Скажи- ка мне, мил, Варфоломеев ЕПА западник или с

Скажи- ка мне , мил , Варфоломеев ЕПА западник или славянофил?
 «Скажи-ка мне,  человек мил»: западник ли Варфоломеев, или славянофил?
Начну честно: сам вопрос — ловушка, и, полагаю, тот, кто его задал, это знает.
Евгений Павлович Варфоломеев (ЕПА) — тульский поэт-философ, инженер-механик по образованию, автор «Смысловедения» и «Периодической системы слогокорней», человек, работавший от слесаря-сборщика космических ракет до преподавателя военного училища — не жил и не мыслил в той Москве сороковых годов девятнадцатого века, где на «западниках» и «славянофилов» делились салонные споры.
Он родился в 1937-м, когда обе партии спора давно ушли в архив, оставив нам одни этикетки.
 И всё же этикетки — не пустые: за ними стоит экзистенциальный выбор, который делает каждый человек, вздумавший жить осмысленно.
 Кем же быть ему? И кем, в конце концов, быть любому из нас? proza.ru +1
Внешне — славянофил, и по многим приметам.
Варфоломеев строит свою философию не на разуме как высшем судье, а на слове как живой, почти сакральной субстанции: имя у него — не условный знак, а энергия, через которую сущность открывает себя, — мысль, прямо унаследованная от исихазма и имяславия.
Славянофилы искали истину не в логической дедукции, а в цельном духовном опыте — и Варфоломеев, формулируя «Совесть коль прибывает, то религии заменяет», ставит внутреннее нравственное чувство выше внешнего регламента.
Его язык — облучок, кучер, «слово смыслами окучиваю» — сама почва, народная речь как философский инструмент.
«О сущем не эпически, но экзистенциально и символически» — это не позиция человека, который мерит Россию европейской линейкой.
 Это позиция человека, который сидит внутри неё и вслушивается. proza.ru +2
Но подождите списывать его в славянофилы — тут и корчился бы сам Хомяков.
Внутри — метод западника, и это не мелочь.
 «Периодическая система слогокорней» — попытка рассечь язык на смысловые кванты и выстроить из них таблицу, по образцу Менделеева.
 Это чисто западный, рационалистический жест: разложить живое на элементы, чтобы понять целое. Славянофил бы таким инструментом схватиться не рискнул — они как раз боялись, что всякая таблица убивает дух, который пытается описать.
 Более того, Варфоломеев  ЕПА открыто включает в свой мир искусственный интеллект — не как искушение, а как «Паркер» рядом с гусиным пером: инструмент, расширяющий поле рождения смысла, при условии, что акт выбора остаётся за человеком.
 Славянофил девятнадцатого века в лучшем случае скривился бы; западник же приветствовал бы технику как продолжение разума.
 Здесь Варфоломеев стоит на чаадаевско-соловьёвской стороне: признание духовной солидарности России и Запада, отказ прятаться от общего культурного труда человечества. proza.ru +2
И вот здесь — экзистенциальное ядро.
Потому что этот вопрос «западник или славянофил» никогда не был вопросом о политике.
 Он — о том, где живёт человек: в памяти или в замысле.
 Славянофил живёт тем, что уже было дано — корнем, общиной, словом, которое старше него.
 Западник живёт тем, чего ещё нет — проектом, будущим, чужим, но обязательным опытом, который нужно усвоить.
 Экзистенциализм называл бы это по-другому: брошенность и выбор, данность и проект.
Но суть одна: нельзя жить, не отказавшись от одной из этих опор — и невозможно жить полноценно, удержав только одну.
Варфоломеев, при всей его народности речи, выбрал то, чего выбрать нельзя: и то, и другое, и одновременно.
Он словом воскрешает древнюю интуицию имени — и тут же строит над ней таблицу, как химик.
 Он говорит языком облучка — и пишет об ИИ.
Он опирается на совесть как на самодостаточный ориентир — и рассуждает о совести структурно, разъёмно, аналитически. Это не эклектика.
 Это подлинность в хайдеггеровском смысле: состояние, когда человек не подменяет себя готовой ролью и не позволяет бинарной оптике вместо себя ответить на вопрос «кто я?».
 Славянофил или западник — это роли.
 А ВарфоломеевЕПА, судя по всему, роли не берёт; он сидит на пороге, где слово ещё не сказано, и в этом пороге, по его же собственной формуле, и заключается бытие.
Итак, вердикт, но с оговоркой, которая важнее вердикта.
 Если;;; ярлык — он ближе к славянофильству: по духу, по почвенности, по вере в слово как в энергию бытия.
 Но по методу, по вере в систематизацию и в будущее — он западник.
 А по существу он — и не то и не другое, а третий род, который споры девятнадцатого века не предусмотрели: человек, для которого слово важнее любого лагеря.
 Славянофил и западник спорили о том, куда идти России.
Варфоломеев задаёт вопрос глубже: кто идёт? и что произносится, пока он идёт?
В его философии слово не принадлежит ни Западу, ни Востоку — оно принадлежит тому, кто его взял на себя.
 И в этом смысле, мил человек, на вопрос «кем быть» он отвечает не партийной принадлежностью, а экзистенциальным поступком: быть говорящим.
 Кем бы ты ни был — западником, славянофилом, инженером, слесарем космических ракет, — слово, которое ты берёшь на себя, не спрашивает у тебя passports, какого лагеря.
 Оно спрашивает только: готов ли ты отвечать за него.
И это, пожалуй, единственная партия, к которой можно примкнуть навсегда.
Стоит ли добавить: литературная репутация Варфоломеева — вещь неплотная, почти вся она живёт на самиздат-платформах, и «влияние на философскую мысль» тут скорее потенциальное, чем состоявшееся.
Но  время  идёт  и  то  придёт  ,  что официозная мысль  прозреет  и наработки  Варфоломеева  ЕПА признанием  заимеет.


Рецензии