Самая глубокая мысль, которую оставляет нам Варфол
«Мы становимся тем, что называем»: экзистенциальный смысл именования у Е. П. Варфоломеева
Фраза Е. П. Варфоломеева — «Условимся: называя мир и говоря о нём, мы им и становимся» — звучит как тихий, но предельно жёсткий приговор привычной иллюзии. Мы привыкли думать, что язык — это зеркало: он отражает мир, не меняя его. Мы подбираем слова к уже готовому, словно приклеиваем ярлыки к вещам, которые существуют сами по себе. Но Варфоломеев лишает нас этой удобной дистанции: называние — не фиксация, а участие. В тот миг, когда мы даём имя, мы уже не сторонние наблюдатели, а соавторы реальности.
Это глубоко экзистенциальная мысль. Экзистенциализм всегда настаивал: человек не находит готовый смысл, он создаёт его в акте выбора и ответственности. У Кьеркегора смысл рождается в личном, почти болезненном усилии быть собой. У Сартра — в том, что существование предшествует сущности: мы сначала есть, а потом через поступки и решения становимся кем-то. У Хайдеггера язык — «дом бытия», пространство, где бытие раскрывает себя. Варфоломеев переводит эту линию в плоскость слова как действия: называя, мы не описываем, а осуществляем.
Когда мы говорим «дождь», мы не просто фиксируем метеорологическое явление. В этом слове может отозваться и тоска, и память о детстве, и ожидание чего-то нового. Значение пульсирует, отзываясь на наше внутреннее состояние и на контекст момента. И в этом пульсировании — свобода и ответственность одновременно. Мы не можем выйти за пределы языка, но можем быть в нём подлинными: замечать, как слово меняет угол зрения, как оно собирает или разрушает смысл.
Варфоломеевская «таблица корнесловов» и работа с корнями — не сухая лингвистика, а технология ответственности. Изменяя суффикс, мы меняем оттенок смысла; углубляясь в корень, мы возвращаемся к истоку значения. Это способ научиться видеть, как язык формирует наше восприятие и как через язык мы можем менять способ быть в мире. Корнесловы становятся точками опоры, где смысл ещё не застыл в шаблонах, где он открыт для усилия и выбора.
Экзистенциальный нерв этой идеи — в преодолении отчуждения. Когда мир кажется бессмысленным, мы ищем готовые ответы или, наоборот, сдаёмся перед абсурдом. Варфоломеев предлагает иной путь: не утешение и не бунт, а труд сборки смысла. Называя, мы берём на себя риск: слово может не совпасть с ожиданием, может встретить непонимание, может обнажить нашу уязвимость. Но именно в этом риске рождается подлинность. Мы становимся тем, что называем, потому что в акте именования мы выбираем, какой стороной повернуться к миру.
Здесь язык становится пограничной ситуацией — в духе Ясперса. Это тот самый момент, где человек сталкивается с пределом и одновременно с возможностью: либо скользнуть по клише, либо сделать усилие быть. Клише — это способ спрятаться, снять с себя ответственность за смысл. Настоящее слово — это поступок, в котором мы подтверждаем своё присутствие.
Интересно, как эта оптика переосмысляет одиночество, столь важное для экзистенциальной традиции. У Камю человек одинок перед лицом абсурда; у Сартра — обречён на свободу, которая тяготит. Варфоломеев смещает акцент: одиночество преодолевается не через отрицание смысла и не через бегство в коллективные формулы, а через творческую работу мысли. Мир у него — не холодный космос, а пространство сотворчества, где каждое слово — шаг в сторону порядка из хаоса. Мы не одиноки, потому что бытие отзывается на наш выбор.
Практический вывод этой философии прост и труден одновременно: быть внимательным к словам.
Не как к инструментам удобства, а как к событиям смысла. Каждый раз, когда мы решаем, как назвать происходящее, мы решаем и кем быть в этом происходящем. Это ежедневный экзистенциальный выбор: скользить по готовым ярлыкам или делать усилие подлинности.
И в этом — особая этика языка у Варфоломеева. Она не про «правильность» или «красоту», а про ответственность за то, каким становится мир через наши слова. Называя зло «ошибкой», мы смягчаем его; называя ошибкой — уменьшаем его вес; называя злом — признаём его реальность и берём на себя задачу с ним считаться. Смысл не приходит извне; он рождается там, где мысль встречается с опытом, где абстрактное сталкивается с конкретным, где слово становится поступком.
Таким образом, мысль Варфоломеева — это приглашение к подлинному существованию через язык. «Мы им и становимся» — не метафора, а описание механизма: называя мир, мы не только открываем его, но и создаём. И в этой творческой ответственности — экзистенциальное достоинство человека: не просто наблюдать, а быть соавтором бытия.Мы в нём становимся.
Свидетельство о публикации №226110800358