Трагическая каллиграфия, 11

   
 11.
    Костин не знал, почему художник уничтожил сирень. И вообще поклонялся он  Брюсову! Для него имя кумира давно приобрело чары заветного слова, соединенного  с шорохом книжных страниц, крупным готическим почерком дарственной надписи, цветом давних чернил и желтоватых  веленовых вставок,  где тайне погибшей сирени не было места. Тайна существовала сама  по себе, а Костин со своим почитанием - сам по себе. Чтобы не молчать, я сказала:

     - А хорошо бы вам, Петр Романович, завести сверчков. Когда стрекочут сверчки, это удивительно приятно. Вот и Пушкин в дружеском кругу звался Сверчком.
   
   На лице Костина возникло подобие одобрения.

    – И что интересно, Петр Романович, - не отставала я, - вот на Псковщине, к примеру, простых  сверчков называют скачками. Как вам такое?

    Выражение одобрения оживилось улыбкой.  Не знаю, сколько потребовалось бы усилий, чтобы её закрепить, не появись Лялечка, а с ней – великий русский напиток в форме треугольной стеклянной посудины, которая сразу вошла в родство с деревянной бочкой из-под соленых огурцов. Он-то, надо отдать ему должное, разлитый в старинные стопки, расчерченный звездами хрусталя, и взял на себя дипломатические тонкости по укреплению отношений.               

    Разумеется, первый тост был за Валерия  Брюсова.  Второй тоже. И третий… Я уже приспособилась различать фразы Костина  по движению губ.  Если не получалось, он, замечая это, каллиграфически выводил слова на бумаге. Но имя Марины Цветаевой я угадала. Разве мог книжный копатель обойти её «против»!
 
    - А вам, сударыня, - сказал он, и лицо его пообещало основательную порцию яда, - да будет известно, что Цветаева пишет кровью… - Помедлив, спросил: – Но какой? – И дал время догадаться.

    Мы с Лялечкой фыркнули. Благо, помянутые ранее  Бунин,  Нисс-Гольдман не пришли ему в голову, им бы тоже досталось. А пока Костин повернулся к плите, где что-то кипело, и решил, что довольно, хватит щекотать ноздри, пора угощению на тарелки. Мне было поручено вынуть из раковины три посудины и вымыть в ванной. Я поспешила. Открыла кран.  Но вместо того чтобы посмотреть в зеркало, как все нормальные люди, глянула на тумбочку возле раковины,  заваленную одеждой. Краешком из нее виднелся листок бумаги. Он торчал ровно настолько, чтобы предъявить каллиграфически  выведенное: «Сохраните это, когда я умру». Темный коробок поблизости явно имел к нему отношение.  На крышке значилось: «Горстка земли с могилы…»  Я отвела глаза, невольно проникшие в чужую тайну,  и в дипломатическом шоке запомнила то, что мне нужно забыть: «Целую кончики ваших крыльев».

    Вода тем временем продолжала литься на тарелку, которую я держала, и проявлять рисунок яркой китайской маски, изображенной  во весь круг. А с ней прояснять  кое-что в моей голове.

   Эти случайные детали: заветный автограф,  обрывок трагической каллиграфии, красная маска на серебристом фарфоре – намекали на течение какой-то иной жизни, не имеющей отношения к моим мыслям о странном Эдгаре, о Врубеле. Но по законам  ассоциаций они были связаны с именем Брюсова темой тайны и  отторжения. И наплывом кадра, как в кинофильме, вынесли на поверхность что-то похожее на догадку. Не смешно ли: пойти к Костину и после всего, что случилось,  наконец,  хоть что-то понять. А главное – чужую любовь и  свое равнодушие к беспомощной дряхлой жизни, верной себе. И вспомнить:               

                Нету рифмы на сердце,
                Нету рифмы на горло,
                Но я все же пою и люблю…
                Душа, ты сто крат умирала,
                И вновь воскресала в любви!