Событие и великое Варфоломеева ЕПА открытие- Слово
Слово как орган: опыт экзистенциального размышления
Слово — не орудие в руке, а орган в теле.
В этой мысли ВарфоломееваЕПА целая философия языка, которая противостоит всему, чему нас учили в школе.
Мы привыкли думать, что слова — это инструменты: я говорю, значит, я чего-то хочу добиться.
Назвать, убедить, приказать, описать.
Инструмент лежит отдельно от меня, пока я не возьму его в руку, и, отложив, перестаю о нём помнить. Но слово так не живёт.
Оно живёт во мне иначе — как живёт сердце, лёгкое, рука: не потому, что я «пользуюсь» ими, а потому, что я — это они.
Отними слово — и останется не человек без инструмента, а человек искалеченный.
Инструмент можно отложить. Орган — нельзя
Попробуйте мысленный эксперимент.
Инструмент — топор, скрипка, компас — существует до меня и после меня, в витрине музея или в сарае соседа.
Он совершенен без меня и в совершенстве равнодушен.
Орган, напротив, не существует вне того тела, которому служит.
Вырезанное сердце перестаёт быть сердцем; изъятое из речи слово — перестаёт быть словом, оно становится просто звуком, письмом, окаменелостью.
Это значит, что мой язык не «выбирается» мной, как выбирается молоток в магазине. Он врос в меня, как вросла в ладонь кожа та самая, с которой я родился.
Ребёнок не осваивает родной язык как иностранец осваивает чужой: он не учит слова,
он растёт в них, как дерево растёт в своих кольцах.
Потому на родном языке мы чувствуем иначе, чем на выученном: там, где чужой язык остаётся орудием — точным, но внешним, — родной остаётся органом, живым, уязвимым, тёплым от крови.
И потому существует то, что Хайдеггер называл «жилищем бытия»: не потому, что в словах удобно
жить, а потому, что мы не умеем жить нигде, кроме слов.
Всё, что человек способен пережить, он переживает в какой-то форме — и высшей, самой тонкой его формой остаётся слово.
Горе, которому не нашлось слова, остаётся немой тяжестью в груди; любовь, которая не была названа, рискует не состояться вовсе.
Орган, который не работает, — это болезнь.
Экзистенциальный ход: слово делает нас существующими
Экзистенциализм открыл простую и жуткую вещь: человек не имеет готовой сущности.
Камень — это камень от начала времён, а человек лишь становится тем, чем он есть, — и становится через проживание, выбор, речь.
Экзистенция не лежит в нас, как зерно в плодухе; она совершается.
И слово — орган этого совершения.
Когда я говорю, я не «выражаю» то, что уже было во мне готовым.
Мысль до слова — не мысль, а туман, порыв, беспредметное волнение.
Слово — это тот орган, через который туман обретает тело.
Я понимаю, что думаю, только произнося; я узнаю, что чувствую, только называя.
Как рука не узнала бы мир без прикосновения, так сознание не узнало бы себя без речи.
Декарт искал достоверность бытия и нашёл её в слове: «мыслю» — а ведь мыслю я именно на языке, внутри языка, языком.
Отсюда экзистенциальный ужас молчания и вина немоты.
Человек, который не нашёл слов для своей жизни, обречён жить неоформленной жизнью: любовь,
так и не сказанная; обида, так и не высказанная; смысл, так и не сформулированный.
Всё это не просто «не сказано» — оно не состоялось как переживание до конца. Орган, в котором кровоток остановился, атрофируется. Человек, который годами не говорит, — теряет способность быть собой.
Но есть и обратная сторона, самая утешительная. Если слово — орган, а не орудие, то истина не лежит где-то передо мной, готовая, ожидая, когда я подберу для неё точные слова.
Истина происходит в слове.
Всякий раз, когда человек говорит по-настоящему — говорит изнутри, из боли, из удивления, из любви, — в этом разговоре мир впервые появляется в таком виде, в каком он не существовал до разговора.
Поэт не «украшает» реальность: он совершает её.
У Достоевского мы впервые увидели человека на пределе экзистенции — и это не значит, что такие люди не жили раньше; это значит, что без этих слов их возможность оставалась немой, непроявленной.
Слово болит. Орган, а не орудие, — значит, ранится
Инструмент нельзя ранить. Можно сломать, затупить, потерять — но не ранить.
Орган — можно. И слово, живущее в нас как орган, болит, когда его предают.
Вот почему ложь — не только нравственный, но и телесно-онтологический изъян.
Лжец не просто «использует слова нечестно»: он рассекает собственный орган речи, вводит его в состояние, в котором он перестаёт выполнять своё назначение — соединять внутреннее с миром.
Циничное слово, сказанное для эффекта, слово-дымовая завеса оставляет в человеке такую же пустоту, какую оставляет отравленный орган.
Мы чувствуем усталость после пустых разговоров не потому, что «устали говорить», а потому, что орган был занят тем, что ему не свойственно, — имитацией жизни.
И потому же свобода и ответственность говорящего.
Орудие честно перед законом пользователя; орган — нет.
Если я владею словом лишь как орудием — давлю им, лестью добиваюсь, играю им, — я с ним обращаюсь как раб с чужой вещью.
Но слово дано не для владения, а для того, чтобы им дышали. Существовать словесно — значит быть
=====================================================
Свидетельство о публикации №226110800353