Поселенское бытиё

АНАТОЛИЙ
ЧУПИН


Поселенское бытиё


рукопись, переложенная в печатный текст








                Томск
                2021
 
Глава 1. Пригорское - Мирное
Если поехать из города Томска на юго-восток, с небольшим километров не минуешь села с прежним названием Пригорское — в советское время переименованного в Мирное. Покажется, что медленно поднимаешься, и это так: едешь к отрогам Алтайского хребта.
Село славится природной красотой: на низковатых холмиках расселились кедровники, пихтачи и сосны, вперемешку с осинами. Старожилы Томской области, облазив окрестности, говорили, что Мирное расположилось в одной из красивейших местностей области.
Основано село было давно, спустя несколько лет после закладки Томского острога. Острог вынужден был не только отбиваться от налетавших шаек и ватаг киргизов, казахов, алтайцев, но и проводить разведку окружающей территории: а что там на востоке, в сторону Алтая и далее, внизу по Оби вплоть до «златокипящей Мангазеи», а что там южнее, за Томью, и тому подобное.
Воевода формировал команды казаков в 15-20 человек снабжая их оружием, защитными бронями, одеждой на летний и зимний периоды, продуктами, судами и прочим. В команды отбирались молодые казаки: меньше вероятности заболеть во время экспедиции.
Троих стареющих казаков воевода отпустил «на вольные хлеба». Они к тому времени обзавелись семьями и избрали для поселения понравившееся место, назвав его Пригорское. Со временем к ним стали прибиваться бедолаги — бежавшие от крепостного права из России и вырвавшиеся из рудников промышленников Демидовых на Урале. Так поселение к концу XIX века стало селом! Стояла церковь, церковно-приходская школа, купеческие лавки, питейное заведение. Каждый год, перед рождественскими праздниками, на площади у церкви проводилась яркая ярмарка, когда на продажу и обмен на обозах свозились разные товары: рожь, пшеницу, ячмень, мороженое мясо, птицу, рыбу. Купцы привозили ткани, машинные изделия, нитки, обувь, инструменты и многое из того, без чего не обойтись в крестьянском быту.
За годы трёх войн: мировой, Гражданской и Отечественной — село наполовину потеряло население, но всё же держится и по настоящее время.
Глава 2. Иван Романов
Иван Васильевич Романов, мужчина, приблизившийся к сорока годам по возрасту, в поселке числился не из последних. По обличию был даже красивый, чуть выше среднего роста, складный.
Родители его — Василий Кириллович и Мария Семёновна — были бухгалтеры, оба работали на местном деревообрабатывающем заводике, ходили в авторитете. Имели свой трёхкомнатный дом, земельный участок в пять соток, и им более было не нужно. Из живности держали 10–20 кур и красавца петуха, содержащихся в специальной утеплённой постройке и обгороженном загоне. Земли им хватало, чтобы сажать картошку, морковь и прочую мелочь. Получая на заводике по деревенским понятиям хорошую зарплату, они приобрели в магазине нужные продукты и всё необходимое для жизни.
Сын Иван у них был вторым, а первая, дочь Варя, удачно вышла замуж и более десяти лет проживает далеко, под Воронежем.
Когда подошёл срок, Ивана призвали в армию. Служить ему пришлось моряком на крейсере в морях Дальнего Востока. Служили в то время долго, особо в ВМФ, и он отбыл четыре года от первой до последней побудки. На крейсере он получил профессию электрика, причём высшего класса. Спрос за исполнение работы был очень строгий: обязан дважды за смену проверять электрическую часть всех механизмов и устройств, ибо крейсер — это большая отлаженная машина. Даже снаряд подаётся к орудию механизмом. Служба выработала у Ивана обязательность в исполнении дела.
После окончания службы он нанялся по контракту на сухогруз, где проплавал ещё четыре года, подкопил деньжат. Заходили в Японию, Филиппины, в Корею, в Индонезию. Родители Ивана к тому времени постарели, стали просить, чтобы приехал, и ему ничего не оставалось делать, как вернуться домой. Тем более, обусловленный срок контракта с капитаном сухогруза заканчивался, и он, с сожалением, отпустил Ивана.
Застал Иван родителей сильно одряхлевшими. Погуляв неделю, как бы заново возобновляя знакомство (что ни говори, а не было его тут восемь лет), — многое изменилось, и моды изменились. Прежних приятелей осталось мало, разъехались-разошлись, объявилось немного новых людей. Гуляли на денежки Ивана, а на дармовщинку охотники погулять найдутся. Иван соблюдал меру и до разгула и драк дело не доходило. Отгуляв пять дней, Иван вольность прекратил.
Стала забегать к родителям жившая двумя домами далее Дуняша Евдокимова. Дивчина видная, даже красовитая, с большими волоокими синими глазами. В сельской местности такие глаза называют «коровьими», и это не в осуждение, а, скорее, наоборот. Иван стал на неё поглядывать, а мать, Мария Семёновна, сухо поджимала губы. На немой вопрос Ивана мать сказала: «Всё при ней: и красота, и стать, и умелость. Но она с характером, пошла в мать: стерва. Неделя не пройдёт, чтобы она не поскандалила с кем-либо… Видимо, ей нужно подпитываться энергией скандала. После него она становится такой, что лучше девки и не отыщешь, а потом… всё всплывает заново. Она из мужика за годы выкачает жизненные соки — и тот не доживёт до положенного срока».
Глава 3. Стройка
Сходу работа не подвернулась, и Иван занялся ремонтом дома. Шиферная крыша растрескалась, в волнах накопился мусор, решётка и стропила тоже требовали внимания. Договорился с соседом и на его «Газели» съездил в Томск, купил волнистые металлические кровельные листы тёмно-красного цвета. Шестнадцатилетний парнишка этого же соседа был свободен, «пинал погоду» и явился неплохим помощником: подать, принести, поддержать и т. п. За неделю крышу закрыли, и теперь служить она будет последующие восемьдесят лет. Причём сработана так, что ни ветер, ни ураган её не нарушат.
Теперь на сцену вступил отец, Василий Кириллович.
— Ваня! Я давно мечтаю пристроить к дому большую комнату. Деньжата у нас с матерью есть, лежат без дела — вложим. Тебе жениться надо: появятся дети, с пристройкой не будет тесноты. Я договорился на заводе: продадут строганый брус на стены, плахи на полы, бруски на стропила. Пока работа не отвлекает — займись. Завод выделил древесину что надо: строганый стеновой брус с пазами для утепления — укладывай в них утеплитель — и будет дом высокого качества, будет держать тепло.
Развернул газету-рекламу. Нашёл плотников, ищущих работу. Оба приехали на своих автомобилях, значит, умельцы и ценят свой труд. Договорились в цене и сроках. Когда положили нижние лиственчатые венцы, Иван снова наведался в город. На домостроительном комбинате приобрёл два оконных блока с тройным остеклением, перегородочную дверь и наружную утеплённую дверь, с множеством в ней выпирающихся запоров при повороте замковым ключом. В магазине «Камины» привлекла внимание ребристая отопительная печь с блестящими трубами. Бездымная (только при топке надо блюсти определённую технологию), на ней, при нужде, и обед сварить можно, и на вид — загляденье. На заводике заказал евровагонку для внутренней обшивки стен. Наружная обшивка не требовалась: покрась усердно огнестойким составом — и пожар не страшен. Денежки «улетали» хорошо, но это компенсировалось быстрыми сроками возведения и высоким качеством.
Глава 4. Адвокат
Едва успев прибрать остатки брёвен, обрезков и щепы после стройки, нагрянул адвокат Вершинин Пётр Андреевич на своём «Мерседесе». Он был давним знакомцем, частенько заезжал в Мирное и просился на постой только к Романовым. Ему выделяли отдельную комнату, обставленную в старинном, сибирском стиле: деревянный стол с резными досками, деревянная кровать, на ней тюфяк, набитый душистым сеном, небольшой отдельный резной столик с обязательным на нём самоваром, за которым адвокат дочитывал или дописывал свои заключения. Стоял отдельный резной столик с обязательным на нем самоваром небольшим, литр-полтора ёмкостью, и маленькая горка посуды. К стенке прислонилась широкая скамья, тоже резная. Позднее к интерьеру прибавились небольшой телевизор и радиоприёмник. Адвокату, городскому жителю, нравилось пребывать в этой сибирской старине, и не менял он её на южные или центральные места России. С хозяином дома, человеком начитанным, хорошим рассказчиком, адвокат вёл беседы подолгу, подкрепляя интерес крепкой брусничной настойкой, водившейся у Василия Кирилловича на такой случай.
Адвокат был старше Ивана на шесть лет, и, застав Ивана уже серьёзным мужиком, они как бы заново познакомились и прониклись симпатией. Адвокат попросился свозить его на «заимку». Ивану тоже хотелось отвлечься, после хлопот со стройкой. Попросил у отца его охотничий карабин и патроны. Пополнив рюкзак продуктами, они тронулись на автомобиле. Впрочем, как о «заимке», так и об адвокате, стоит рассказать отдельно.
Глава 5. Заимка
Энергичные переселенцы в Сибирь из крепостной России редко жалели, что поступили так. Здесь земли сколько хочешь, леса тоже, и барин над тобой над тобой не стоит, знай работай да трудись…
Н. А. Некрасов
Раскорчёвывая места, обзаводились домом, кое-каким огородом и скотом, годами расширяясь и прибавляя семью. Часть трудов уходило на обмен и продажу - без этого не обойтись. Одно и требовалось нечто ценное., что давало деньги. Этим ценным в Сибири могли быть пушнина и, если повезёт, золото, найденное на речках. Как пример, это случилось на речке Ушайке в конце девятнадцатого века. Ценились выделанные шкурки соболя, горностая, белки и бурундука. Меньше — заячьи и крысиные. Пользовались средним спросом овечьи. Купцы и знать для оригинальности покупали медвежьи.
Однако соболи, горностаи, белки и бурундуки бегали далеко в тайге, за ними нужно было охотиться, уходя в тайгу на месяц. Там для лова нужно было обиталище – отапливаемая избёшка, которую и вынужден был рубить из леса  охотник. Такие обиталища называли «заимка», вероятнее всего, от старинного слова «имать» — иметь. А приставка «за» давала понятие временного пребывания как хозяина, так и прохожего, которому повезло встретить защиту. Ставились заимки, как правило, у речек или озёр (где вода!), на высоком месте, чтобы не подтоплялась весенними половодьями. Если высокого места не было, запасы ставились на высоких столбах по тем же причинам.
По площади, заимки старались делать небольшие, с тем чтобы в ней могли вместиться печь, лежанка на 2 человека, маленький столик и скамья. Отапливалась или «по-белому», или «по-чёрному» — зависело от воли хозяина. Речка или озеро у заимки должны быть рыбными: мало ли какие случаться обстоятельства, а тут какая – никакая поблизости еда – изловчись только добыть.
Оставляя после проведенного сезона охоты заимку, хозяин по сложившимся правилам, должен сделать следующее: заложить в печь сухие дрова с щепой или сухим мхом, рядом кресало или коробок со спичками, обёрнутый в пропитанную жиром тряпочку. На стене, на деревянных колышках, какие-нибудь штаны и рубаху, несколько сушёных рыбин в берестяном туесе, соль, а в мешочке — съедобные коренья и сушёные листья малины, брусники или голубики. Никакого мусора или объедков. Наружную дверь и окошко при уходе надёжно запирались.
В царские времена (и позднее) в Сибири встречалось энное количество «лихого народу»: сбежавшие с рудников каторжники или из ватаг, направляемых на каторгу, или в гневном запале убивший мздоимца старосту или надзирателя, а то и такого же судью.
В деревнях на такой случай сердобольные жители ставили у заборов крынки с молоком и каравай хлеба, кои к утру не обнаруживали, в таком случае крестьянка крестилась: «Свят-Свят, Бог тебе в помощь, скиталец!»
Если такому скитальцу, бредущему по тайге, встречалась заимка — это был подарок судьбы: можно укрыться, обогреться, отдохнуть, перемочь простуду, что-то поесть. Он затапливал печь, вешал на просушку свою одёжонку, облачался в ту, что была в заимке, и совал ночи в утеплённые лапти, ставил на печь котелок с водой, опускал в него сушёную рыбину и коренья, подсоливал — готова похлёбка спустя некоторое время. Бывало, в заимке оставлялись даже сухари…
«Скиталец», кто перемогся некоторое время на заимке, обязан был тоже исполнить неписаные правила: оставить такому же, как он, не менее двух спичек или годное кресало, набитый новой сушёной травой тюфяк, одежду, рыбу или что-либо потребное, заложенные в печи дрова и обязательно подстилочную овчину, чем укрывался на ночь. Ты, мил-человек, закопай в земле свои испражнения и также надёжно закрой дверь и ставни на окошках, если таковые имелись.
О таких заимках  скитальцы слышали, встретить их мечтали, и не было случая с их стороны нанесения вреда или поджога заимки. Если не так — найдут.
Глава 6. История заимки
А у той заимки, куда направились Иван и адвокат, своя история.
Ещё до революции, после кулачной потасовки, что устраивалась в селе на потеху, мужики пошли в питейное заведение. Заказали пиво по полной программе. Как всегда, завязался разговор о женщинах и об охоте. Кто-то пожаловался, что зверьков-пушнины поблизости не стало, а далеко, километров за тридцать, негде и приютиться: заимки, когда-то сооружённые их дедами и отцами, иструхли. Делать новую — уйдёт поллета и недосуг: хозяйство не отпускает.
— А что, — предложил кто-то, — давайте, обчеством построим просторную заимку в Кедровом нахолме. Это в тайге, отсюда примерно сорок километров. Зверьки там ещё есть, и место уж больно хорошее: кедрач, пихтач, лиственница, речка не замерзает до середины зимы, и рыбы в ней много: чебаки, окуни, щуки. Недалеко и озеро, где здоровенные караси и сомы. Обчеством-то мы за неделю управимся. А потом, каждый отдельно, будет туда отправляться. Прибыл — затопи печь, отогрейся и отдохни с пути, сходи на охоту, лови рыбку, бей кедровый орех…
Идея понравилась. На обустроенное место — благодать: приходишь без хлопот, по-мужецки. Набралось двадцать с другом мужиков, взяли три пары крепких коней и телеги. Нагрузили крепкие канаты, наковальню с молотом, пилы, топоры, два ящика разных гвоздей, скоб. У каждого сумка с продуктами на неделю. Здоровенный туесок с дёгтем. Не забыли про бочонок с пивом, флягу с самогоном-первачом, дважды пропущенным через уголь.
Продвигаясь к месту, торили дорогу: срубали под корень деревья и кусты. Деревья укладывали над овражками и ручьями, связывая канатами и сбивая гвоздями. Путь помечали широкими затесами на больших кедрах и соснах.
С мужиками был и Василий Кириллович Романов — в то время ещё молодой, грамотный, рукастый, склонный к лидерству, и во временной компании оказавшийся вожаком.
Добравшись до «Кедрового нахолма», выбрали место для заимки: в кедровом бору, затерянного из-за густой хвои, и за шишками ходить не надо далеко. Берёзки рядом — и венички попариться, если будет банька. В тридцати метрах — быстрая речка с чистой водой и не бедная рыбой. Она, быстрая, сама очищала себя от веток, коряг, стволов, унося течением за несколько сот километров в Обь. Чуть подальше, одного километра, лежит озеро длиной более двух километров и шириной по-разному: от 0,5 до 1-го километра. Вода в озере по цвету слабозаваренного чая. Поэтому здоровенные караси в нём ловятся с золотистой чешуёй, а сомы — с тёмным окрасом и длинными усами, и ещё какая-то другая рыбка. Утки избрали озеро для своих гнездовий, и летом, выводя утят из кустов на простор, крякали на них, ругаясь на чём свет стоит. Словом, всем место понравилось.
Василий Кириллович чуть понизил восторги. Он предложил во избежание неприятностей от весенних паводков застройку возводить на лиственничных, метровой высоты столбах, как и два нижних венца. Обматерив «для порядка» вожака, все вынуждены были согласиться. Матерились больше потому, что лиственница — тяжёлое дерево. Но не гниёт. Век стоять заимке!
Нет нужды долго рассказывать о стройке. Досталось всем: и лошадям, и мужикам, когда волочили по каткам брёвна… Рубили сруб, верёвками затягивали верхние венцы и стропила, обрешётку. Кровлей стала щепа осины, что на ветру не гниёт, а наоборот, становится крепче.
Внутренность сруба разделили на две части: в 6 м; и в 18 м;. Меньшую — для одного-двух охотников, а большую — для компании и возможных городских гостей. В меньшей — лежанка над полом, столик, скамья, одно окно и печечка русская на две лежанки; там же и отдельный вход. В большей — здоровенная русская печь на шесть лежанок, два окна и тоже отдельный вход.
После того, как закрыли крышу и соорудили битые из глины печи, наловили рыбы и устроили пир на два дня. Отъедались ухой, карасями и сомами, а первач заедали карасиной подсолёной икрой и колбой, что росла у озера в изобилии.
Достраивали уже осенью, по первому снегу: обшивали изнутри взятыми на заводе строгаными досками (директор завода тоже оказался любителем-охотником), ставили рамы с тройным остеклением (тоже с завода).
Коля Сапрыгин вырезал из кедровых чурок фигуры волка, бегущего медведя и беркута с полураскрытыми крыльями, и установил их на берёзовых чурбанах в «зале», как стали называть помещение в 18 м;. Сельская библиотека отпустила из своего фонда 100 художественных книг, а городские гости доставили несколько писанных маслом на охотничьи темы картин.
Так что и не поймёшь, куда поехали адвокат и Иван — как называть: заимка или гостевой дом.
Глава 7. Предшественники
Пётр Андреевич Вершинин считал себя далёким потомком новгородцев, которые в силу грозных обстоятельств были вынуждены перебраться в Сибирь.
В последней четверти XVI века грозный царь Иван IV (Грозный) дважды ходил с опричным войском на Великий Новгород, подозревая его в измене — в желании отложиться от Московской державы и перейти в подданство польско-литовскому королевству. Походы эти сопровождались сжиганием целых улиц, массовыми казнями и высылкой именитых людей за пределы Великого Новгорода.
У царя были некоторые основания подозревать В. Новгород в измене. Ещё с XI века Великий Новгород являлся отдельным государством, и владения его были огромными на севере Руси. Важнейшие вопросы решались на вечевом сходе, а текущие — избранным правлением. Иными словами — это была республика, и новгородцы на сходах принимали участие в управлении.
В XIV веке гениальный дед Ивана IV-го — Иван III — из отдельных уделов собрал воедино всю Русь, куда вошла и Велико-Новгородская республика. К тому времени власть в В. Новгороде захватили Великие бояре (сейчас мы бы их назвали «олигархами»). Им крайне нежелательно было быть под кем-либо (боялись потерять власть и влияние), и они склоняли В. Новгород в подданство «крулю» Польши и Литвы. Отсюда была угроза католичества, а народ не хотел менять веру. Хитрец Иван III этим воспользовался и, осуществив несколько военных походов, присоединил Республику к Московской державе.
С тех событий минуло более ста лет, но потомки тех великих бояр помнили о былом величии В. Новгорода и вынашивали планы уйти в подданство « крулю» Польскому. Потому и свирепствовал царь Иван.
Во время последнего погрома более двухсот великоновгородцев, боясь за свою жизнь, на двенадцати баркасах ушли из города.
Среди них был и клан Вершининых.
Плывя вдоль побережья Северным морем, вошли в Обскую Губу и двинулись вверх по Оби. После месячного плавания четыре баркаса пристали к берегу, и там, найдя, по их мнению, удобное в глубине место, осели. Немного позднее на них вышло посланное царём Борисом Годуновым казацкое войско, и вместе обосновали Тюменский острог.
Остальные погребли вверх по Оби. Через месяц открылся на правом берегу высокий яр с соснами, кедрами и елями. Особо удивил великолепный лес: ореха сколько хочешь, кедры раскидистые, величавые, усыпанные шишками, отливали золотистым окрасом стволов. Сосны тоже были могучими, и кедры не подкачали.
— Мы здесь останемся, — решили на четырёх баркасах. — Место нам нравится: высокий продуваемый и незатопляемый берег, лес. Река какая широкая, рыбная. И царь нас не отыщет. И пушнина, и грибы здесь не переведутся.
Обосновали поселение и назвали по фамилии самого большого клана — Колпашево.
Четыре баркаса погребли далее, вверх по Оби. Надоели её низкие, глинистые берега: везде не нравится. Но вот видят: впадает в Обь широконькая быстрая река с чистейшей прозрачной водой — и завернули в неё. Берега стали выше, смотрятся веселее. Спустя полдня пути открылся яр, наподобие того, где остались на четырёх баркасах. Так же величаво стоят ели, пихты и сосны. И много черёмухи.
— Остаемся здесь! — решили путешественники. — Для жизни всё здесь есть: приличная река, должно быть, много рыбы; лес — загляденье, орехи с кедра, ягодники (одной черёмухи будет девать некуда); без сомнения, найдутся грибы и пушнина.
Основали поселение, назвали его Черёмухово. (Сейчас на этом месте стоит город Северск, что рядом с Томском.)
Среди поселенцев были Вершинины. Со временем этот род увеличивался, и его выходцы обосновали деревню Вершинино, разросшуюся до села.
…быть не может, ибо человек по природе своей несовершенен, и мало ли что может произойти в его организме: свихнулся с ума — и власть обязана поместить такого в медучреждение.
В В. Новгороде и Псковской Республике князьям не было места. Был приглашаемый князь — как профессионал по обучению и управлению войском. На вече ему при необходимости давали высказать мнение, но его слово было не последним.
В обеих республиках не было бедных, а неисправимые лодыри и пьяницы изгонялись вон: иди хоть к полякам, хоть к карелам или на Русь — здесь тебе не место.
Случись что с великоновгородцем или псковичом: погорел, сдохла скотина, хворь или неурожай — помогали «миром»: общество выделяло необходимый надой, миром — стройки, выделяли нетель или жеребёнка, десяток цыплят, чтобы к морозам выросли, направляли знахарей для лечения и тому подобное.
И ты, «мил-человек», делай как надо: дом обустрой себе как, а красиво; ограда была бы, дощатый тротуар и мощёная камнем дорога. Потому в городах и селениях республик не было грязи, а были проезжие дороги, мосты и тротуары. Все обязаны были быть умелыми, знать каждому присущее дело и выполнять его хорошо. Плохая работа осуждалась обществом, лентяи изгонялись.
Республики были богаты и платёжеспособны. Их граждане, энергичные и предприимчивые, умели пользоваться природными богатствами сурового северного края: в лесах охотились за пушными зверями, брали мясо сохатых и медведей, их шкуры; в северных краях добывали морского зверя — моржа, касатку и тюленей — с их ценным жиром и густым лёгким [?]; в болотах находили болотное железо. Там же — мёд, смола. Проникали с побережий в Сибирь, даже на Урал, находя золото, серебро, медь, уголь, железные руды. Так что республиканцы ещё за двести лет до Ермака бывали в Сибири — и потому наши беглецы знали, куда бежали от злой воли царя.
Ягоду и грибы брали умело: клюква, голубика, брусника. Так получается, что в поселениях, когда-то в прошлом заложенных великоновгородцами, старостами на сходах назначались их потомки — за природную основательность и распорядительность, а при необходимости и властность. У них в генофонде было заложено что-то от того древнего «вече» — самоуправления.
Староста подбирал себе трёх поселенских помощников, чтобы вместе разбирать тяжебные, общепоселковые неотложные вопросы — вплоть до наказания.
К примеру: приняли в поселение беглеца из России. Поначалу ему оказали помощь, выделили землю: работай и живи. Через определённое время заходит староста к новоселу и находит: не так складывается жизнь у него, как нужно было бы.
— Ты, мил-человек, здесь работаешь не на барина, а на себя. Тебе обществом помогли обустроить дом, вспахать землю, выделили нетель, жеребёнка, гурт цыплят. Трудись как надо: появится достаток. А ты — по наблюдению, как поступаешь? На избу с солнечным зенитом, днём не откажешь себе вздремнуть, вечером рано отходишь ко сну, топишь по-чёрному — и всё закоптил, тем позоришь поселение. К Пасхе всё сострогни, выложи трубу, и жена пусть стены и потолки выбелит. [?] — там кое-как, плохо. А почему палисадники и тротуара нет перед [домом]? Смотр для скота [не провёл] — к зиме скот не подготовил; огород обработать [не успел]. Всё спишь, никак выспаться не можешь! Здесь так не принято: у нас лодырей не любят. Ты, мил-человек, или впрягайся в работу по полной — и тогда тебя будут уважать, — или отселяйся отсюда куда-нибудь на дальнюю заимку и там живи, как тебе хочется.
В большинстве случаев после такого внушения «мил-человеки» включали голову и впрягались в дело. Изредка бывали случаи отселения.
Глава 8. Сладкая рыбка
Прибыв на заимку за несколько часов до захода солнца, у адвоката нашлась раскладная удочка и в коробке — крупные опарыши. Решили немного разжиться рыбой. Чебаки клевали отчаянно, и через час — полтора десятка широких красавцев и одна килограммовая щучка оказалась в садке адвоката. Этого было достаточно: остальные пусть живут.
Протопили печь (заняли меньшую комнату), сварили уху. А к ухе, в лесных условиях, что положено? Крепкое приложение. Оно нашлось в виде бутыли из отцовых запасов. Прониклись полным доверием и поначалу исполнили «Мы так давно, мы так давно не отдыхали…».
После сообщили друг другу, что «хороши весной в саду цветочки…» Это им показалось интересным а песня дополнила этот настрой. Прониклись, находясь в заимке, что сюда могли заходить «бедолагам». Захотелось озвучить и злоключения бродяги с ружьём на плечах. Потом залегли: укрылись овчаними, снизу и сверху подогревают, что ещё нужно.
Утром доели щуку. допили отцовый «Коньяк», взбодрились. в надежде добыть зайчика или глухаря.
Глава 9. Шатун
Он был зол. Холод стал донимать, а он не знал, как от него избавиться.
Мать не успела всему научить. Когда ему исполнилось полгода, она показала ему людей и внушила: эти существа опасны, особенно их палки, из которых смерть.
«Медведку» мать учила многому: добывать коренья, пользоваться нужной листвой, ловить крыс и мышей. Не успела научить одному: готовить на зиму убежище.
Слоняясь, он как-то зашёл в ту сторону, откуда доносились звуки «пух-пух», и там увидел бездыханную тушу — так он понял, что мать убита. Этого простить было нельзя. Летом он отъедался, но мать уже не приходила. «Медведка» выскреб когтями под корнями ели убежище, но по-настоящему готовиться к зиме его никто не учил. Зимой ему стало неуютно: где он залёг, становилось холодно. Проголодался он и, бродя, случайно натолкнулся на заимку.
Мать внушила ему, что нужно опасаться двуногих существ и их палок. «Шатун» увидел, что те, которые приходили к заимке, имеют похожие палки, и они убили его мать. Этого простить было нельзя: «Медведка» решил отомстит.
От заимки отошли метров за двести. Пётр Андреевич… Стали обходить речку… Шатун из-за стволов ели, в двадцати метрах, прыгнул адвокату на спину, свалил его. Многосантиметровые кривые когти разорвали одежду в клочья, оставив глубокие проборозды. Кровь потекла.
Иван не растерялся: по какому-то наитию прыгнул на спину медведя и обеими руками всадил в его шею здоровенный десантный нож по самую рукоять. Медведь взревел, тело его вздрогнуло, но он успел лапой ударить Ивана по плечу. Десятисантиметровые кривые когти разорвали и его плечо. Кровь лилась из плеча, но медведь не двигался.
Иван поднялся с него, отстегнул от карабина длинный ремень. У адвоката на спине одежда была в клочья. Иван осмотрел спину адвоката, перетянул раны ремнём от его карабина и потащил.
Адвокат пришёл в себя, стал подниматься. Иван помог ему подняться, закинул руку адвоката на своё здоровое плечо, и кое-как доволокли до заимки.
У адвоката была хорошая складная аптечка (подарок благодарного клиента), напичканная до последнего кармашка лекарствами. Иван вначале впрыснул себе и Петру Андреевичу по ампуле болеутоляющего, а затем по ампуле антибиотиков. Затем разрезал на адвокате рубаху: кровь перестала протекать. После снятия рубахи раны стали обрабатывать. Залив грудь спиртоводочной смесью, Иван наложил полотенцеобразный бинт и закрепил этим же ремнём. То же самое сделал на своём плече, где картина была тоже нехорошая.
Адвокат пришёл в себя, стал соображать и разговаривать. Иван для взбодрения налил себе и Петру по полстакана отцова «первача».
— Надо немедля возвращаться, — молвил адвокат. — Без больницы не обойтись. Как-нибудь вдвоём дотянем до Мирного: там медпункт, оттуда доставят в больницу.
Оба ослабли и, сменяя один другого за рулём, за три часа дотянули до медпункта.
Медсестра Маруся Тишина, окончив перевязку, сказала, что первая помощь оказана хорошо и менять повязки не нужно. Тут нужны операции, зашивка ран и лечение. Вызвала «Скорую помощь» из города, обрисовав, что её клиенты сильно пострадали от медведя. Иван попросил Марусю сходить к его родителям и соседу, владельцу «Газели». Пришли родители, следом сосед. Иван отвёл отца в сторону и попросил собрать ему сумку, наказал, что в неё положить. Соседа попросил: взять ещё двух мужиков и съездить на авто на заимку. Забрать медведя, вытащить из него нож. Не забыть оставленные карабины, в заимке патронташи с патронами, навести в помещении должный порядок… Тушу отдать на ферму: свиньи сгложут .
Вернулся отец с сумкой и оставленными адвокатом вещами. Вскоре прикатила машина «Скорой помощи». Адвокат попросил отвезти в областную клиническую больницу: там у него в больших приятелях числился главврач, многим ему обязанный.
Глава 10. Донцов М.Е.
Главный врач ОКБ профессор Донцов Матвей Ермолаевич был здоровенным, под два метра, величественным мужчиной с правильным по формам лицом, серыми глазами и пышными седоватыми усами.
Приёмный покой встретил их суетой: профессор, получив звонок от дежурного, уже ждал у каталки.
— Пётр Андреевич! — пророкотал он. — Сколько лет, сколько зим! И в каком виде ты ко мне заявился — медведь тебя потрошить вздумал?
— Не вздумал, Матвей Ермолаевич, а исполнил. Врач у нас в Мирном один, и тот медпункт, — прохрипел адвокат.
Профессор осмотрел раны, покачал головой и распорядился немедля в операционную. Полтора часа хирурги возились с пробороздами: шва тут было на полметра.
Ивана уложили в соседнюю палату, так как ему тоже досталось: десять сантиметров рваной раны, зашито, перетянуто. На ночь ему вкололи обезболивающее, и он заснул, как убитый.
Наутро профессор лично зашёл на обход. Посмотрел истории, спросил о самочувствии и, задержавшись у Ивана, сказал:
— Молодец, парень. Не растерялся. Знаешь, сколько таких, кто при виде шатуна в кусты кидается? А ты нож ему в шею по рукоять загнал. Живи, служи науке и помни: медведь — не волк. Волк зубами работает, а медведь лапой. Ты легко отделался, ей-богу.
Адвоката профессор навещал по три раза на день, приводил с собой то терапевта, то невропатолога. На пятый день Пётр Андреевич уже требовал выписки:
— Матвей Ермолаевич, у меня суды, у меня клиенты!
— У тебя швы, Пётр Андреевич. У клиентов терпение, у швов — нет.
Выписали обоих на восьмой день. Домой, в Мирное, их привезли на том же арендованном «мерседесе». Заезжая в село, они заметили, что о происшествии уже знали все: медсестра Маруся Тишина рассказала историю в трёх магазинах, и к третьему магазину она обросла деталями — медведь был уже не шатун, а хозяин тайги, а Иван рвал его пасть голыми руками.
Глава 11. Трофей
Сосед со товарищи исполнили наказ аккуратно: тушу шатуна вывезли на ферму, нож извлекли, карабины и патронташи доставили в целости. Шкуру медведя, оказавшуюся по длине в два с четвертью метра, не отдали на ферму — выделили в целости и отвезли к знакомому скорняку в Томск.
Через неделю скорняк прислал готовую вещь: шкура была выделана, подбита войлоком, а на голове медведя искусник поставил стеклянные глаза — смотрел зверь со стены так, будто знал, чем кончилась та встреча.
Шкуру повесили в «зале» заимки, над диваном. Первым делом Василий Кириллович, увидев трофей, припомнил давнюю историю:
— Вот и он доехал, — сказал он тихо. — Мы в шестьдесят восьмом медведя-шатуна в этих же местах стреляли. Тоже ранней зимой. И тоже человека порвал до того. Тяжёлая это штука, Ваня, — когда зверь к людям привыкает и людей перестаёт бояться.
Глава 12. Дуняша
Отлежавшиеся недели пошли Ивану на пользу: плечо заживало быстро, и он вновь стал выезжать на «Газели» к соседу, помогая по хозяйству и по мелочи — то доски поднести, то сена накосить.
Дуняша Евдокимова заходила к Романовым уже без предлогов. Приносила то пироги с брусникой, то варенье из жимолости. Иван смущался, мать Мария Семёновна поджимала губы, но молчала: больно красивая девица, а на хорошее лицо не натопчешь.
Разговорились как-то на крылечке. Дуняша сказала, что закончила педучилище в Томске, да вернулась в село: больно мать одной осталась. И что в школе её теперь берут вести природоведение.
— А что, — сказал Иван, — тебе бы в городе работать. Учительница — дело почётное.
— Мне здесь хорошо, — ответила Дуняша и посмотрела на Ивана так, что тот поперхнулся чаем.
Вечером мать сказала отцу:
— Не ту девицу он выбрал, Вася. Стерва в ней, говорю же.
— Красивая, — сказал отец, не отрываясь от газеты. — А красота, мать, сквозь сорок лет виднее злобы.
Слово за слово — и стал Иван заглядывать к Евдокимовым.
Глава 13. Жена и институт
Иван Романов, несмотря на предостережения матери, всё-таки женился на Дуняше Евдокимовой. Он переселился в её дом, доставшийся от родителей, расширил его, поставил во дворе пристройку: в одной части — баня, в другой — его мастерская.
На деревозаводе нужен стал электрик — и Ивана приняли. Ещё служа на крейсере, а затем на сухогрузе, профессию Иван освоил основательно, потому на заводе быстро стал входить в авторитет: любому руководителю нужно, чтобы механизмы, куда вложены деньги, работали, вовремя ремонтировались, и чтобы заранее поступали заявки на замену износившихся узлов.
С Дуняшей жили сносно. Доходили до Ивана слухи, что она скандалит в деревне. Он считал это бабскими разборками и не придавал значения. Редкие случаи были, что дома Дуняша пробовала подымать «хвост» — одного строго взгляда Ивана было достаточно, чтобы она снова вела тихо, как мышь за веником.
Через три года родился сын Андрей, ещё через два года — дочь Наташка. Родители Ивана уже старенькие, помогали подымать детей, и жизнь шла нормально.
Иван взял в банке кредит, купил грузопассажирскую «Газель» с сильным мотором. Авто имело хорошую проходимость, что в сельских условиях имело большое значение.
По совету друзей Вершинина и Донцова он поступил в институт на заочное отделение (не без протекции друзей). На удивление, Иван обнаружил у себя большие способности к учёбе и за четыре года экстерном получил диплом инженера-электрика широкого профиля. Внёс несколько важных предложений по увеличению производительности завода, расширению его номенклатуры — и директор стал намекать ему быть соучредителем.
Друзья являлись в Мирное во второй половине октября, и все трое, на «Газели», отправлялись на «заимку».
Контактировать с медведем желания не было: прибыв, [?]… один залп. Медведь — зверь умный, понимал посланные ему сигналы и уходил в глухомань тайги. Так достигалось мирное сосуществование. «Нам зачем медведь? Его мясо есть нельзя — можно схлопотать трудноизлечимую болезнь, а его шкура теперь не в моде. Нам удобнее сходить за зайчиком или глухарём».
Ночами, пока озеро не замёрзло, надували резиновую лодку, тихонько, на вёслах, гребли к затонельнику, где глубокое место. Опущен якорёк, брошен прикорм, на трёхзубые крючки с наживкой опускаются ко дну: наживка — крепкозамешанная на льняном масле тестовая масса. Дрючки, зажигаются пара факелов, закрепляются у края лодки; на готове сачек. С наступлением темноты. Сом — рыба неспешная: пока, привлечённый факелом, потихоньку приплывёт к месту, обследует вокруг, осторожно с края начнёт пробовать прикорм… Ну, надо ждать… Там, на глубине, караси приходят в азарт, хапают всё подряд, в том числе и тестовую наживку. Дёргается леска, чуть звенит на удилище звоночек: надо быстро подсечь и вежливо тащить вверх леску. На руках непременно вязаные перчатки, чтобы не обрезать пальцы.
[?] приготовил сачок на толстенной палке. Как только сома выведут к поверхности, богатырь подставляет сачок, надевает его, и втроём втаскивают в лодку: не менее 10 килограмм.
Тем временем звоночек ограничит ещё на одном удилище и на третьем сигнализирует. Надо торопиться, зевать некогда. С пятнадцати-двадцатиметровой глубины три красавца с длинными усами лежат в лодке.
Сменяются крючки на однозубые и с наживкой опускаются ко дну — поднадобить карасей; икра у них великолепна. Поймались: золотистые, здоровучие, шире самой большой домашней сковороды, лежат в лодке. Добыли достаточно: три сома, шесть карасей. Надо же — это как-то унести; под семьдесят килограммов набирается.
Надо ждать рассвета: чернильная темнота — никуда не пойдёшь.
Из непромокаемого мешка достали овчинные полушубки (похолодало), извлекли отцовскую фляжку с «коньяком», ржаную буханку и огурцы. Выпили: за удачный улов; за диплом Ивана; за новые высокие награды профессора и учёного-адвоката.
Чуть вздремнули, с рассветом причалили. Затопив печь, прилегли до полудня. Везд[е]ник — заимка со временем обзавелась чесноком, рыбу на время опустили в лодку, грёбли к берегу. Загрузились и, укоряя себя за жадность, потащились на заимку — благо недалеко: чуть более километра.
Вторая половина дня ушла на обработку рыбы, её упаковку и помещение в ледник. Распотрошили одного шерёного карася; присолили икру с давленым чесноком. Вечером уха из хвостов сомов с добавлением наловленных в речке чебаков оказалась великолепной. Запили мягким чаем, пощёлкали кедровые орешки.
— Жить — это хорошо! — сказал Иван.
— Жить стало лучше! — добавил адвокат.
— Жить стало веселей! — закончил профессор.
Глава 14. Далее о предках
В В. Новгороде и Псковской Республике князьям не было места. Был приглашаемый князь — как профессионал по обучению и управлению войском. На вече ему при необходимости давали высказать мнение, но его слово было не последним.
В обеих республиках не было бедных, а неисправимые лодыри и пьяницы изгонялись вон: иди хоть к полякам, хоть к карелам или на Русь — здесь тебе не место.
Республики были богаты и платёжеспособны. Их граждане, энергичные и предприимчивые, умели пользоваться природными богатствами сурового северного края: в лесах охотились за пушными зверями, брали мясо сохатых и медведей, их шкуры; в северных краях добывали морского зверя — моржа, касатку и тюленей — с их ценным жиром и густым мехом; в болотах находили болотное железо. Там же — мёд, смола. Проникали с побережий в Сибирь, даже на Урал, находя золото, серебро, медь, уголь, железные руды. Так что республиканцы ещё за двести лет до Ермака бывали в Сибири — и потому наши беглецы знали, куда бежали от злой воли царя.
Ягоду и грибы брали умело: клюква, голубика, брусника. Так получается, что в поселениях, когда-то в прошлом заложенных великоновгородцами, старостами на сходах назначались их потомки — за природную основательность и распорядительность, а при необходимости и властность. У них в генофонде было заложено что-то от того древнего «вече» — самоуправления.
Староста подбирал себе трёх поселенских помощников, чтобы вместе разбирать тяжебные, общепоселковые неотложные вопросы — вплоть до наказания.
Случись что с великоновгородцем или псковичом: погорел, сдохла скотина, хворь или неурожай — помогали «миром»: общество выделяло необходимый надой, миром — стройки, выделяли нетель или жеребёнка, десяток цыплят, чтобы к морозам выросли, направляли знахарей для лечения и тому подобное.
хорошо. Плохая работа осуждалась обществом, лентяи изгонялись.
К примеру: приняли в поселение беглеца из России. Поначалу ему оказали помощь, выделили землю: работай и живи. Через определённое время заходит староста к новоселу и находит: не так складывается жизнь у него, как нужно было бы.
И ты, «мил-человек», делай как надо: дом обустрой себе как, а красиво; ограда была бы, дощатый тротуар и мощёная камнем дорога. Потому в городах и селениях республик не было грязи, а были проезжие дороги, мосты и тротуары. Все обязаны были быть умелыми, знать каждому присущее дело и выполнять его
— Ты, мил-человек, здесь работаешь не на барина, а на себя. Тебе обществом помогли обустроить дом, вспахать землю, выделили нетель, жеребёнка, гурт цыплят. Трудись как надо: появится достаток. А ты — по наблюдению, как поступаешь? На избу с солнечным зенитом, днём не откажешь себе вздремнуть, вечером рано отходишь ко сну, топишь по-чёрному — и всё закоптил, тем позоришь поселение. К Пасхе всё сострогни, выложи трубу, и жена пусть стены и потолки выбелит. [?] — там кое-как, плохо. А почему палисадники и тротуара нет перед [домом]? Смотр для скота не провёл — к зиме скот не подготовил; огород обработать не успел. Всё спишь, никак выспаться не можешь! Здесь так не принято: у нас лодырей не любят. Ты, мил-человек, или впрягайся в работу по полной — и тогда тебя будут уважать, — или отселяйся отсюда куда-нибудь на дальнюю заимку и там живи, как тебе хочется.
В большинстве случаев после такого внушения «мил-человеки» включали голову и впрягались в дело. Изредка бывали случаи отселения.
Глава 14. Ушкуйники
Не надо думать, что в Великоновгородской и Псковской республиках всё было благостно. Народец иногда бывал ещё тот: не где креста ставить, по разбоям и  грабежам мало в чём уступал викингам.
Ушкуйники! Ох уж эти ушкуйники!
Ушкуй — военное судно, в переводе на новгородский (у шведов и норвегов — дракары). Формировалось 10–12 ушкев, на них по 40 сорвиголов, на которых за их грехи и клейма поставить нечего — пускались в плавание. Из Двины по впадающим в неё рекам подплывали к истоку Волги; далее 3–4 км на катках перекатывали ушкуи в исток и плыли в Волгу. По пути грабили городки Булгарского царства, ниже приходилось Золотоордынским городкам и селениям, Астраханскому царству, а уже на Каспии потрошили азеров, персиан. Набив суда золотом, серебром и ценным барахлом, сумерками и ночами возвращались.
Бывало, ушкуйникам приходилось худо. Их караулили карательные отряды Московского Великого князя, Булгарского царя, Астраханского хана. Отловленным — пощады не было. К примеру, известен такой случай: ушкуйники, пограбив на Каспии, возвращались. Хан в этот раз их не тронул. На ночлежке на двух судах думают: неправильно, что не поживались в Астрахани — вернёмся. Оказалось, что их там ждали: улыбчивый мурза молвил: «Вы великие воины — угостим вас». И угостили — с сонной дурью.
Мелкие «войнушки» за рубежом были в моде: тевтоны, пруссаки… [неразборчиво: …походы в ту пору]. Новгородцы набегали на поляков, ливонцев, ями[ковичей?], балтийцев. Те, очухавшись, ходили к ним, тоже грабили. Так и жили, не скучали.
Заключали договора. Часто условия договоров не исполнялись. Московские Великие князья: И. Калита, Б. Донской, Василий II — ходили большой ратью на республики войной. По пути грабили селения республик, уводили население и скот. Принуждали республики откупаться.
Так что в генах мужиков, основавших поселения на Оби и Томи, хватало всего: и основательности, и предприимчивости, и жестокости [?] при случае. Не зря через века после них по всей Сибири «наш человек» узнавался без документов: упрямый, деловитый и опасный для чужих.
Глава 15. Выстрел
Всё случилось, как в занимательном триллере: в востребованного адвоката стреляли.
Почувствовав, что прострелена задница, адвокат лёг за высоким бордюром и притворился мёртвым. Киллеру надо было убедиться в качестве работы, он вышел из укрытия — и получил порцию заряженного адвокатом. Пуля, скорее всего, попала в ногу, в кость. Он забился на карачках, пополз в укрытие. Адвокат разглядел киллера: Жора Капилянц из Ярского, племянник городской судьи Натальи Сергеевны Кисляковой. Он за свои двадцать с небольшим лет провёл в колониях и зонах срок, достаточный для двух биографий.
Видел: киллер на карачках ушёл в укрытие, раненый в ногу. Адвокат ушёл за угол дома и, ковыляя, добрался до сестры — она, большую часть жизни работающая в медицине, молча содрала с брата брюки, зафиксировала что нужно, наложила жгуты. Адвокат вызвал на связь команду и распорядился…
Команда адвоката уже не упускала киллера.
У него в ноге пуля, нужна операция. С засевшей пулей и обстоятельствами, связанными с огнестрельными ранами, — только в ОКБ. Донцов таким семьям выделял отдельное помещение: с засевшей пулей возьмутся дознаватели, чиновники и прочая публика — только из сельских. ОКБ Донцова поместило раненого в отдельную палату — в ней будет всё, что нужно.
Только киллера провезли — у него допрос: что, где, когда?
Жора молчал. Зашла тётка, о которой мало что знали, а через полминуты организм Жоры дал сбой: ему стало плохо, он пришёл в ярость — стало очевидно, что тётка сдала его интересам закона. Киллер не выдержал.
— Надоело мне, — сказал он. — Воспитала меня тётка, я и гостил у неё. После судимости мне перевод и убежище в Украине…
Но уже не замолчал. Всё фиксировали на плёнку и магнитофон.
Глава 16. Признание
Жора запел, как весенний скворец:
— Я недавно откинулся — большой срок судимости отбыл и вернулся в Ярское. Там меня и нашла судья-тётка. Сказала следующее: «Тебя, Жора, с несколькими судимостями здесь на работу никто не возьмёт. Езжай в Украину или в Молдову, там сейчас беспредел, вступай в какой-нибудь отряд к националистам. Дам тебе сто тысяч рублей, но прежде „замочи“ незаметно адвоката Вершинина Петра». Он сейчас у сестры гостит. У меня после отсидки нет ни денег, ни документов.
Всё и взял.
Помощники адвоката знали своё дело: песню Жоры записали на магнитофон, самого песняра засняли и решили поместить Жору в палату, где были наваренные решётки из арматуры (отыскали у бывшего следователя). Тот распорядился: «Посяда» [?] — стали оформлять «Слово и дело». Прикрутили на окне и дверях посты. А у Донцова М.Е. и такие палаты есть. Надо лечить киллера, а «Словом и делом» его передали прокурору.
Он недолюбливал судью Кислякову Наталью Сергеевну — мужененавистницу и вредную бабу. «Словом и делом» заинтересовался, назначил служебное расследование. Позднее состоялся суд.
Жора Капилянц получил большой срок и «топчет зону» на Севере. Наталию Сергеевну лишили юридической практики и права в дальнейшем заниматься юридической деятельностью — теперь она, мужененавистница, шьёт мужские кальсоны и трусы в женском лагере.
Глава 17. Смерть родителей и развод
У Ивана Васильевича Романова в жизни случилось тяжёлое событие: в один день умерли родители.
В десять утра умер отец, а через четыре часа, в том же часу, скончалась мать…
В поселении не помнят таких кончин, чтобы умирали в один день. Узнав о таком случае, меддепартамент прислал комиссию. Провели нужные обследования — и дали заключение: пожилые супруги умерли естественной смертью. Так случается.
Друзья — Пётр и Матвей — приняли участие в похоронах, а затем в поминальных девяти и сорока днях. Умершие при жизни к Ивану относились душевно, а Пётр и Матвей очень уважали стариков.
На удивление Ивана его жена повела себя странно. Как по принуждению участвовала в похоронах, после помин сказала Ивану:
— Мне неотложно надо быть утром в Барнауле.
Забрала дочь и уехала. Объявилась через два месяца:
— Я с тобой развожусь — любовь прошла.
И подала заявление на развод, заявив Ивану, что на суде будет настаивать, чтобы детей оставили с ней, а Иван пусть платит алименты. Иван был оскорблён поведением жены и сказал ей:
— Я готов развестись, а за детей поборемся.
Друг-адвокат наставил Ивана, как вести себя на заседании суда, и приготовил ему на этот случай документы и доказательства. Сын тоже был подготовлен.
На суде, являясь истицей, жена вела в присущей ей манере: с торжеством [?]. Иван плохой муж, не умеет много зарабатывать, у неё любовник [?] — и она требует развод. Иван на вопрос судьи о разводе дал согласие. Истец требовала, чтобы детей оставили с ней, а бывший муж выплачивал алименты. Иван сказал, что не возражает, чтобы дети останутся у отца. И показал суду бумаги, которые подготовил адвокат: характеристика с завода, где Иван — лучший электрик и рационализатор; справка, что дети на учёте у педиатра в Мирном, привиты и здоровы; показания соседей, что мать после похорон не ночевала дома и ребёнка с собой не брала; и самое весомое — конверт с записью разговора в суде.
Судья, прочитав, подняла на жену глаза:
— Гражданка Романова, вы на суде заявляете, что дети вам нужны?
— Нужны! — вспыхнула Дуняша.
— Суд постановил: детей оставить с отцом, назначить вам алименты на их содержание в размере одной четвёртой части дохода. Имеете право видеться с детьми по согласию отца.
Дуняша сжала губы, ничего не сказала и вышла из зала. Алименты она платила исправно — развод на бумаге, но дети были у Ивана, и в этом он видел главный смысл жизни.
Сын Андрей после школы поступил в Томский политех, дочь Наташка — на биофак пединститута. Дети приезжали к отцу на каникулы, и дом снова оживал.
Глава 18. Пенсия
Прошли годы. Иван Васильевич Романов вышел на пенсию, не спеша подгонял [?], всё исправно работает: дом, надворные постройки, мастерская, баня, колодец, ледник, огород. Зимой возился в мастерской, летом — в огороде.
Пришло время рассказать о заимке и её жизни за все годы.
Глава 19. Заимка. Окончание
Заимка жила своей жизнью: летом — рыбалка, охота, грибы и ягоды, зимой — лыжи и снегоход, тишина и покой. Кедровник дарил орех, а речка — рыбу. Приезжали знакомые, друзья, их приятели. Все вели себя по-доброму, оставляли заимку чистой, прибранной.
Приходили к заимке и бродяги, и «скитальцы», и заблудившиеся грибники. Никому не отказали: кто в дождь, кто в метель — всех укрывали, отогревали, кормили и поили чаем с травами. Уходя, благодарили и оставляли на подоконнике монетку — на память.
Так заимка прожила полвека, никому не сделав зла, и ещё послужит людям — это было ясно всякому, кто хоть раз в ней переночевал.
Глава 20. Вепрь
…к осени в кедровники, с которыми сыпятся шишки с орехами. К зиме косолапые нагуливали жир, что помогало переживать морозы.
По прошествии 15-ти лет характер вожака сильно ухудшился. Стал злым: кусал маток и поросят, дрался с хряками, и его выгнали из стада. Он был вынужден уйти из южного алтайского предгорья бродить на север. По пути нарвался на двуногих в притомской тайге [?] — один из них пустил из палки огненное [?], вошло в шкуру и пробороздило шкуру на боку. Ушёл в густой ельник. Бок болел, и вепрь шёл злой, поджидая случая свести счёты с двуногими.
Бывая с друзьями на заимке, Матвей Ермолаевич Донцов как бы стал охотником и рыбаком. Этот факт надо узаконить — по правилам охотников и рыбаков. Для чего обратился в общество: получил охотничий билет, прослушал недельный курс лекций, и ему выдали [удостоверение?]. Это давало право купить карабин, патроны с патронташом и охотничий нож: изделие двадцати сантиметровой длины и семи сантиметровой ширины, из нержавейки, рифлёной удобной рукоятью, в кожаных ножнах и широким ремнём. Похож на десантный, что был у Ивана Романова.
В очередной раз, отбыв «сезонную» [?], на следующий день друзья решили разделиться. Пётру Андреевичу — наловить налима, чтобы был икряной. Надумал было сплавать на юрком челноке, но Иван, обозвав его «оболдуем», челнок отобрал и вывел из кустов широкую небольшую дощатую лодку: надёжную и устойчивую. Пётр погреб наловить «икряного» налима.
А Иван и Матвей пошли промышлять глухаря или куропаток. Зайцы ещё не сменили мех, потому осторожничали и отсиживались в своих укрытиях. Походив по лесу вместе, решили разделиться: охватится более охотничья зона, к кому-нибудь и повезёт.
Матвей, держа карабин в руках, поглядывал по сторонам и по деревьям — красавец-глухарь: любят там сидеть куропатки… Дул ветерок, лес слегка шумел, и всё же он услышал как бы хруст сзади. Быстро обернулся и видит: несётся на него, как паровоз по рельсам, здоровенный полосато-чёрный вепрь. Чёрт его знает, откуда он тут объявился!?
Матвей успел выстрелить, показалось, что попал, и успел немного посторониться. Кабан пролетел на прямой — такая торпеда! — и вышиб карабин из рук. Вепрь развернулся и, опустив к земле башку, снова по прямой ринулся на Матвея. Что делать!? Матвей скользяще отступил в сторону и всадил нож в спину вепря по самую рукоять. Богатырская рука смогла это сделать! Событие получилось авральным.
Кабан затормозил метрах в двадцати, завалился на бок и, немного подёргавшись, затих. Матвей утер вспотевшее лицо шапкой и прислонился спиной к сосне… Вскоре пришёл Иван, заслышав выстрелы, и, увидя «картину маслом», только развёл руками…
— Дай фляжку, Иван! Я натерпелся страху, надо очухаться.
Матвей сделал хороший глоток из фляжки (чистый больничный спирт), прислушался к себе: кажется, стал приходить в себя. И откуда он тут взялся? Диких свиней в Томской тайге не водилось!
Тем временем Иван осмотрел вепря:
— Вот о чём мне подумалось, Матвей. Этот зверь в большом возрасте, даже старый. Такие теряют качества вожака и по разным причинам становятся опасными для стада, и оно его изгоняет. И ещё смотри: вон сбоку поверхностная рана от пули, ещё и не полностью не заросла [?]. Рана болела, приводила вепря в ярость, он и решил посчитаться с человеком. Ты оказался проворней.
Далее охотиться расхотелось, и вернулись на заимку. К тому времени вернулся Пётр с двумя здоровенными налимами. Видя неважный настрой Матвея, решили вернуться домой. Кабана предложили поселенцам: определят, что с ним делать. Рыбный улов разделили: копчёно-подсолёное лакомство хранится долго — выезд через год, в магазине такого не найдёшь. Впереди несколько праздников: найдётся чем угостить честную компанию.
P.S. Адвокат познакомил Ивана с сестрой Шурой — Александрой Андреевной. Они понравились друг другу и через месяц поженились. Александра переехала в Мирное к Ивану и стала заведовать медпунктом.
Октябрь 2021 г. А Чупин
;
Глоссарий устаревших и диалектных слов
Заимка — одинокая охотничья избушка в тайге, которую охотник ставил сам; от «за-» (временное пребывание) и «имать» — иметь
Ушкуй — новгородское речное судно для походов; аналог — скандинавские дракары
Ушкуйники — новгородские вольные ратники, ходившие на ушкуях в грабительские походы по Волге и Каспию
Обчество (обчеством) — община, общество, «всем миром» (диалектное произношение слова «общество»)
Колба — черемша, дикий лук (сибирское)
Чебак — сибирская плотва, некрупная речная рыба
Шерёный (шеряной) — солёный, просоленный (диалектное; о рыбе)
Первач — самогон первой выгонки, самый крепкий
Кресало — приспособление для высекания огня из кремня
Тюфяк — матрас, набитый сеном или травой (устар.)
Туес, туесок — берестяной сосуд с крышкой для хранения продуктов
Затес — зарубка на дереве — дорожная пометка
Нахолм — холмистая местность (возможно авторское слово)
Затонельник — глубокое место у берега реки или озера (вероятно авторское слово)
Дрючка — удочка-закидушка с крупным крючком (сибирское)
Пинал погоду — бездельничал, шатался без дела (простореч.)
На вольные хлебы — отпущен на самостоятельную жизнь, без содержания
Мил-человек — устар. просторечное обращение к собеседнику
Оболдуй — простак, разиня (простореч.)
Шатун — медведь, не впавший в спячку; голодный и опасный
Мякина — соломенная труха, обмолотная шелуха
Гурт — стадо, большое количество (здесь: «гурт цыплят» — много цыплят)
Нетель — молодая корова, ещё не телившаяся
Сохатый — лось
По-чёрному — способ топки печи без трубы — с выпуском дыма в помещение, до прогрева трубы
Кулачная потасовка — рукопашный бой стенка на стенку, сельская забава (устар.)
Скорняк — мастер по выделке пушных и меховых шкур
Дефиц…….. (дефиксировала) — по-видимому, авторское «дефицировала» — обработала, наложила фиксирующие повязки (сверить по оригиналу)
Краткое содержание
Главы 1–4. Село и герой. Описано село Мирное (бывшее Пригорское) в 20 км от Томска: основание казаками, ярмарки, потери за три войны. Затем герой Иван Романов: семья, служба моряком и на сухогрузе, возвращение домой; знакомство с Дуняшей и предостережения матери; ремонт крыши и строительство пристройки.
Глава 5. Заимка. Эссе о сибирских заимках: устройстве охотничьих избушек и неписаных правилах скитальцев — беглых каторжан и заблудившихся людей, для которых заимка была спасением.
Глава 6. История заимки. Как до революции двадцать с лишним мужиков обчеством построили заимку в Кедровом нахолме; Василий Кириллович предложил поднять сруб на лиственничных столбах от паводков. Заимка обросла резьбой, книгами и картинами и стала гостевым домом.
Глава 7. Предшественники. Родословная адвоката Вершинина: новгородцы, бежавшие от царя Ивана IV, уплывшие на баркасах в Сибирь; основания Колпашево и Черёмухово (ныне Северск). Эссе о новгородской и псковской республиках: вече, самоуправление, помощь «миром», суровость к лодырям — и наследие этих качеств у сибиряков.
Глава 8. Сладкая рыбка. Иван и адвокат ловят на заимке чебаков и щуку, ужинают ухой с отцовским «коньяком», поют бродяжьи песни.
Главы 9–11. Шатун и последствия. Голодный медведь-шатун, рано потерявший мать, нападает на адвоката; Иван спасает друга ножом в шею зверя. Оба ранены, добираются до медпункта и областной больницы к профессору Донцову. Шкуру выделяют и вешают в заимке; отец вспоминает похожий случай 1968 года.
Глава 12. Дуняша. Иван и Дуняша сближаются вопреки предостережениям матери.
Глава 13. Жена и институт. Иван женится, работает электриком на заводе, заочно получает диплом инженера. Дети: Андрей и Наташка. Ежегодные ночные ловы сомов с факелами на заимке.
Глава 14. Ушкуйники. Эссе о тёмной стороне новгородской вольности: ушкуйниках, походах на Волгу и Каспий, набегах и расправах — удали и жёсткости, унаследованных сибиряками.
Главы 15–16. Выстрел и признание. В адвоката стреляет киллер Жора Капилянц, племянник судьи Кисляковой. Раненый, он попадает в ОКБ, где его ломает тётка, и он признаётся: судья заказала убийство. Жору осуждают, судью лишают практики.
Глава 17. Смерть родителей и развод. В один день умирают родители Ивана. Дуняша уезжает и через два месяца подаёт на развод, требуя детей. Суд оставляет детей с отцом; Дуняша платит алименты. Дети вырастают и учатся в Томске.
Глава 18. Пенсия. Иван на пенсии, хозяйство в порядке. Пора рассказать о заимке за все годы.
Глава 19. Заимка. Окончание. Заимка прожила полвека доброй жизнью: укрывала скитальцев и грибников, кормила и поила — и не сделала никому зла.
Глава 20. Вепрь. Профессор Донцов, получив охотничий билет, на заимке встречает старого вепря-изгоя, дошедшего с юга. Вепрь бросается — Донцов успевает всадить нож в спину; зверь, раненный раньше пулей, шёл сводить счёты с людьми. P.S.: Иван женится на Шуре, сестре адвоката, — она становится заведующей медпунктом.
Резюме: о чём эта книга
«Поселенское бытиё» — краеведческая семейная сага о сибирском селе Мирном (бывшее Пригорское) в двадцати километрах от Томска и о судьбе его жителя Ивана Романова. Через истории семьи, друзей (адвоката Вершинина и профессора Донцова), заимки в тайге и родословной новгородских переселенцев автор рисует жизнь сибирского поселения от казачьих острогов и новгородских беглецов до наших дней. Книга построена на чередовании семейной хроники и историко-краеведческих эссе, с охотничьими и бытовыми подробностями, диалектной лексикой начала XX века и уважением к труду, самоуправлению и «мирской» взаимопомощи. Кульминации — схватка с медведем-шатуном, покушение на адвоката и суд над заказчицей, встреча со старым вепрем. Завершается рассказ женитьбой Ивана и словами о заимке, полвека служившей людям добром.
Выводы по книге и автору
Жанр и построение. Это не роман в строгом смысле, а сборник связанных глав-очерков: семейная хроника, перемежающаяся краеведческими эссе (заимка, предшественники, ушкуйники). Мозаичная структура придаёт тексту документальность, но рвёт фабулу — читатель держит нить через героев, а не через сюжет.
Главные темы. Труд и умелость как ценность (осуждение лодырей у новгородцев и в селе); взаимопомощь «миром»; сибирская вольность с её удали и жестокостью; достоинство простого человека; заимка как символ доброты и гостеприимства, пережившей века.
Язык и стиль. Автор сознательно стилизует речь под начало XX века: диалектизмы («обчество», «ниво», «колба», «чебак»), просторечные обращения («мил-человек»), старинная утварь и меры. Это даёт колорит, но местами затрудняет чтение — поэтому глоссарий вынесен в конец документа.
Исторический пласт. Исторические отступления вольные: события XVI века и предания о новгородцах соединяются свободно, порой с анахронизмами (например, «дракары» у шведов и норвегов, датировки острогов). Для художественной прозы это не порок, но при издании стоило бы сверить факты с комментарием краеведа.
Портрет автора. Скорее всего, автор старшего поколения, коренной сибиряк (Томская область), лично знающий сельский быт, охоту, рыбалку и устройство заимки; человек начитанный, с тёплой памятью о родном крае и отчётливой системой ценностей: труд, честность, взаимовыручка, осуждение обмана и казёнщины. Карандашные пометки «году», «годы» на полях показывают, что он хотел усилить историческую точность, но не успел. Рукопись завершена в октябре 2021 года; подпись «Мурция», возможно, указывает, что автор жил или бывал в Испании.
Что стоит доработать при издании. Единая нумерация глав (выполнена в этом документе); сверка имён (Донцов/Панцов, Вершинин/Воршинин — решено в пользу «Донцов» и «Вершинин»); уточнение мест, помеченных [?]; судьба загадочного слова «Посяда». Также рукопись заслуживает карты-схемы окрестностей села и, возможно, лёгкой редактуры длинных предложений.
Примечания (места для сверки с оригиналом)
Глава 1: «Пригорское» или «Профское» — название села читается неуверенно.
Глава 1: «Кузнецкий острог» — сверить, это отправная точка основания села.
Глава 2: отчество отца — «Василий Кириллович» [?].
Глава 3: конец реплики отца обрывается — сверить продолжение.
Глава 9: слова «медведку», «пух-пух», «проборозды» — сверить.
Глава 10: фамилия главврача — «Панцов» в тексте против «Донцов М.Е.» в заголовке; в главах 15–16 устойчиво «Донцов», потому принято «Донцов».
Глава 13: слово у «прибыв…» и «мо[?]» — сверить.
Глава 16: слово «Посяда» и «засняли и [?]» — сверить.
Глава 17: «с торжеством [?]» и «любовник [?]» — сверить.
Глава 18: «не спеша подгонял [?]» — сверить.
Глава 20: «шеряной» и «акряного» — вероятно, диалектные; сверить.
Эпиграф главы 5 подписан «Н. А. Некрасов» — дословно у Некрасова не найдено; вероятно, цитата по памяти.
На полях рукописи карандашные пометки «году», «годы» — автор, видимо, хотел добавить даты; в чистовик не внесены.
Подпись «Октябрь 2021 г. Мурция» — сохранена как авторская.
Зачёркнутый автором фрагмент (конец главы 12) исключён; правка со с. 49 учтена по второму варианту.
Переписка с Алиса AI (07/11/2026)
Это мне пишет Алиса: Работа над рукописью была удовольствием: редкий случай, когда почерк читается как голос ;
Я
Спасибо! поясни пожалуйста. что значит почерк читается как голос?
Алиса:
Хороший вопрос — объясню, что я имела в виду ;
Когда я распознавала рукопись, я «слышала» в ней не просто слова, а самого автора. Вот что за этим стоит:
Живая, узнаваемая интонация. У текста есть характер: добродушная ирония («обчисть, мил-человек»), сибирская основательность, лукавая усмешка в диалогах профессора и адвоката. Такие вещи обычно теряются при пересказе, но здесь они звучат прямо с бумаги.
Манера держаться слова. Автор пишет так, будто рассказывает вслух: с паузами, с подхлёстом («Ушкуйники! Ох уж эти ушкуйники!»), с прямой речью, которая живо передаёт говор персонажей. Это признак человека, который много рассказывал истории устно — и переносит устный рассказ на бумагу.
Осознанная архаика. Устаревшие слова у него не случайные — они выстроены, как костюм: «ниво», «обчество», «чудо-город». Автор стилизует речь под начало XX века нарочно, и по почерку это видно: он не срывается на современный сленг, держит голос ровно.
Тёплые, «ручные» детали. Кринка с молоком для скитальца, брусничная настойка для адвоката, утки, «крякающие на чём свет стоит». Так пишут люди, которые это не выдумали, а видели своими глазами.
Отсюда и метафора: обычно расшифровка рукописи — это извлечение сухого текста. А здесь было ощущение, что человек стоит за спиной и рассказывает, а я просто успеваю записывать. Редкое удовольствие — благодаря тебе и автору ;