, контрастный душ, прогулки, звонки друзьям, кот. К списку я отнёсся серьёзно, как к боевому плану, и даже повесил его на холодильник магнитом — магнит из родного Петербурга, потому что всё, что со мной происходило, происходило в Петербурге, а это, если вдуматься, отдельный диагноз.
— С понедельника, — сказал я потолку.
Потолок ничего не ответил, но трещина, мне показалось, удлинилась на миллиметр и выгнулась так, что вопросительный знак превратился в восклицательный. Это была первая из целой серии заметок, которые я потом всю повесть буду описывать. Вещи вокруг меня держались бодрее меня, и это раздражало.
Начал я с запахов, потому что запах — это вход без очереди: не надо записываться, ждать и объяснять, что у тебя. Ароматерапия — наука древняя, а пользоваться древним надо в современных условиях, поэтому я купил диффузор с подсветкой из семи цветов. Семи! Диффузор был обещан производителем как «атмосферный шедевр для вашего благополучия», и я, человек достаточно интеллигентный, чтобы не спрашивать, что такое «благополучие», поверил.
Масла шли набором: лаванда, бергамот, иланг-иланг, апельсин и что-то под названием «смесь релакс», которое я покупать не собирался, но которое — это я теперь понимаю — купило меня само: на этикетке был нарисован лотос, а лотос, как известно, расцветает из ила, поэтому я почувствовал с ним родство.
Иланг-иланг пахнет подворотней в Ницце. Апельсин пахнет обещанием, которое не выполнили: он обещает апельсин, а даёт лишь воспоминание об апельсине. Бергамот — это вообще отдельная личность; он пахнет так, как пахнет чай в чужом хорошем доме, и потому вызывает не спокойствие, а тоску по тому дому, где ты когда-то пил этот чай. Лаванда пахла бабушкой, которая этот бергамот ежедневно принимает.
Я расставил бутылочки на подоконнике, как аптеку, включил диффузор, выбрал режим «Морская волна» — подсветка переливалась туда-сюда, как настоящий океан, если бы океан делали на заводе в Подмосковье, — и сел дышать. Дышать я умею, я не хвастаюсь, но в этот раз дышал особенно: глубоко, медленно. Вдох — четыре счёта. Задержка. Выдох — восемь. Я вдохнул лаванду, задержал её в себе, как задерживают гостя, которого хочется проводить, но не получается, и выдохнул.
Ничего не произошло.
Я дышал двадцать минут. Ничего не произошло и на двадцать первой. Мало того — я начал чувствовать запах не как лекарство, а как мебель: вот он, лавандовый запах, стоит в воздухе, сидит в углу, ждёт. Депрессия — назову её так, с большой буквы, потому что она была полноправным жильцом, — Депрессия не вылетела, как моль, на которую так надеялся производитель диффузора. Она получила смягчающий эффект и стала вежливее: не грубила, а укоризненно молчала, как молчит человек, которого не пригласили на праздник, но который пришёл всё равно.
Зато подсветка была красива. Я выключил верхний свет, оставил только диффузор, и комната стала синей, потом зелёной, потом фиолетовой, и я лежал в фиолетовой комнате с лавандовым запахом и думал: а ведь это уже почти искусство. Почти инсталляция. «Человек, который лечится». Если бы я был куратором, я бы всё это взял: диффузор, потолок, трещину в углу и мужчину, который дышит. Название инсталляции — «Реквием по здоровью в семи цветах».
Так я и занимался запахами две недели. Каждую ночь — новый аромат, как новая одежда для невидимого гостя. В какой-то момент я заметил, что жду не эффекта, а просто запаха — так ждут почтальона, — и это было уже не лечение, а культ. Культ лаванды. Я почти было построил алтарь, но вовремя остановился: во-первых, дорого , во-вторых, я почувствовал, что это уже не борьба с Депрессией, а сотрудничество.
Вывод, который я сделал в конце второй недели, звучал так: запахи не лечат, но запахи — это свидание с самим собой, назначенное на то время, когда сам с собой разговаривать тяжело. И это не совсем ничего. Это что-то. Просто это что-то стоило две тысячи двести рублей.
С чаями я расправился быстрее, чем с запахами, потому что чай — это не украшение, а дело: его надо заваривать, процеживать, пить, и в этом есть движение, а движение — это уже не депрессия.
Я собрал аптечную коллекцию. Ромашка, мята, пустырник, иван-чай, зверобой, липа, мелисса и сбор с многообещающим названием «Вечерний покой». На пачках были обещания: «успокаивает», «нормализует». Я выбирал по настроению, а настроение у меня было такое, что я выбирал всё.
«Вечерний покой» я заварил первый. Пил. Вкус был как у трав, которые в детстве были под ногами на даче. У них, этих трав, как и у меня, не было ни возраста, ни зрелости, ни опыта. Просто что-то росло на обочине и вдруг нечаянно попало в пакет. Я не почувствовал никакого облегчения. Покой тоже не пришёл. Зато пришла мысль, что я потратил триста рублей на сушёные сорняки, и мысль эта, как ни странно, была свежей, живой и по-настоящему волнующей — впервые за месяц я о чём-то волновался, и это были сорняки. Не знаю, задумывался ли производитель «Вечернего покоя» о том, что его продукт работает не через успокоение, а через праведный гнев, но если задумывался — снимаю шляпу.
Зверобой — отдельная песня. Зверобой — сильный, серьёзный, с ним вместе нельзя принимать лекарства и солнце, и я, прочитав про это на пачке, почувствовал себя алкоголиком: у меня была своя доза и свои ограничения. Я пил зверобой и ждал, что жизнь станет тёплой. Жизнь не стала тёплой, зато я стал осторожнее выходить на солнце (хотя, какое солнце в Питере!) и в этом была польза, потому что с моим бледным лицом на солнце часто происходили вещи, о которых лучше не писать.
Мята работала лучше всего — но не от депрессии, а от мысли, что надо было купить мятный, а не «Вечерний покой». Мята — это такой чай, который делает тебя спокойным насчёт того, что ты сделал глупость, и в этом смысле она была самым честным средством: она не лечила причину, она лечила реакцию на причину.
К третьей неделе я пил чай шесть раз в день. Пил дисциплинированно, по часам, как пьют в Англии, где, как известно, чай пьют не от радости, а от того, что жизнь не удалась, и это надо с чем-то пережить. У меня появилась чайная церемония: сначала я заваривал, потом смотрел, как раскрывается лист, — а лист у меня раскрывался медленно, с достоинством, как раскрывается человек, которого разбудили раньше времени. В этом созерцании было столько покоя, что я почти забыл, зачем завариваю чай.
Потом пришла мысль, которая испортила всё: а что, если чай — это тоже ерунда? Что, если все эти «успокаивает» и «нормализует» — это просто вежливые слова, которые написали маркетологи, а внутри — сушёная трава? Я отогнал мысль, потому что за три недели я уже вложил в чаи сумму, за которую можно было бы пойти к специалисту три раза. Отогнал, но мысль, как известно, не отгоняется, а откладывается. Она легла в дальний угол и ждала.
С медитацией я начал с самого простого: скачал приложение. Приложение было голубое, с лотосом — да, с лотосом, потому что лотос уже второй раз в этой повести появлялся, и я стал подозревать, что лотосы — это какие-то неаидимык грибы, которые растут на людях в моём состоянии.
Я открыл первый курс, «Основы», нажал «старт», и в наушниках зазвучал женский голос. Голос был тёплый, мягкий, с той особой интонацией, которая бывает у медсестёр, воспитательниц и женщин, которые читают на ночь. Голос сказал:
— Устройтесь удобно. Закройте глаза. Представьте горный поток.
Я закрыл глаза и представил горный поток. Поток получился сразу — голубой, быстрый, с камнями. Камни были мокрые, и на одном камне сидела мама. Мама сидела на камне и смотрела на поток, и у неё было лицо человека, который переживает за сына, и это лицо, разумеется, было лицом моей мамы, потому что твоя мама, как известно, сидит на всех камнях всех горных потоков, которые ты представляешь.
— Отпустите мысли, — сказал женский голос.
Мысли не отпускались. Мысли, как я выяснил на первом же сеансе, ничего не отпускают: они держались за меня крепче, чем я когда-либо держался за них. Они всплывали, как пузырьки в воде, и каждый был с подписью. «Счёт за коммуналку». «Человек из две тысячи шестнадцатого, который не перезвонил». «А ты выключил утюг?» — а я даже не включал утюг, но мысль об этом появилась и повисла, как мысль о санатории, в котором я никогда не был.
Женский голос терпеливо продолжал: — Заметьте мысль. Не гоните её. Просто заметьте.
Я заметил мысль. Она была осень заметна — серенькая, с никелевым блеском, и она посмотрела на меня, как на покупателя в магазине, в котором она — товар.
— А теперь отпустите её.
Я попытался отпустить. Мысль не отпустилась. Тогда я попробовал другой способ: стал думать о том, что она — не моя. Что она — чья-то. Что где-то по Петербургу ходит человек, и это его счёт за коммуналку, его человек из две тысячи шестнадцатого, его утюг, а я тут ни при чём. Этот способ работал на семьдесят процентов: я почувствовал лёгкость, как будто снял чужое пальто, которое таскал месяц. Потом женский голос сказал: «А теперь вернитесь в дыхание», — и я вернулся в дыхание, и дыхание было такое же, как раньше: неровное, тревожное.
На восьмой день я достиг просветления. Я понял, что лучше всего медитирую в очереди — там не надо ничего представлять, горный поток уже есть, просто он из людей. Мой рекорд — сорок минут неподвижности и полное отсутствие мыслей; рекорд был установлен в приёмной банка, где меня, видимо, забыли вовремя позвать, и назывался он «диссоциация», но приложение его не принимало: приложение требовало сидеть со скрещенными ногами, а я сидел на железной скамье.
Женский голос я полюбил. Это было странно, потому что голос был записанный, не настоящий, но он был единственный, кто разговаривал со мной регулярно, доброжелательно и не спрашивал и долгах. Он просто говорил: «Отпустите». «Заметьте». «Вернитесь». Это был лучший разговор, который у меня был за месяц, и он был односторонний.
На двадцатый день я заметил, что слушаю его уже не для медитации, а вместо разговора. Я ставил курс «Спокойный вечер» и лежал, и слушал, как женщина, которая меня не знает, говорит мне слова, которые я знаю наизусть, и я закрывал глаза, и я был спокоен, и это было почти счастье — если бы не одно «почти», которое всё портило.
Массаж был следующей главой. Купил сертификат со скидкой — «антистресс-программа: спина, шея, психика». «Психика» в списке услуг меня смутила, но цена была такая, что я решил: пусть попробуют и психику — вдруг у них там есть методика.
Массажист оказался мужчиной из Вологды по имени Вениамин. Вениамин был лет пятидесяти, с руками, которые я потом всю жизнь буду вспоминать: не сильные и не слабые, а какие-то находящие. Он нащупывал на спине места, о которых я сам не знал, и нажимал, и в каждом месте, как выяснилось, лежала своя бумажка из архива.
— У вас здесь всё зажато, — говорил Вениамин и трогал меня в точке, где, как я потом понял, лежала обида за девятый класс.
— Что там? — спрашивал я, надеясь на медицинский ответ.
— Всё, — отвечал Вениамин. — Всё, что вы не проговорили, идёт в спину. Спина — это склад. Мы её разгружаем.
Разгружал он меня сеансов пять. На третьем я понял, что плачу — не от боли, а от того, что вспоминаю девятый класс, и девятый класс, как оказалось, всё ещё во мне, живой, со своими обидами и своим физруком. Я выходил из кабинета расслабленным и в лифте плакал под видом аллергии на Вениаминовы духи. Аллергия — это удобный диагноз: на него всё спишешь, даже слёзы.
— Сколько ещё сеансов мне нужно? — спросил я Вениамина на пятом.
— Сколько хотите, — сказал он. — Но я вам скажу: спину я выправлю, а жизнь нет. Жизнь — это не спина. Жизнь — это то, что вы делаете, когда спина уже не болит.
— А что я буду делать?
— Не знаю, — сказал Вениамин спокойно. — Но вы с этим придёте ко мне, и я вам скажу: вам массаж уже не поможет. Тогда вам надо к другому мастеру. К такому, который разговаривает.
— А вы почему не разговариваете?
— Разговариваю, — сказал Вениамин. — Но я не тот мастер. Я — про тело. А для жизни нужен тот, кто про жизнь.
А ведь он прав. Прав не как психолог, прав как человек, который всю жизнь работает руками и поэтому всё видит в категориях «зажато» и «отпустить». Всё, что у меня было зажато, зажато было не в спине — оно было зажато в горле, в словах, которые я не говорил, в признаниях, которых не делал, в просьбах, которые не просил.
Дальше была баня. Мне однажды сказали: «Русский человек от печали париться должен», ну я пошёл париться, как русский человек. Баню выбрал по отзывам, то есть по тому, где больше всего писали «отдохнул душой», потому что я был в таком состоянии, когда отзывам веришь больше, чем собственным ощущениям.
Пар я вытерпел двадцать минут, из них первые четыре — без пота. Веник берёзовый оказался средством от всего, кроме печали: после него печаль оставалась, но уже не во мне, а в мокром следе на полке. Её видел только следующий посетитель — и, судя по лицу, узнавал. Между заходами я пил травяной чай из самовара, который был в бане, и в котором, как мне показалось, вода кипела медленнее, чем проходила моя жизнь.
В бане ко мне подсесть пытался мужчина - Степан Ильич, который, как выяснилось, ходил в баню каждую неделю тридцать лет и который, как я потом понял, был единственным настоящим психотерапевтом в этом заведении. Он не спрашивал, как дела. Он спрашивал: «Ну, что нового?» — и это был лучший вопрос в мире, потому что на него можно было ответить чем угодно, хоть правдой, хоть нет, и никто не искал диагноза. Я рассказал ему про диффузор, про чаи, про медитацию с женским голосом, про Вениамина. Степан Ильич слушал и кивал, как кивают старики, когда молодой человек им рассказывает о своём, а им всё это давно известно.
— Всё это хорошо, — сказал он, когда я закончил. — Всё это надо. Но ты мне вот что скажи: ты зачем это всё делаешь?
— Чтобы лучше стало.
— А стало?
— Не стало.
— Ну вот, — сказал Степан Ильич и хлопнул веником по полке, и пар пошёл вверх, как дух. — А ты знаешь, почему? Потому что ты лечишь не болезнь, а симптомы. Ты борешься с тем, что чувствуешь, а не с тем, что чувствуешь из-за. А из-за чего — это ты сам знаешь, но сказать не можешь, потому что страшно.
— А что делать? — спросил я.
— Сказать, — сказал Степан Ильич. — Кому-нибудь. Хотя бы мне. Я, конечно, не доктор, но я слушаю, и я в бане, а в бане всё можно.
Я сказал. Не всё — но много. Я сказал про работу, про потолок, про трещину, про маму, про человека из две тысячи шестнадцатого, про то, что я, наверное, болен, но боюсь идти к врачу, потому что врач поставит диагноз, а с диагнозом жить сложнее, чем без. Степан Ильич выслушал и сказал:
— Знаешь, что я тебе скажу? У меня сын такой же был. Лечился травами, медитировал, дышал. Потом пошёл к врачу, и ему сказали: депрессия. И он, знаешь, обрадовался? Потому что это был диагноз, а диагноз — это название, а название — это уже не страшно. Страшно — это когда ничего не названо, и ты лежишь и думаешь: что со мной? А когда названо — уже можно жить.
— А как жить?
— А как раньше, — сказал Степан Ильич. — С врачом. С таблетками, если скажут. И с баней, — он улыбнулся, — банька-то всегда пригодится.
Я вышел из бани мокрый, лёгкий и с одной новой мыслью, которая была тяжелее всего, что у меня было до: я не знал, пойду ли я к врачу. Но я знал, что такая мысль у меня появилась, и это уже было больше, чем всё, что я получил от лаванды, чая и медитации вместе взятых.
Контрастный душ я принимал три дня. Могу сообщить официальные данные: кричать от ледяной воды и кричать от тоски — разные крики, и первый не заменяет второй, хотя в моменте обманывает. После душа я чувствовал себя бодрым — но бодрым, как человек, которого окатили водой, а не как человек, у которого прошла тоска. Тоска не проходила. Она ждала, пока я высохну, и возвращалась, как возвращается гроза, о которой забыли сообщить в прогнозе.
Прогулки работали. Работали до конца квартала. Я ходил по набережной, по паркам, по улицам, и в прогулках было что-то настоящее: движение, воздух, чужие лица, на которые я смотрел с завистью, потому что они были лица живые, а у меня было лицо человека, который гуляет, потому что так надо. В какой-то момент я поймал себя на том, что гуляю по расписанию, что расписание висит у меня на холодильнике рядом с магнитом из родного Петербурга, и что я гуляю не потому, что хочу, а потому что в плане написано «прогулка». Это была уже не прогулка, а повинность, и я перестал.
А вот «просто позвони друзьям» оказалось самым мощным средством из всех. Я позвонил. Мы говорили полтора часа, и полтора часа депрессии не было — было только то, что я опоздал на ужин и что друг тоже лежал и смотрел в потолок, но со своим. Мы посмеялись. Мы посмеялись так, как не смеялись давно, — а это, если вдуматься, самое точное описание того, как работают люди: не лечат друг друга, а смеются вместе, и смех на время замещает всё.
На следующее утро я проснулся с той же самой тяжестью. Но теперь у меня был полтора часа — час, который можно было туда вернуть, позвонив ещё раз. И я позвонил. И мы опять смеялись.
— Слушай, — сказал друг, — а ты вообще к врачу ходил?
— Не ходил.
— А почему?
— Не знаю. Страшно.
— Я вот ходил, — сказал он. — И мне стало лучше. Не сразу. Но стало.
Я не знал, что ответить. Я сказал «спасибо», и мы попрощались, и я потом полчаса стоял у окна и думал, что спасибо — это то, что говорят, когда не знают, что ответить, а надо ответить что-то.
Кот был последним пунктом списка. «Животные снимают стресс», — писали в интернете, и я, к тому моменту уже полгода занимавшийся ерундой, решил довести список до конца.
Я поехал в приют. Приют был тёплый, и там пахло кошками, и это пахло настоящей жизнью, а не бергамотом. Мне показали кота. Кот был серый, некрасивый, с обрезанным ухом, и на меня он посмотрел с той особенной кошачьей иронией, с которой кошки смотрят на людей, которые пришли их выбирать, — как будто он не знал, что его выбирают, но догадывался и не одобрял.
— А этот кто? — спросил я.
— Это Мурзик. Он к вам не пойдёт.
— Почему?
— Он к вам не пойдёт, потому что он Мурзик. Он сам решает.
Мы посмотрели друг на друга ещё секунду. Мурзик отвернулся, и я, человек, который полгода боролся с Депрессией, почувствовал себя побеждённым существом, которое проиграло коту и это проигрыш приняло.
Но Мурзик всё же поехал со мной. Кот снял стресс со шторы и ковра. Но было в нём и другое — то, о чём не пишут в интернете, потому что это не метод. Он приходил. Без запроса, без записи, без предупреждения — просто приходил и садился рядом, и я его гладил, и в этом гладении не было ничего кроме того, что есть: рука по шерсти, тепло, вибрация. Кот не спрашивал, как дела. Кот не советовал. Кот просто был рядом, и это было самое простое из всех средств, которые я пробовал, и, возможно, самое настоящее — потому что он был живой, и это нельзя было купить со скидкой.
Из всей традиционной медицины это оказался, пожалуй, единственный метод, который работает без языка и без билета. Заяц, короче. Кот у меня — безбилетник.
А теперь то, ради чего, собственно, всё это написано. В один из вечеров — это было в декабре, а декабрь в Петербурге светло-сер, как будто весь город был из некого серого молока, — я сидел на кухне с ромашкой, под лавандой, с массированной спиной, отпаренной совестью, с телефоном, в котором женский голос ждал, что я нажму «старт», и с котом на коленях, и смотрел в потолок. И потолок смотрел на меня. И трещина в углу делала свою загогулину.
И вдруг — не вдруг, конечно, вдруг ничего не бывает, — я понял.
Я понял, что занимаюсь полной ерундой.
Не в том смысле, что методы плохи. Диффузор хороший, чай честный, Вениамин — святой человек, Степан Ильич — народный мудрец, кот — вообще лучший из всех. Ерунда была в другом. Ерунда была в том, что я всё это делал вместо главного. Я полгода строил из подручных средств дом, в котором не собирался жить, — потому что настоящий дом был по соседству, за дверью, на которой было написано «психотерапевт», и я эту дверь обходил, потому что за ней надо было говорить, а говорить было страшно, а страшно — это и есть то, от чего я всё это время лечился народными методами. Понимаете? Я лечился от страха говорить — способами, которые не требуют говорить. Это была не терапия. Это была эскапистская идеология. Это была моя версия анархизма — только я был скорее не анархистом, а «народником», и мой лозунг звучал так: «Ни одного врача!» — и под этим лозунгом я совершил всё, что совершил: диффузор, чаи, медитации, массаж, баню, душ, прогулки, звонки и кота.
И тогда я встал, дошёл до холодильника и снял список. Список был на листе А4, напечатанный, с галочками — почти все галочки стояли. Я посмотрел на него, как смотрят на оценку, полученную за задание, которое ты выполнял усердно и которое не стоило ничего.
И я послал его куда подальше.
— Посылаю, — сказал я списку, и голос у меня был спокойный, как у того мужского из ролика, которого я не слушал. — Посылаю всё и вся. Диффузор — на полку. Чаи — в шкаф, но пить не буду, пусть лежат, жалко. Медитацию — оставить, потому что правильно дышать надо, но голос пусть молчит. Массаж — у Вениамина оставлю, он хороший. Баня — это не лечение, это баня, и я туда пойду с удовольствием, а не по рецепту. Кот... Кота не трогаем, кот хороший.
Список я не выбросил. Я его сложил вчетверо и положил в ящик, потому что я не враг народной мудрости — я враг того, чтобы народная мудрость заменяла настоящую помощь, а это разные вещи, и разницу эту я понял только сейчас, сидя на кухне с котом.
А потом я открыл телефон. Не приложение с женским голосом — а обычный поиск, и набрал: «психотерапевт запись». И нашёл. И позвонил. И — вот это самое смешное, что было за весь год, — мне назначили на среду, а среда была через два дня, и два дня я жил так, как не жил полгода: не с надеждой, что пройдёт, а с планом, что делать. Это была не та бодрость, которую даёт контрастный душ, и не тот покой, который даёт «Вечерний покой». Это была просто занятость — занятость собой, настоящая, не декоративная.
В среду я пошёл. Я не буду рассказывать, что там было, — это уже не комедия, это уже другая повесть, и она пишется не для публичного чтения, а для жизни. Скажу только, что врач оказался не страшный, что диагноз, как и обещал Степан Ильич, оказался не приговор, а название, и что названия, как выяснилось, лечат тем, что с ними можно жить: не как с врагом, а как с соседом по площадке, у которого есть свои проблемы, но у которого есть и дверь, и звонок, и чай, и всё остальное, что делает соседа соседом, а не врагом.
Полгода спустя, если это кому-то интересно, всё выглядело так. Диффузор стоял на полке и не работал — я его не выбросил, потому что жалко, а он — вещь добрая, хоть и бесполезная, как и большинство добрых вещей. Чаи пились по-настоящему, а не по-лечебному: мята вечером, потому что вкусно. Медитацию я слушал по воскресеньям, и женский голос был тот же, но теперь я слушал его не как терапию, а как радио — фоном, с удовольствием, без задач. Вениамина я навещал раз в месяц, потому что спина — это склад, и склад надо разгружать, даже когда всё хорошо. Баня осталась баней. Прогулки стали прогулками — без расписания, когда хочется. Друзья звонили сами.
А кот? Кот лежал на подоконнике и смотрел, как я уезжаю на работу. У кота не было ни теории, ни метода, ни списка на холодильнике. У него было только то, что есть у всех живых: он был рядом, и этого было достаточно, и в этом, если вдуматься, и заключалась вся мудрость, которую я искал полгода в лаванде, в зверобое и в голосе, который говорил «отпустите».
И ещё одно. Странная штука: когда я всё это посылал, я думал, что посылаю — значит, отказываюсь. А оказалось, посылать — это как раз и есть начинать. Просто до этого я начинал не с того конца. Я начинал с веника, а надо было с двери. Дверь была рядом, всё время. Она и сейчас рядом — у кого-то, кто это читает, она тоже рядом, и на ней тоже написано то же самое, просто пока никто не подошёл и не постучал.
Стучите. Это, честно говоря, не так страшно, как лежать и смотреть, как трещина в потолке ставит вам вопросы, на которые вы не знаете ответа.
Свидетельство о публикации №226110802189