Время ещё есть

Она научилась просыпаться за секунду до будильника. Не потому, что плохо спала, — просто сон давно стал чутким, как у часового. Телефон светился в темноте: 5:40. Жена осторожно тронула его за плечо.

— Вставай, родной. Потихоньку.

Он открыл глаза, и мир качнулся — как в тот день… Инсульт забрал у него ощущение опоры: теперь каждое движение — как по канату над пропастью. Вестибулярная система, о которой он прежде никогда не думал, стала главным врагом. Голова кружилась даже от того, как он поворачивался. Она обхватила его за плечи, переставила его ногу как надо — сама, раз, два — и повела в ванную. Так они и ходили: один шаг, пауза, ещё шаг. Как танцоры, которым не дали музыки.

В этой квартире она была всем. Медсестрой — глюкометр, уколы, давление… Врачом — потому что разбиралась в лекарствах, которые раскладывала, в дозах инсулина — во всём, во всём, во всём. Сиделкой — кормила, мыла, подкладывала подушки. И женой. Последнее было самым трудным: жена не должна быть всем остальным. Жена должна просто любить. А она уставала так, что иногда садилась у изголовья и смотрела в одну точку, — и он, если хватало сил, клал поверх её руки свою большую ладонь и говорил одно и то же:

— Ничего. Прорвёмся.

Медицина не приходила. Стояла у дверей и не заходила.

Четыре курса реабилитации они прошли в клинике, платно, — и за все эти месяцы ни один врач не сел рядом и не сказал: «Давайте попробуем вот так». Схемы оставались схемами. Назначения — прежними, будто написанными под копирку для человека, которого никогда не видели. Один раз она спросила: можно ли что-то сделать с вестибулярным нарушением? Ответ был: «Ну, с этим жить». С этим. Жить. Каждое утро — по канату.

Потом были МСЭ, врачи, кабинеты. У эндокринолога — унизительный вопрос, после которого она всю ночь не могла уснуть, а он молчал и смотрел в окно.

Инсулин ему назначили больше двух лет назад. Все эти два года они покупали его сами. А он должен выдаваться бесплатно — всем больным диабетом, так положено. Но рецепт на бесплатный инсулин в поликлинике не выписывают. Просят, уговаривают, объясняют — ответ один и тот же: «Нет». А препарат — жизненно важный, без него нельзя ни дня. И они покупают. Снова и снова. Из тех денег, которых и так в обрез.

Инвалидность они выбивали с апреля: документы, комиссии, ожидания. Месяц назад пришло уведомление на «Госуслугах» о назначении второй группы. Сейчас ноябрь. Она пошла в поликлинику — и ей сказали: «Информация не выгрузилась. Зайдите после десятого».

После десятого. День, который отодвигался, как линия горизонта.

А потом — и это было самое странное — жизнь подсказывала, что они не одни. Звонили коллеги, те, с работы, — и она по голосу понимала, что говорят искренне, что готовы помочь; помогали — и морально, и материально. Удивительно, но так бывает: люди встречаются на жизненном пути, и в них находишь поддержку и сострадание. Все эти люди не имели отношения к медицине, но у них было то, чего не было у системы: сочувствие. Внимание. Человеческое тепло.

— Видишь, — сказал он однажды вечером, когда они сидели вдвоём, за окном падал снег и голова у него, кажется, кружилась чуть меньше, чем утром, — не бывает так, чтобы совсем никому не было дела.

— Бывает, — сказала она. — Просто не тем, кому должно быть. Врачам должно быть. А им не до нас: другая сейчас медицина и зарплаты, кто за них работать будет. Будто мы — строчка в отчёте.

Он долго молчал. А потом улыбнулся:

— Тогда ты — мой врач. Весь мой медперсонал. И знаешь что? Ты лучше.

Она измучилась. Извелась. Бывали ночи, когда давление, сахар… — и она выходила на кухню и беззвучно плакала над остывшим чаем. Утром он звал её. И она шла. Потому что больше идти было некому.

Не было медицины. Была она — и была его жизнь, полностью, без остатка, в её руках. Четыре реабилитации — и ни одного нового назначения. Инсулин, который положен бесплатно, — и который они покупают сами, два года подряд. Инвалидность, которую ждали с апреля. Врач, который смотрел в монитор, а не в
глаза. И ответ врача: «Время ещё есть».

И всё же время было. Оно шло, час за часом, шаг за шагом по канату. Он держался за её плечо, она — за его большое тёплое запястье. И где-то в этом упорном, измученном, ежедневном «прорвёмся» было больше медицины, чем во всех кабинетах, вместе взятых, — потому что было в нём главное, чего не выгрузишь ни в одну информационную систему: забота о человеке, которому кто-то небезразличен.

А после десятого она снова пойдёт. И снова. Пока их не услышат. Потому что кто-то должен. Хотя бы она.